Тонкое лезвие

*** Воспоминания Кэтрин ***

      «Мне очень жаль с ней расставаться, но я вынуждена признать, что она танцорша».       Когда-то эти слова, сказанные первым тренером моим родителям, решили мою судьбу. Я задумалась. Этот танец — просто набор движений на льду, попытка импровизации… Всё, что произошло потом — было очень неожиданно. Я просто разогревалась, катаясь в своё удовольствие. Сегодня на катке был и Сэм. Наши родители дружили, мы ездили на одни сборы. Он был нам с Кариной как сводный брат. Он без труда подстроился под мой ритм. Парникам всегда легче уловить. Мы сделали несколько простых цепочек. Я наблюдала за движениями Сэма, как бы со стороны, чувствуя его сильные руки, уверенно поддерживающие меня. И тут же поймала себя на мысли, что мне не хватало именно такого партнера.       И тут же отогнала подальше эту мысль.       Мысль вернулась.       Именно такого.       «Чёрт!» Это была шутка. Это было от скуки. Но это было то самое ОНО. Вернее, ОН. Мне стало немного не по себе. Я вывернулась и подъехала к бортику. Сэм последовал за мной.       — Дорогой, ты никогда не задумывался о том, что ты делаешь в жизни что-то не то? — осторожно поинтересовалась я.       — В каком смысле, Кэт? Я не очень настроен разгадывать ребусы, — он был страшно недоволен.       Я закинула ногу на бортик и потянулась.       — В том смысле, что может быть имеет смысл сменить вид?       Сэм очень странным и долгим взглядом посмотрел на меня.       — На одиночное катание?       — На спортивные танцы.       Брови его мгновенно взлетели вверх. Он расхохотался.       — Дорогая, ты опоздала лет на десять со своей гениальной идеей.       — Сэм… Никогда не поздно, поверь мне. С твоим скольжением, вращениями — никогда не поздно!       — Кэт, это самая бредовая мысль, которую я когда-либо слышал в своей жизни, — он притянул к себе мою голову и снисходительно поцеловал в висок.       — Мне очень жаль с ней расставаться, но я вынуждена признать, что она танцорша, — задумчиво произнесла я, глядя куда-то мимо него.       — Что? — не понял он.       — Так мне сказала мой первый тренер восемь лет назад и передала меня в танцы. А твой тренер просто просмотрел. Неужели тебе не жаль собственного времени и сил на покорение какой-то призрачной вершины, которая никогда тебе не покорится. Никогда. Просто потому, что это не твоё. Помаявшись ещё немного, а может быть много времени, ты просто бросишь. Неужели ты не понимаешь, что сейчас в парном катании никому не нужны твои скольжения, вращения и артистизм, если ты не прыгаешь все тройные? А в одиночном, без четверных вообще делать нечего. Ты думаешь, если ты не прыгал их в 20 лет, то сейчас ты сможешь? Давай хотя бы попробуем. Давай хотя бы покажемся…       — Кэт, нет! — Сэм отрицательно помотал головой. — Я знаю, когда тобой движет жажда деятельности. Нет, нет и ещё раз НЕТ!!! — он задумался. — Что за бред? В спортивные танцы…       Уже потом, он признался мне, что я была права, и чёрт возьми — как права. Мысли об окончании спортивной карьеры давно посещали его. Уже давно его преследовало ощущение, что он стучится в закрытую дверь. И от этой двери ключ навсегда потерян. Её никогда не откроют. С тех пор как месяц назад распалась их пара, он не мог найти партнёршу. Да, наверное, не слишком искал, так как чувствовал, что всё к лучшему, и, наверное действительно пора заканчивать. Они были чемпионами страны, но это было два года назад. Последующие два года из-за травм и из-за бог знает чего ещё, они не приближались даже к тройке призеров. Поэтому когда партнёрша сбежала во Францию, в глубине души, он вздохнул с облегчением. Он продолжал кататься, но машинально. Уже продумывая пути отступления.       Я не унималась. Я уговаривала его часами, днями, неделями. Мне всего-то нужно было подтолкнуть его выучить хоть один танец, а дальше я знала, что делать. Я знала, что будет непросто, но теперь у меня появилась цель. В итоге, он сдался. Больше от скуки, не веря, что у нас что-то получится. У нас получалось, и Натали сначала поверила в нас, разрешила нам вместе кататься. Довольно быстро, мы вернулись на международный уровень. Но работали мы очень тяжело. Многие не принимали нас всерьёз. Даже сестра смеялась над нами и говорила, что мы спятили, оба. Что так никто не делает накануне Олимпиады, и что это гарантированный провал.

*** Воспоминания Сэма ***

      Когда Кэт предложила мне сменить вид и кататься вместе, я покрутил пальцем у виска. Что за бред! В 26 лет начинать всё с начала. Но у нас получилось. Она впряглась и буквально тащила меня на себе. Мы скатались довольно быстро. Я будто от сна очнулся. Наконец-то, я чувствовал, что это моё. Но желаемых высот, тогда, конечно, мы так и не достигли. Я лидер по натуре, она — лидер — и каждый тащил одеяло на себя. Мы ругались, чуть ли не дрались и тренировались тяжело. Меня беспокоило колено, Кэт голеностопы. Но мы выходили и выходили на соревнования. Мы не могли себе позволить сниматься со стартов — нам нужно было почти с нуля зарабатывать авторитет.       Мы с трудом держались в тройке на этапах Гран-При, потом каким-то чудом выиграли Чемпионат Европы. Я был в эйфории. Это был хороший результат — лучший для меня за последние несколько лет. Потом снова провал на Чемпионате Мира, и очень быстро, мы лишились внимания тренера. Натали потеряла к нам всякий интерес, сочла нас бесперспективными и стала готовить к Олимпийскому сезону вторую пару.       Больше всего переживала Кэт. Я-то давно катался у Натали и знал, что у неё непростой характер. Привык к разному отношению — и в любимчиках ходил и в опале бывал. А Кэт за годы работы с Марком, привыкла к безраздельному вниманию тренера. К его одобрению. К похвале. И вот, накануне Олимпиады, мы остались без программы, без внимания тренера. Брошенными и никому не нужными.       К тому же Кэт здорово накрыло личное. До такой степени, что она неделями лежала в постели и рыдала. Да и много всего разом на неё свалилось. Очень тяжело было. Да что там — тяжело. Просто кошмар был.

*** Воспоминания Брайана ***

      Прошло чуть меньше года с тех пор как у нас с Кариной начался роман. Её преследовали травмы, а я её лечил. Вернее — пытался. Это было очень тяжело. Она была молодая, упрямая, и, конечно, всё знала лучше всех и слушаться меня не собиралась. Результат, как говорится, налицо. Недолеченные колени давали знать о себе всё чаще. Всё больше времени уходило на восстановление. Я неоднократно предупреждал Карину, что ничем хорошим подобное разгильдяйство не кончится.       Очередной сезон не складывался, а на операцию она упрямо не соглашалась, надеясь, что и так обойдется. И как я не убеждал её, что ничего уже не обойдется, она хотела учиться на своих ошибках. Вероятно, она предпочитала тренировкам другое времяпрепровождение. Может быть, устала уже от спорта и неосознанно тянула время, чтобы принять какое-то глобальное решение, которое в корне изменит её жизнь.       Отношения наши развивались, сначала — бурно, но потом, в какой-то момент они, как бы, замерли на месте. Ни я, ни она не делали дальнейших шагов к тому, чтобы они перешли на новый виток. Мы по-прежнему проводили вместе редкие выходные и то свободное время, которое удавалось выкроить, но никто из нас не делал попыток к дальнейшему сближению. Я чувствовал, что наши отношения должны перейти на другой уровень, что возможно, нам нужно съехаться и жить вместе, но мы этого не делали. Не могу сказать, что у нас было всё ровно. Карина явно страдала от недостатка внимания с моей стороны и часто упрекала меня: «Ты женат на своей работе!»       Отчасти, она была права. Работа действительно занимала всё моё время. Я работал по ночам, по выходным и по праздникам. Не каждая женщина способна вынести это. За много лет я привык именно к такому укладу жизни, и мне было тяжело, вдруг, что-то резко изменить. Карине же хотелось всего и сразу. Ждать она не привыкла. Она стала больше времени проводить в компании подруг и… друзей. Не могу сказать, что меня это совсем не напрягало. Ещё как! И, разумеется, я ревновал её. Правда, старался этого особенно не демонстрировать, чтобы не вызвать невольного протеста. Я решил дать ей время — всё равно уделять ей столько внимания, сколько она хотела, я был не в состоянии.       Один мой брак уже распался из-за измены, и я не был готов ко второму дублю. Женщина, влюбленная в меня, скромная, тихая, от которой меньше всего я ждал предательства — изменила мне. Если грубо — оказалась слаба на передок. Разочарование было слишком сильным, и я не смог её простить. А может быть просто — не захотел. Наоборот, брата, который всё это и устроил — простил сразу же. Вернее, я даже толком и не мог злиться на него — Ходж вел себя как глупый ребенок, который пытался мне что-то доказать. А вот жену выгнал, не слушая объяснений. И теперь, я пока ещё не был готов связывать свою жизнь с молоденькой, ещё не нагулявшейся девчонкой.       Карина мне очень нравилась, и я, наверное, даже влюбился в неё. Почему же я не предлагал ей переехать ко мне? Я ждал. Я хотел дать ей время — понять насколько сильно она хочет быть вместе — именно со мной. И себе тоже, чего лукавить… Я себя не обманывал. Почувствовав, что могу серьёзно влюбиться в эту девочку и стану в чем-то зависим от неё — испугался. Я уже привык. К жизни — на работе. К редким минутам — сна. К ни к чему не обязывающим — связям. К жизни — без страстей и лишних эмоций. Я привык — к одиночеству.       Но мой хорошо налаженный, лишенный разного рода сюрпризов, мир, начал давать трещину с появлением в моей жизни сестер-двойняшек.       Очень странный эффект на меня производила Кэтрин. Девушка моего брата. Такая непохожая копия моей Карины…       Сёстры много времени проводили вместе. Часто — в моей компании. И смотря на них, я был готов поверить в то, что белое — это чёрное, и наоборот. Люди, с одинаковым набором генов — с абсолютно идентичной внешностью. И лишь привычки, мимика, позволяли увидеть индивидуальность каждой. Одинаковые люди — с абсолютно разными характерами.       Спокойная, разумная, веселая, мягкая, умная Карина и взбалмошная, даже истеричная, упрямая, сильная, но очень ранимая — Кэтрин. Они словно дополняли друг друга. То, чего не было в одной, непременно находилось у другой сестры. С чем можно сравнить каждую из сестёр? Спокойствие, отрада, уют, солнце — это Карина. Ураган, ветер, дождь, неприятности — Кэтрин. Неприятности — она их, как будто, притягивала. И с поразительным упорством — их преодолевала. В ней чувствовалась страшная внутренняя сила.       Впервые я посмотрел на Кэтрин другими глазами, когда она попала ко мне с сотрясением мозга, накануне Чемпионата Мира.       В ней сочеталось несочетаемое — совершенно потрясающая способность плакать по любому поводу и при этом стоически терпеть боль. Казалось, что ей можно делать операцию без наркоза — она не издаст ни звука. Только слёзы будут тихонечко катиться по щекам. Я попытался намекнуть ей, что стоит пропустить соревнования, и что она ещё очень слаба для сильных физических нагрузок. Скорее не всерьёз — больше успокаивая себя и прощупывая границы её силы воли. Сказал, что не дам допуск до соревнований.       Это было показательное выступление. На самом деле, все спортсмены мирового уровня — люди, с медицинской точки зрения, абсолютно сумасшедшие, и чихать они хотели на врачебные запреты. Ответом мне были слёзы и бурная истерика. Именно тот случай, когда легче дать, чем объяснить — почему этого делать нельзя. Я знал случаи, когда выходили на старт с гораздо более тяжкими травмами. Я знал случаи, когда люди творили чудо, рискуя жизнью. Конечно, никакой реальной опасности не было. Я дал допуск. И она стала Чемпионкой Мира. Вопреки.       У Кэтрин был бурный роман с моим братом. Я до сих пор не представляю себе, как вообще они смогли быть вместе. Два максималиста, два холерика, два лидера, два упрямца. Они ничего не могли вместе построить. Они разрушали — всё вокруг себя. Они дрались — щепки летели. Они мирились — с пламенем, пожаром, со страстью, сметающей всё на своем пути. Им понадобилось много времени, чтобы перерасти это.

* * *

      Однажды Кэтрин позвонила мне с просьбой, чтобы я осмотрел её.       «Я очень странно себя чувствую. У меня постоянные головные боли и я всё время падаю в обмороки.»       Я отправил её к неврологу и назначил несколько исследований. С момента травмы прошло много времени, но ничто не проходит бесследно. Я задавал разные вопросы. Рентген и результаты компьютерной томограммы были хорошими. У меня не было диагноза. Невролог тоже не порадовал. Кэтрин сидела передо мной бледная, и попросила открыть окно. Ей было душно, и она уже готова была снова хлопнуться в обморок, прямо у меня в кабинете. И, вдруг, меня осенило.       — Может быть ты беременна?       — Что? — в её голосе прозвучало не столько удивление, сколько ужас. — Да нет, что ты… — она яростно замотала головой. — Я никак не могу быть беременной.       — Давай-ка на УЗИ всё же сходи, — возразил я, выписывая направление.       Тем временем, я ждал результаты биохимии крови. Пока она делала УЗИ, которое, кстати, беременность не подтвердило, у меня на руках уже были анализы.       — Ну что, доктор, диагноз готов? — она заметно повеселела.       — Ты ждёшь ребёнка, — как можно спокойнее ответил я.

*** Воспоминания Кэтрин ***

      Мы проиграли Чемпионат Мира, и вскоре почувствовали, что отношение к нам со стороны тренера очень изменилось. На нас перестали обращать внимание, и тренироваться становилось всё тяжелее и тяжелее. Все главные старты в сезоне прошли, и мы снова оказались на перепутье. Натали уезжала на старты со второй парой, а мы оказались предоставленными сами себе.       Пока не встретилась на нашем пути Тая и не подняла нас буквально из пепла. С тех пор в отношении неё у Сэма появилась присказка: «Тая приедет и нас из руин поднимет»…       Но это было потом, а вначале работали мы очень тяжело.       С Таей встретились случайно на одном из коммерческих стартов, где она обратила на нас внимание. Видимо, пожалела нас и стала нам помогать. А потом её ученик, наш общий друг, уговорил её тренировать нас. Тая поначалу не взяла нас в группу, но заниматься с нами стала. Срабатывались мы тяжело. То Сэм сильно уставал и начинал бунтовать, то я капризничала. Но я старалась ему помочь изо всех сил. Ему действительно приходилось тяжелее, чем мне — слишком высокую планку поставил для него новый тренер.       Она считала, что его опыт в парном катании должен помочь нам — и акцент в дуэте нужно делать на партнёра. И пусть он ведёт меня, такую «лёгкую и воздушную». Смириться с таким положением вещей мне было невыносимо. Я хотела быть первой, главной, королевой. Мы работали над новой программой на музыку Баха. С этой музыкой мы шли на риск, так как классику не разрешали использовать в том Олимпийском сезоне. Но нам очень хотелось танцевать именно под Баха. Я с этой записью ела, пила, спала, как маленькие дети не расстаются с новыми игрушками, и мы вовсю были захвачены новой работой.       Мы с трудом выкарабкивались из глубокой ямы, только начали привыкать к новому тренеру, когда я узнала, что жду ребёнка.       Я испугалась. Мне было тогда двадцать два года, я совершенно не готова была становиться матерью и нести ответственность за какое-то живое существо. А ещё моя незапланированная беременность разрушала все мои планы и мечты. К тому же, у меня не было уверенности, что из Ходжа получится отец. Он, по-моему, вообще не понимал, что происходит. Впал в какой-то анабиоз.       «Ну что ты плачешь? Давай поженимся. Я готов нести ответственность. Родим, воспитаем, что мы не справимся что-ли?»       Я так не хотела! Это же не игрушка какая-то, не кошку же завести. Я и кошку-то заводить не была готова, не то что ребёнка рожать!       Опять я стояла перед выбором — ребёнок или Олимпиада. Это было совершенно дико. В моём мозгу сейчас эта мысль звучит примерно также как лингвистический оксюморон: «у неё был муж и красный мерседес». Сочетание несочетаемого. Абсолютно неравнозначный выбор. По всему выходило, что выбор будет не в пользу Олимпиады. И я этим выбором перечёркивала труд многих людей. Сэма, Таи и свой собственный. Вся эта ситуация, просто выбила меня из колеи.       По-моему, у меня был нервный срыв.       Разговор с тренером тогда у меня так и не состоялся.       Тренировалась я из рук вон плохо, истерила на тренировках, и Тая уехала в турне с другими своими учениками, оставив нас «лечить нервы».

* * *

      Замуж я всё-таки вышла. Но мой новый социальный статус никак не отразился на моём состоянии. Вела я себя настолько безобразно, что даже моя сестра, не питавшая доселе особо тёплых чувств к моему мужу, стала его жалеть. Я обвиняла Ходжа во всех смертных грехах, подозревала его Бог знает в чём, а что было хуже всего — у меня развивалась патологическая ревность. Я стала ревновать его не только к любой женщине, с которой он только посмел встать рядом или на которую посмел посмотреть — я стала ревновать его к собственной сестре.       Однажды он не выдержал и поинтересовался его ли это ребёнок вообще — иначе с чего мне так убиваться? Это для меня было уже, пожалуй, слишком… Я чувствовала себя, по меньшей мере, монстром, не испытывая восторга от своей беременности и огромную вину перед собственным ребёнком. По правде, мучилась я не выбором, а отсутствием такового — потому что знала, что выбора на самом деле нет.       Меня все уговаривали рожать, хотя я всерьёз не рассматривала возможности избавиться от ребенка. При мысли об аборте мне становилось плохо. Они все давили на меня. Единственный человек, кто не участвовал во всём этом — был Брайан. Как-то, он сказал при всех, что какое бы решение я не приняла — с ним нужно согласиться. После чего Ходж снова попытался с ним подраться.       Вместо того, чтобы успокаивать меня, муж орал на меня: «Прекрати истерить, дура! Погубишь ребёнка! Тебе и не снилось горе!»       После чего я начинала рыдать ещё больше.       Мне было ужасно жаль себя.       Почему это случилось именно со мной и именно сейчас?

*** Воспоминания Ходжа ***

      Не могу сказать, что известие о ребёнке привело меня в восторг, или наоборот — в ужас. Я, скорее всего, вообще плохо отдавал себе отчёт в том, чем мне это грозит. Испытал лёгкий шок. Шок усугублялся тем, что Кэтрин всё время плакала. С нервами, подорванными последними событиями, происходящими в её профессиональной жизни, и моей ревностью — она совсем потеряла способность адекватно мыслить и утверждала, что ребёнок навсегда поставит крест на её карьере.       У неё началась тяжелейшая депрессия.       Кэтрин жутко психовала и обвиняла меня в своих несчастьях — мол, о чём я думал? Осечек раньше не случалось, и мне было, мягко говоря, не по себе. Но у меня и в мыслях не было привязывать её к себе таким способом. Ребёнок — не может быть способом шантажа. Кэтрин же на полном серьёзе считала, что я специально сделал ей ребёнка, для того, чтобы усадить её дома. Такого бреда я в жизни не слышал! Я, оказывается, хотел видеть её «голой, беременной и на кухне», и чтобы она только стирала мне носки и варила пасту. У меня крышу сносило от подобных заявлений. Я тысячу раз объяснял ей, что если бы мне нужна была кухарка и прачка — я нанял бы домработницу и был бы избавлен от истерик. Я, конечно, слышал, что у беременных женщин часто башню срывает, но чтобы так сразу, с первых дней…       Я пытался её успокоить, что я готов нести ответственность и сказал, что женюсь на ней. Однако, вопреки моим ожиданиям, подобная перспектива её совсем не прельщала. Она не произносила этого вслух, но я прекрасно понимал, что она вовсе не жаждет становиться матерью. Она рыдала, оплакивая конец своей спортивной карьеры. Никто не произносил вслух слово «аборт», но мы оба знали, что варианта только два. Родить ребёнка или не рожать его. Я принял известие о её беременности как свершившийся факт и, поначалу, второй вариант развития событий мне в голову не приходил. И чем дальше я думал, тем сильнее мне хотелось, чтобы ребёнок всё-таки родился.       Поначалу, я терпеливо наблюдал, пока она наплачется и успокоится. Когда уже стали сдавать нервы, сказал, что аборт делать не дам. В ответ, она впала в истерику, что я — эгоист, и всё решил за неё, хотя через пять секунд уже кричала, что не сможет убить своего ребёнка. Если честно, мне кажется, Кэтрин надеялась, что всё как-то само-собой рассосётся.       Мы поженились.       Как обычно — вопреки.       И как-то скоропалительно.       Мне казалось, что она смирилась с фактом своей беременности и скоро успокоится. Но она успокаиваться не торопилась. Кэтрин стала просто невыносима. Она совершенно вымотала меня и себя. Зная, что самый близкий человек для неё — сестра, я попросил Карину о помощи. Ведь она знала и чувствовала Кэтрин лучше всех. Но и она ничем не могла ей помочь. Мы много разговаривали с Кариной и сблизились — опасно — для того, чтобы избежать припадков ревности уже со стороны Кэтрин.       Её словно подменили.       Будучи только месяц беременной, уже кричала, что у неё появились щеки и расплылась фигура. Разумеется, ничего общего с действительностью это не имело. Она скорее, ещё больше похудела и осунулась. Мне стали сниться кошмары. Кэтрин, по-моему, вообще перестала спать. В те редкие минуты, когда она не плакала и не швырялась тарелками, нам удавалось даже поговорить.       Я приводил много разных аргументов, но не мог найти нужных слов, чтобы её успокоить. На самом деле, отчасти, я понимал её чувства — но принять не мог. Я ведь не отнимал у неё мечту. Речь шла всего лишь об отсрочке исполнения этой самой мечты. А если вершина Олимпа так и не покорится — неужели она не будет жалеть о том, что когда-то отказалась от собственного ребёнка, вместо того, чтобы отсрочить желаемое — лишь на время? Она была ещё совсем ребенком по своей сути, ей шёл всего лишь двадцать второй год, и в мозгах, конечно, ещё не готова была стать матерью. Я не знал — готов ли я, но я не видел в этом никакой трагедии. И мне казалось, что на её месте, я бы не сомневался и не выбирал.       Но я был не на её месте.       И однажды я всё же нашел аргумент, который хоть как-то привел её в чувство.       А сказал я ей вот что:       «Представь, что у тебя нет выбора. Что ты сейчас принимаешь решение не о том, чтобы сохранить ребёнка или убить его. Представь себе, что ты рвешь связки, ломаешь ногу, ещё что-нибудь — накануне старта. Все твои мечты летят к чертям. Что ты будешь делать?»       Кэтрин задумалась, подняв на меня зарёванные глаза.       — Я буду пытаться дальше, изо всех сил.       — Вот и пытайся. После. Это просто перерыв — вынужденный. На время.       Снова слёзы.       И так до бесконечности.       На самом деле, я сильно переживал.       Может быть, я был идеалистом, но к таким эмоциям оказался совершенно не готов.