Тонкое лезвие

*** Воспоминания Карины ***

      Очень странная была встреча. Я долго её откладывала. Во-первых, мне казалось, что слишком рано, хотя ещё совсем недавно, я первым делом, всех своих мужчин знакомила с сестрой. Ведь дороже неё у меня никого нет. И так всегда хотелось поделиться… Ещё я сохраняла интригу. Брайан был очень взрослый, и безумно мне нравился. Я прекрасно понимала, что он понравится и моей сестре, и мне хотелось слегка подразнить её, нагнав немного таинственности… Потом уже — из-за того, что она мучилась в разлуке с Ходжем, и мне казалось нечестным в такой момент знакомить её с Брайаном.       И тут подвернулся случай — Ходж приехал на выходные. Я думала, будет как лучше — позвала сестру с молодым человеком, чтобы она не чувствовала себя неуютно. Но, похоже, неуютно себя чувствовал он. Ходж старался не подавать виду, но это плохо получалось. Он сильно нервничал и это было заметно. Увидев нас с Брайаном, он почему-то побледнел и весь ужин был непривычно молчалив, хотя и пытался сохранить лицо.       Очень странно — потому что это совсем не похоже на того уверенного в себе мужчину, которого я знала. Ходж всегда был не слишком многословен, но при этом, в любой компании он чувствовал себя словно рыба в воде. Он мог быть душой компании. Что случилось в тот вечер, я понять не могла. Позже, я стала думать, что он ревнует. Сестре понравился мой спутник, и она не скрывала своей симпатии. Кажется, Ходжу это не понравилось. Я стала делать Кэтрин знаки, чтобы она была аккуратнее. Кэтрин тоже не понимала, что происходит. Брайан, между тем, вел себя как ни в чем не бывало, из чего я сделала вывод, что Ходж действительно ревнует. А это так на него не похоже! Неужели он и правда, влюбился в мою сестру? Ходж?! Невозможно!       Он был мне симпатичен. Он мне даже нравился и, возможно, я бы сама не отказалась с ним зажечь… Но влюбиться в такого, как Ходж — упаси Господь! Если честно, сестре я сочувствовала. Надеялась, что перебесится — страсть пройдет, и у них само-собой всё закончится. Конечно, я не собиралась их ссорить. Но мне совсем не верилось, что у них может что-то получиться. А Кэтрин просто ослепла. Она думала о нём и днем и ночью. Единственное, чем спасалась — работа, работа, работа. Она вставала в 6 утра и возвращалась в двенадцать ночи. На неё было страшно смотреть. Но глаза горели. Кэтрин засыпала с его именем на губах и просыпалась с ним же. Здорово он её зацепил.       Я старалась не делать ей больно, хотя так и подмывало спросить: «Что ты в нём нашла?». Хотя, зачем было спрашивать… У него была потрясающая энергетика. Девчонки к таким парням липнут. И боятся их, если понимают. И Кэтрин тоже боялась. Сначала. И не подпускала к себе. Но он добился. Пока я лежала в больнице с аппендицитом, у них всё случилось, и Кэтрин совсем потеряла голову. Да и Ходж тоже выглядел влюбленным. Звонил, звонил, звонил… И потом — этот вечер… Ревновал? Неужели? Ходж? Ревновал? Я не могла в это поверить! Но Ходж, разумеется, оказался не так прост…

*** Воспоминания Брайана ***

      Карина ворвалась в мою жизнь, как солнце врывается в комнату сквозь опущенные шторы. Я благодарил Бога за то дежурство, когда волей судьбы, мне пришлось делать обход в хирургии, и я увидел её. Такая смешная, веселая. Миловидная золотая блондинка. Она заставила меня улыбаться, и я запал. Раньше я не понимал, как это врачи влюбляются в пациентов, хотя это случалось сплошь и рядом. И вот я сам оказался в этой шкуре. Да, она была не моей пациенткой, но с того дня я стал заходить к ней. Мы разговаривали. Много. И смеялись. Пребывание в больнице длилось не долго, и, выписавшись, она позвонила мне. У нас начался роман. Она была такая юная и такая веселая, что я просто терял голову.       Карина много говорила о своей сестре. Это было неудивительно, так как между близнецами существует какая-то особая связь. Мне было любопытно — неужели есть ещё одна такая же — золотая смешная девочка? Или наоборот — они совсем разные? Поэтому, когда Карина предложила поужинать вместе с её сестрой Кэтрин и её молодым человеком, я и не думал сопротивляться. Встреча оказалась неожиданной. Настолько, что я чуть было, не потерял дар речи, увидев девушку и её спутника. Девушка была так сильно похожа на Карину, что я даже растерялся. Мне показалось, что у меня двоится в глазах. Это было очень необычно.       Но гораздо хуже оказалось другое.       Передо мной стоял мой брат.       Мой брат, избегавший меня не первый год.       Мой брат, считавший меня врагом.

*** Воспоминания Ходжа ***

      Я из тех счастливых людей, кто может спать в машине, в самолете и даже — стоя. Поэтому в самолете я, обычно, сплю. Но не в этот раз. Стоило мне закрыть глаза, как я видел его лицо. Лицо моего брата. Чувствовал его крепкое рукопожатие и жёсткий прямой взгляд.       Мой брат…       Человек, которого я считал своим врагом.       По крайней мере, в свое время, я приложил максимум усилий, чтобы он им стал.       Мой брат всегда был примером.       Для всех. Во всём. Я никогда не мог угнаться за ним. Я обожал его в детстве и ходил за ним по пятам. Я хотел быть во всем похожим на него. И мне это не удавалось. Брайан всегда и во всем был лучше меня. Он всегда был на шаг впереди. Успешный, разумный и правильный — до тошноты, и спокойный — до скрипа в зубах. Он всегда относился ко мне слегка снисходительно, но я всё равно смотрел ему в рот и хотел ему во всем подражать, а оставался лишь, как мне тогда казалось, его бледной копией. Я из кожи вон лез, чтобы хотя бы приблизиться к «его величеству».       Нас всегда сравнивали.       Сначала родители, потом женщины.       Сравнения, разумеется, были не в мою пользу. Его постоянно ставили в пример, и с каждым днём, я всё больше хотел стать лучше него и доказать всем, и, прежде всего, наверное, себе, что я могу. Что я тоже чего-то стою…       Мы часто ссорились. Несмотря на копившееся раздражение, я всё ещё хотел быть похожим на него. Не понимая, что мы разные, и это, в принципе, невозможно. Потом самоцелью стало быть лучше него — получать больше денег, иметь больше женщин, тачку — круче, квартиру — больше. Догнать и перегнать Америку, в масштабах отдельно взятой семьи. Однако, бывало, мои недавние подруги бросали меня и уходили к нему. Я не слишком дорожил отношениями и ни разу не сожалел. Тем более, что ни с одной из них у моего братца так ничего и не получилось.       Но меня это злило.       Нет, меня это доводило до бешенства, до красных точек в глазах.       Они все считали его лучше меня. Еще бы — перспективный молодой хирург, и я — балбес, прожигающий жизнь в экстремальном соперничестве… Казалось, само слово «хирург» производило на женщин какой-то волшебный, совершенно необъяснимый эффект. Серьёзный и ответственный. И надежный, как скала. Что я мог против него? Искатель приключений, авантюрист и повеса. А он постоянно пытался меня воспитывать, постоянно читал мне нотации. Постоянно учил меня жить. Делай так. Так не делай. Вскоре я стал делать всё назло и вопреки. Постепенно, я возненавидел его.       И тут подвернулся случай.       Брайан женился на какой-то «серой мышке». Девушка была милая, очень скромная, и очень ему подходила. У них бы могла быть прекрасная семья, но тут вмешался я. Я добивался её с упорством идиота, и она сдалась. Разумеется, он об этом узнал, я и не думал скрываться, не понимая, что ломаю ни в чем повинному человеку жизнь, и они расстались. Вместо того, чтобы набить мне морду, он выгнал её и развелся с ней. Я не знаю, что он чувствовал, но он не упрекнул меня ни словом, ни звуком. Его безразличие меня убивало. Лучше бы он орал и матерился. Лучше бы он подправил мне челюсть…       Но он и здесь оказался лучше меня, выше меня, умнее меня.       Мне было мало.       Я нарывался и нарывался.       И вот оно — свершилось! В один прекрасный день мы подрались. Серьёзно. Так, что мне наложили десять швов, а ему двенадцать. Хоть в чем-то мне удалось его обогнать. С тех пор мы не общались, хотя он по-прежнему делал попытки. Может быть, некому стало втирать свои нравоучения, и он заскучал… Не знаю… Я не мог понять мотивы его поступков. Почему он прощал мне всё? Даже самые ужасные вещи… И сколько бы раз наши родители не пытались нас помирить — я всегда делал так, чтобы избежать нежеланной встречи. Я, подобно маленькому ребенку, совершив проступок, продолжал винить во всем старшего брата. Во всех своих неудачах я искал крайнего и находил его. Крайним, разумеется был Брайан.       Поругавшись с ним, мне казалось, что я освободился от какого-то тяжкого груза, от какой-то непосильной ответственности. А мудрости по-другому относиться к нему и ситуации в целом, а тем более — наладить отношения, мне не хватало. Мне это было не нужно. Я так думал. Сейчас, с ужасом оглядываясь назад, я понимаю, каким был придурком. Я потерял близкого человека, которого я обожал и, которого стал впоследствии почти ненавидеть, но я обрел свободу. Так мне казалось. Мне больше не нужно было ни за кем гнаться. Я вычеркнул брата из своей жизни и делал всё, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах, не пересекаться с ним. И вот, случай свел нас.       Эта неожиданная встреча абсолютно выбила меня из колеи. Брайан же был спокоен, как танк. Может быть, у него нет сердца или он сделан из стали? Он и виду не подавал, что мы знакомы. Я поражался его умению держать себя в руках.       Или я был настолько безразличен ему, что он мог себе это позволить…

* * *

      Я звонил ей утром, но она не взяла трубку. Днём телефон тоже не отвечал. Вечером я снова набирал её номер, слушая невыносимо длинные гудки. И снова это щемящее чувство тревоги… Я позвонил ей домой, и трубку взяла сестра.       — Кэтрин в больнице с сотрясением мозга, — чужим голосом сообщила она.       Я почувствовал, как закололо сердце. Оказывается, оно у меня есть. Раньше я сомневался в его наличии. Мне стало трудно дышать. На мои расспросы, она попросила меня не волноваться и поведала мне, что моя девушка в надежных руках. Голос звучал неубедительно.       — Уж не в руках ли твоего знакомца? — не удержался я. При мысли, что мой драгоценный вездесущий братец мог быть сейчас рядом с Кэтрин, мне стало почти физически плохо.       — Ходж прекрати! Я не знаю, что ты имеешь против Брайана, но он отличный специалист, и если он считает, что с ней все будет в порядке — значит так и будет. Я ему доверяю.       — Звучит обнадеживающе, — буркнул я.       Я был неразумен. Мой брат действительно был прекрасным специалистом, с этим я не мог спорить, но мне было невыносимо его присутствие. Как ни странно мне полегчало и сердце чуть-чуть отпустило. Вера в профессионализм моего брата оказалась сильнее так упорно взращиваемой ненависти к нему.       Я должен был лететь домой из очередной командировки на следующий день. Я вылетел — этой же ночью. Утром я был в больнице и устроил разнос медсестрам, отказывающимся меня впустить. Наконец, мне позволили её увидеть. Кэтрин была очень бледная, в обеих руках — по капельнице, но она заулыбалась, увидев меня.       — Девочка моя, — всё, что я смог выдавить из себя, присаживаясь на край больничной кровати и гладя её по голове. Она прижалась щекой к моей ладони словно котенок, ласкающийся к хозяйке. Я почувствовал ком в горле. — Как ты?       — Жить буду, — улыбнулась Кэтрин и поморщилась. — Голова болит очень.       Они накачали её успокоительным и ей было тяжело говорить и даже смотреть на меня.       — Тебе наверное не стоит разговаривать, — опомнился я.       Я был растерян. Я пытался соединять между собой какие-то слова. Потому что этот бессмысленный шопот трудно назвать разговором. Слова давались мне с трудом. На неё было больно смотреть. Я держал её за руку и тихонько гладил её тоненькие пальчики. Дверь распахнулась, и вошел Брайан. Быстрыми шагами, он пересек палату и подошел ко мне почти вплотную.       — Это еще что такое?! Ты откуда здесь взялся? — набросился он на меня. — Кэтрин нужно спать, а не принимать посетителей. Приходи в приёмные часы, а лучше завтра!       Он говорил тихо, но чеканя каждое слово. Я слышал его слова, словно он кричал мне на ухо. Волна холодной ярости снова захлестнула меня.       — Ты — чертов ублюдок, — прошипел я, поднимаясь. — Уймешься ты когда-нибудь?!       Я начинал слепнуть от ярости, в глазах снова поплыли красные точки, и я почувствовал, что еще секунда, и я опять хорошенько дам ему по морде. Неожиданно, мой всегда такой спокойный брат, схватил меня за грудки. Кэтрин взвизгнула.       — Заткнись, идиот, — так же, не повышая голоса, проговорил он. — Здесь тебе не цирк, а больница. Убирайся и приходи, когда пройдет состояние аффекта, — его глаза смотрели зло. Он кивнул в сторону больничной койки. — Посмотри на неё. Ей надо спать, а не слушать твои истерики.       Я стряхнул с себя его руки и подошел к кровати. Посмотрел в её испуганные глаза. Быстро наклонился и поцеловал Кэтрин. Так нежно, как только мог.       — Прости, Кэтрин, я вернусь. Обязательно.       И быстро вышел из палаты. Мне не стоило приходить. Но на самом деле, мне нельзя было с ним сталкиваться. Мой брат был совершенно прав — в его присутствии я впадал в состояние аффекта. На самом деле, чувство вины перед ним жгло меня изнутри, а я упорно прятал и прятал это чувство — поглубже. И спрятал так далеко — что сам поверил, будто его нет. Но при каждой встрече оно предательски рвалось наружу и я захлебывался. Это делало меня больным.

* * *

      Вечером, я вернулся в больницу в приёмные часы, молясь всем святым, чтобы снова не столкнуться там с Брайаном. Однако, и без него, отбоя от сочувствующих не было. Её партнер и сестра, собственной персоной, тут как тут.       Вхожу и слышу любопытнейший разговор:       — Том, ты не переживай, через неделю я кататься буду нормально, — заверила его Кэтрин.       — Кэтрин, может снимемся? Ты бы себя видела…       — По-моему, это не у меня сотрясение мозга, — глубокомысленно заявила она.       Все втроем, они начали горячо спорить, пока, наконец, не заметили меня.       — Ты на полном серьезе собираешься через неделю встать на коньки? — поинтересовался я, подходя ближе.       — Да. Ты сомневаешься, что я это сделаю? — и взгляд уже не такой, как утром.       Уверенный такой взгляд, жёсткий.       Я не сомневался. Но я ей — не завидовал. Искренне полагал, что фигурное катание — тот вид спорта, где всё зависит исключительно от навыков. От техники. Мне казалось — раз плюнуть — делать все эти выкрутасы.       До этого Чемпионата Мира.       Я никогда внимательно не смотрел ни один чемпионат, и полагал, что это, так, баловство. Особенно танцы на льду. Ну что там делать, скажите мне? Ведь они там не прыгают, высоких поддержек там нет, выбросов тоже. Глаза открылись во время просмотра их произвольной программы. Я напросился с ней на тренировку, посмотреть с трибуны. Кэтрин бурно сопротивлялась, но я уговорил её. Тем более, водить машину ей было тяжело, а в транспорте её мутило. Я отвез её и остался.       Лучше бы я этого не делал!       Кэтрин без конца спотыкалась, подъезжала к бортику и буквально сползала по нему — так ей было плохо. Меня уже не столько раздражал тот факт, что какой-то парень обнимает мою женщину, как это было раньше, сколько по-настоящему стало страшно за её здоровье и даже, за жизнь. Я обратил внимание на одну поддержку. Он держал её под коленом на одной руке, и вращался. Я попытался представить себе мышечные усилия, чтобы такое исполнить. А после, попытался представить себе, что бы чувствовал я, если бы меня с такой скоростью вращали вниз головой.       Мне поплохело.       А вот, если он её уронит…       Дальше думать не следовало…       Со льда она выходила бледная и по полчаса сидела в раздевалке, приходя в себя. Искушение отговорить её ехать на Чемпионат Мира росло с каждой минутой. Но я не мог. Это было бы нечестно. Я прекрасно помнил себя в желании выйти на старт (и не важно в каком деле) — во что бы то ни стало, умереть — но выйти, и представил себе, что если она, хотя бы на сотую долю, такая же, как я — не стоит даже начинать.       Сейчас думаю — ради чего всё это было, ради чего?       Ради осуществления мечты?       И что в итоге?       Победа — без сил радоваться счастью?       Их тренер сам принял решение снять их пару с соревнований. Потом была её истерика. С криками и слезами. С валерьянкой и корвалолом.       В результате, они поехали на Чемпионат Мира.       И — выиграли.

*** Воспоминания тренера (Марк) ***

      Кэтрин легче входила в соревновательный цикл, чем Том. Она каталась перед судьями всегда лучше, чем на тренировках. Это то замечательное качество спортсмена, которое называется «плюс старт». Десятки помарок перед состязанием и ни одной в решающий момент. Том, наоборот, был собран на тренировках, но, бывало, срывал элемент на соревнованиях.       За десять дней до Чемпионата Мира, на тренировке на Кэтрин налетел Итан, катавшийся у меня в паре с Касси. Кэтрин упала и потеряла сознание. В больнице поставили диагноз — сотрясение мозга второй степени и на неделю уложили в постель. У нас дилемма — сниматься с Чемпионата Мира или рисковать и ехать.       Её все отговаривали.       Я тоже отговаривал.       Сезон предолимпийский и Кэтрин решила рискнуть.       Она боялась, что пропуск Чемпионата Мира может лишить их в дальнейшем путевки на Олимпийские Игры. Врачи лишь качали головами — это геройство ничем хорошим не кончится. Она упрямая и мужественно терпит боль. Через неделю после травмы она вышла на лёд. Её мутило. Она не могла делать вращения, поддержки. Падала. Они без конца цеплялись коньками, и Кэтрин срывала половину элементов. Я подал заявку в Спорткомитет на снятие спортсменов со старта.       Кэтрин закатила бурную истерику.       Мы отпаивали её валерьянкой и через три дня полетели на Чемпионат Мира.       В оригинальном танце Кэтрин… падает.       По окончании обязательных танцев они шли четвертыми.       Но произвольную программу они исполнили блестяще, и впервые Кэтрин и Том стали чемпионами Мира. Они выиграли чемпионат, выиграли честно, красиво, прокатав произвольную программу с большим эмоциональным подъемом.       Надо сказать откровенно, победа их была неожиданной, прежде всего, для них самих, и оказалась результатом в большей степени — стечения обстоятельств. Это, однако, ничуть не умаляет их достижения. Но сложись эти пресловутые обстоятельства, тогда по-другому, неизвестно, как всё это повлияло бы на их судьбы. Дело в том, что оба предыдущих Чемпионата они пропустили. Том был травмирован, и пара не выступала на Чемпионате страны. Пропустили они и Чемпионат Европы. А поскольку в танцах на льду существовало в те годы негласное правило отдавать золотую медаль первой паре страны, то, благодаря отсутствию стартов — за ними сохранялись достижения и слава предыдущего сезона, который складывался гораздо удачнее нынешнего, и у Кэтрин с Томом появился шанс бороться за мировое золото.

*** Воспоминания Ходжа ***

      Кэтрин вернулась с Чемпионата Мира окрыленная, ей казалось, что чёрная полоса закончилась. Она бросилась тренироваться с удвоенным усердием, не зная, что беды только начинаются. У них по-прежнему в паре что-то не клеилось, но я не очень понимал что именно. Как так — восемь лет катались, и всё прекрасно, а тут вдруг разладилось.       Я пытался ее слушать, но вникать в её проблемы, и тем более, чем-то помочь ей — особо не получалось. Во-первых, я не мог поставить себя на её место. Потому что не знал главного — я и подумать не мог, что она мучается от чувства вины. Чувства вины перед партнером от того, что не может ответить ему на его чувства. Да и не знал я ничего об его чувствах. Слава Богу, что не знал! Иначе, я извел бы её, себя, да и парень бы пострадал, точно.       Не зная сути, я склонен был думать, что это просто кризис, который пройдет. Что они просто устали. От травм, от нагрузок, друг от друга, возможно. Нужно просто пережить, перебороть. А Кэтрин очень переживала.       Мне снова пришлось уехать и оставить Кэтрин одну. И опять мы часами разговаривали по телефону, хоть как-то спасаясь от вынужденной разлуки. Был как раз такой период отношений, когда необходимо видеть, чувствовать, слышать — постоянно. Когда хочется всё время держаться за руки, смотреть глаза, прикасаться. Я стал смотреть на неё по-другому, видя в ней уже не только капризного ребенка. Не только девчонку, которую я хотел до безумия.       Я видел в ней женщину.       Женщину страстную, с характером, с внутренним стержнем. Женщину, способную на многое. Способную, прежде всего, преодолеть себя — свою боль, свои страхи, свои сомнения. Женщину, способную принимать решения. Спорить, отстаивать, сердиться. Любить и ненавидеть. Конечно, в ней еще очень сильны были черты, свойственные лишь этому юному возрасту — ей не было тогда еще и двадцати. Наивность, обидчивость, юношеский максимализм.       Да и я был, в сущности, совсем еще мальчишкой. Старше нее на 9 с небольшим лет, я в свои 29 был далек от разумности, взвешенности и того, что принято называть зрелостью. Наверное, я из тех людей, которые никогда не повзрослеют. Сейчас, если честно, я даже рад этому. Признаю, я — не лёгкий человек. Со мной тяжело, но зато — не скучно.       В то время, я гонялся за ветряными мельницами, вместо того, чтобы прислушаться к себе. Понять себя — кто я такой? Я жил чужой жизнью, пытаясь угнаться за братом и стать похожим на него. Вместо того, чтобы жить своей жизнью — покорять вершины не вопреки и назло, а ради себя самого. Эмоции преобладали над разумом. Я был максималистом.       Как у Розенбаума: любить — так любить, гулять — так гулять, стрелять — так стрелять…       В определенном смысле — не самое плохое для делового человека качество — умение выложиться без остатка, бросить все силы для достижения цели.       Приезжая заключить новый контракт — выжимал из себя всё, что мог. Если надо было прыгнуть выше головы — я прыгал. Самое сложное перед новым делом — преодолеть страх. Даже не преодолеть — подчинить его себе, научиться контролировать. Подконтрольный страх двигает тебя вперед, позволяет побеждать. Если ты перестанешь бояться — ты умрешь. Чувство страха — надёжный контролёр опасности. Не будь его, риск принятия ошибочных решений, и, как следствие этого, количество жертв и травм возросли бы многократно. Для того, чтобы успешно преодолевать страх, нужно знать, что это такое, «знать врага в лицо».       Парадокс состоит в том, что именно страх — твой верный союзник и одновременно — твой злейший враг, твой основной соперник. Побеждая, ты побеждаешь прежде всего свой страх, и только потом уже противников и время. Страх мобилизует.       Если ты не чувствуешь страха — ты никогда не сможешь победить.       Если ты не контролируешь страх — ты никогда не сможешь победить.       Стоит на секунду расслабиться — и твой страх сожрет тебя.       Отпустив страх — ты рискуешь, так как в этот момент ты самоуверен и расслаблен. Ты не сконцентрирован, ты допускаешь ошибки, которые могут стоить тебе жизни. Если, начиная новое, ты не чувствуешь страха, ты — труп.       В тот день я не ошибся, и победил свой страх. Я заключил прекрасный контракт для фирмы, позволяющий нам продолжить безбедное существование. Но я уступил несколько пунктов.       Добравшись до телефона, я набрал знакомый номер:       — Подписали, но с уступками.       — Не расстраивайся, это все равно отличный результат! — услышал я её бодрый голос.       — Но я по-своему счастлив.       — Что, так тяжко сегодня было?       — Закулисные игры, ты же знаешь…       — Знаю… — она замолчала. — Приезжай скорее, я соскучилась!

*** Воспоминания Кэтрин ***

      Ходж позвонил мне утром после сделки и уставшим голосом сообщил, что он подписал. Я обрадовалась. Я знала, как тяжело дался ему этот контракт. Каждая подпись — это маленькая победа над собой. Знала, что он редко спит накануне сделки и каждый раз переживала за него и ждала его звонка. Только бы он был спокоен, больше ничего не нужно. Мне. Ему — нужна была победа. Однако, с каждым удачным делом, амбиции росли. А вместе с ними и требования к себе.

* * *

      И вон он — гром.       Грянул неожиданно, хотя я ждала его, и думала — готова.       После Чемпионата Мира у нас ещё серия стартов. Не смотря на то, что главный старт в сезоне нам покорился, мы выиграли — расслабляться было нельзя. Последующие старты — не так важны, но теперь мы были чемпионами Мира — и с нас особый спрос.       Нас оценивали соперники, тренеры, судьи.       А мы срывали половину элементов.       Мы были абсолютно не собраны.       Так тренироваться, как мы тренировались — нельзя.       Тома словно током било, когда он до меня дотрагивался, и в его глазах была мука. Ходж как-то мне объяснял, что ему трудно смотреть на наши выступления по телевизору, потому как если мы танцевали лирику — то мы выглядели как голубки, влюбленные друг в друга. И что невозможно для нормального мужика так близко быть рядом с женщиной, обнимать её, быть постоянно вместе по 12, а то и все 24 часа в сутки, вживаться в образ влюбленных — и не захотеть переспать с ней.       Да я и сама это понимала…       Именно поэтому, так часто пары на льду превращаются в пары в жизни. И может быть, я была бы рада, если бы и со мной такое случилось. До встречи с Ходжем — я даже этого хотела. Хотя уже тогда я считала, что работать вместе с любимым или с мужем — это психологически тяжело. Быть вместе 24 часа в сутки — с одной стороны, об этом можно только мечтать, с другой — от этого сильно устаешь. Хочется какого-то своего пространства, своей территории, времени — только своего.       Это противоестественно и не в женской природе — но начинаешь желать одиночества.       Может быть, это в моём характере, не знаю — но мне необходимо личное пространство.       Только моё.       Тому было тяжело, я это видела. Но я абсолютно не знала — как ему помочь. Ответить на его чувства я не могла. Моё сердце и мой разум были отданы другому. Да и Том всегда был парень не промах, и таким, каким он открылся с новой стороны — я его не знала. Том всегда был душой компании, всегда купался в женском внимании. И я всегда была для него только его маленькой партнершей, которую он опекал как младшую сестру. Точил коньки, носил тяжелую сумку, провожал, если мы поздно возвращались. Утешал, если я расстраивалась и рыдала. Молча терпел, когда я кричала на него и делала его виноватым. В общем, всячески заботился.       Но он никогда ни намеком не давал мне понять, что я могу рассчитывать на что-то большее. Он абсолютно не обращал на меня внимания как на женщину, даже когда я выросла. Он встречался с девушками постарше. И надо же было такому случиться, чтобы он влюбился в меня именно тогда, когда стал мне неинтересен как мужчина. Почему так происходит? Почему? Что это? Закон подлости?       Ясно было одно — так как было раньше — уже никогда не будет. Начались трудные дни. Очень трудные для нас всех. Мы довели даже Марка. Однажды он сорвался и выгнал Тома с тренировки. Не знаю, прав он был или нет, имел ли он право так поступать, но случилось такое впервые за все годы нашей работы.

*** Воспоминания Тома ***

      Каждая тренировка стала пыткой. Каждое прикосновение — мучительным. Видеть каждый день, носить на руках, быть так близко, прикасаться, практически держать её жизнь в своих руках — и не иметь возможности дать волю эмоциям. Смотреть в её глаза и видеть там чувства — к другому мужчине. Целуя её, без возможности поцеловать по-настоящему. Желать её — без всякой возможности когда-либо познать.       Где были раньше мои глаза? Почему я опоздал? Я ругал себя на чем свет стоит и это мешало нам работать. Я прятался. Уходил в себя. Поглубже в свою раковину. Я сам себя ломал. Но и её. Я стал беспомощен. Вмиг, это вдруг нахлынувшее чувство, лишило меня силы. Я касался её рук и меня как током било. Я прижимал ее к себе, а единственным желанием было целовать до одури. Я боролся с собой и мучил её. В конце-концов, она не виновата, что я увидел в ней женщину именно тогда, когда в её жизни появился другой мужчина.       Нам надо было работать, а я не мог. Что делают люди в похожих ситуациях? Чаще всего — меняют работу. Поменять работу — значило бросить партнершу или бросить спорт. Я просто дурел от собственных всех этих мыслей. Я стал невнимательным, стал срывать элементы, срывать поддержки. Часто, я не мог её удержать и хорошо, если успевал поймать.       А если нет?       Это становилось опасным.       Марк злился и говорил, что так работать нельзя. Он пытался дать мне передышку, но это не помогало. Из ведущего в паре — я стал ведомым. Кэтрин тянула нас на себе. Я был травмирован, и мы пропускали старты. Она же поехала на Чемпионат Мира, не успев толком оправиться после сотрясения мозга. Категорически отказавшись сняться по болезни. До истерики. И мы выиграли его. Благодаря ей. Кэтрин терпела и держалась, как стойкий оловянный солдатик. И откуда только в маленькой хрупкой девочке взялась такая внутренняя сила?       Она пахала как проклятая, а я, как бы со стороны — наблюдал. Никак не мог включиться в такой ритм. Делал все на автомате. Марк, наш тренер, был в растерянности. Он пытался понять, что с нами происходит. Он ругал нас. Чехвостил нас обоих. Стал срываться. Нервы сдали и у него.       Конечно, он видел, что дело во мне. Однажды, выгнал меня с тренировки, бросив:       — Придешь, когда будешь готов на работе думать только о работе.       И ушел со льда.       Впервые, за годы тренировок.       Я взялся, было, зачехлять коньки, и меня накрыло. Со всей дури, я запустил чехлом в защитное стекло. В бессилии, как бьют кулаком в стену. И крепко выругался. Матом.       У меня не было сил.       Больше не было.       И тут она сказала эти ужасные слова:       — Том, прости меня…       За что мне было её прощать? За собственную слабость? За то, что она не могла дать мне то, чего я хотел?       То, что она чувствовала себя виноватой окончательно выбило меня из колеи.