Тонкое лезвие

*** Воспоминания Кэтрин ***

      Странным для себя образом, я очень сблизилась с Брайаном. Он был единственным, кто не давал советов и не давил на меня.       Ходж же явно устал от моих истерик и стал отдаляться. Он уже не рвался с командировок домой — в каждый образовавшийся выходной. Я изводила его своей ревностью и на самом деле всерьёз стала подозревать его в измене.       И однажды я действительно увидела его с другой женщиной. В кафе. В центре города, куда забежала пообедать. Мне не было видно её лица, но зато хорошо видно его. Он улыбался и что-то оживлённо рассказывал. А после, знаком позвал официанта, и, не позволив ей расплатиться, галантно помог одеться и, придерживая под локоть, повёл к своей машине. С тоской я наблюдала, как он открыл ей дверь и подал руку, помогая забраться в высокий автомобиль, как довольно улыбаясь, обошёл машину и сел на водительское место. Он даже не заметил меня. Остаток дня прошёл как в тумане. Всё, что было необходимо — додумало больное воображение. Первая здравая мысль — позвонить сестре. Вместо этого я отключила телефон.       Ходж вернулся поздно, когда я тщетно пыталась уснуть. Он наклонился и поцеловал меня. Я ощутила запах чужих духов.       На следующее утро, я снова была во взвинченном состоянии, за ночь накрутив себя по самое не могу. И завела его — с пол-оборота. Ходж психанул и ушёл, хлопнув дверью. А вечером, у катка я наблюдала дивную сцену. Ходж в обнимку с моей любимой сестрой, и их «дружеский поцелуй» в губы, в свете последних событий, уже не казался мне таким уж невинным. Мой муж заботливо взял у неё сумку, усадил в машину, и они уехали. Это стало последней каплей. Нет, я не подозревала всерьёз, что моя сестра и мой муж были любовниками. Но мне очень не нравилось, как они сблизились в последнее время и стали дружить против меня. И чем ближе он был к Карине, тем дальше от меня. Тогда и вспомнился наш разговор в больнице и предложение поменяться местами и проучить его. Мне всё это не нравилось. Нет, всё это меня просто выбивало из колеи.       Когда я добралась домой, Ходжа ещё не было, и воспоминания о событиях последних двух дней накрыли меня с головой. Я заперлась в ванной и лила слёзы, склонившись над раковиной. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышала, как хлопнула входная дверь. Вернулся Ходж. Через несколько секунд раздался настойчивый стук в дверь.       — Убирайся отсюда! — всхлипывая, крикнула я.       — Кэтрин открой! Выходи оттуда, пожалуйста! Я хочу помочь тебе!       — Помочь мне? — мои рыдания перешли в истерический смех. — Спасибо, дорогой! Ты уже помог!       — Открой дверь или я сломаю её, — не унимался Ходж.       — Нет, — крикнула я. Истерика накрывала меня, — Нет! Нет! Нет!       Сначала стояла тишина, затем раздался удар в дверь, и щеколда вылетела из своего металлического гнезда. Я громко разрыдалась. Ходж стоял на пороге, и вид его был страшен.       — Выходи!       В отчаянии, я отрицательно помотала головой. Он грубо схватил меня за руки и потащил в спальню. Что-то говорил, но я не желала слушать, отчаянно закрывая уши руками. Он даже пытался приласкать меня, но я отбивалась, истерически рыдая.       — Не трогай меня! Не приближайся!       Он отвернулся. Затем произнес роковые слова:       — Прости меня!       Я взорвалась. Ходж никогда не просил прощения, если действительно не чувствовал себя виноватым. Значит, глаза меня не обманули.       — Уходи, уходи!!! Ненавижу тебя! Не могу больше ни секунды оставаться с тобой под одной крышей!!! — закричала я и зажмурилась. Сколько я так простояла, не шевелясь, не знаю. Из ступора меня вывел звук хлопнувшей двери.       — Наверное, пошёл к ней, — зло подумала я и без сил упала на кровать. Белый потолок сводил меня с ума. Он казался чем-то отвратительным и застывшим. Не знаю, сколько я так пролежала, но, по-моему, была уже глубокая ночь. Потом я стала собирать вещи. Мне не хватало воздуха. Набросив куртку на плечи, я вышла на улицу и уставилась на небо. Оно было иссиня-чёрным, ни одной звёздочки. Но оно было живым. На город спускался туман.       Я тихонько побрела по улице, не разбирая дороги и глотая слёзы. Именно тогда я поняла, как на самом деле хочу родить этого ребёнка. Я хотела этого больше всего на свете! И всё остальное вдруг отступило на задний план. И эта дурацкая Олимпиада, и измена мужа. Я, вдруг, поняла, какой я была дурой и сколько нервов истрепала себе и всем окружающим. Мне стало мучительно стыдно. Неужели его предательство было тем катализатором, тем толчком, который поставил мой мозг на место? Неужели только так — обухом по голове? Я шла, поглощённая своими невесёлыми мыслями и, переходя дорогу, не заметила вылетевшую из-за поворота машину.       Раздался визг тормозов, удар, и боль заполнила моё тело.

* * *

      Сквозь туман, я снова представляла себе Ходжа в постели с другими женщинами. Их было много, и все они были разными. Но потом, почему-то все превращались в мою сестру.       Потом я услышала чей-то голос:       — Её рефлексы становятся значительно лучше.       — Это не очень заметно, но мы будем наблюдать её, — ответил второй голос.       Открыв глаза, я увидела мужчину, чей облик казался смутно знакомым. Это был Брайан. Он склонился надо мной:       — Кэтрин, это я.       — Брайан… Я не очень хорошо помню, что произошло… Я видела… — в голосе зазвучали истерические нотки, и я попыталась подняться. Всё тело пронзила острая боль, и стало тяжело дышать. Брайан удержал меня.       — Тшш… Помолчи, тебе не надо разговаривать!       — Что со мной? Где я?       — Тебя сбила машина. У тебя сотрясение мозга и переломы нескольких рёбер.       И вдруг меня словно гром сразил.       — А ребёнок? Как мой ребёнок? — закричала я. Ответить он не успел. Его лицо стало расплываться. Край скалы начал обваливаться. Я расплакалась и стала падать вниз. Брайан позвал медсестру, которая принесла шприц…       В следующий раз, когда я очнулась, было уже утро. Солнце безжалостно светило сквозь полуприкрытые жалюзи. Огляделась. Я была одна в палате. Молоденькая медсестра ставила цветы в воду. Цветы стояли ещё, как минимум, в двух вазах.       — Это что — похоронное убранство? — поинтересовалась я. — Где я?       — В больнице!       — А… — протянула я, закрывая глаза. — Добрая старая больница, с любовниками в каждой спальне…       Сестра почему-то испугалась и бросилась за дверь. Через секунду я услышала торопливые шаги по коридору и взволнованный голос девушки:«Всё ещё бредит».       Вошёл Брайан. Я улыбнулась.       — Давай доктор, заваливай! Побредим вместе!       — Звучит так, будто она идёт на поправку, — шепнул он медсестре.       Когда он снова взглянул на меня, его красивое лицо перекосила гримаса боли.       — Я скучала по тебе, я страшно по тебе скучала, — почему-то произнесла я.       В ответ он улыбнулся.       — Похоже на это. Ты часто говорила об этом во сне.       Брайан был совершенно зелёным от усталости. Лекарства, которыми они меня накачали стёрли последние следы моего самоконтроля.       — Я люблю тебя, — сказала я. — У тебя такое красивое лицо!       Придя в себя, я снова спросила о ребёнке. Брайан опустил глаза.       — Кэтрин, боюсь, что ты его потеряла. Его не смогли спасти, — очень тихо ответил он. Я снова закричала, разрыдалась, и мне опять вкололи какую-то гадость, отключившую моё сознание.       После, Брайан рассказал мне, что человек, который меня сбил, c места аварии скрылся. Меня подобрал на улице какой-то сердобольный водитель, который к тому же меня узнал. Он оказался моим поклонником и привез меня в больницу. Был жуткий переполох. В кармане у меня была визитка Брайана, поэтому он отвёз меня именно в эту больницу. Здесь меня знали и вызвали его. Брайан обычно появлялся внезапно по утрам или вечером, когда жизнь в отделении замирала. Он сидел и держал меня за руку, рассказывая какие-нибудь истории, которых у него было великое множество или же просто удрученно смотрел, как я ревела по ребёнку или мужу. Однажды я всё-таки спросила, где Ходж. Брайан отвёл глаза. Меня это встревожило. Это было совсем на него не похоже.       — Где он? — настаивала я.       — Не знаю, — тихо сказал он. — Он исчез в ту ночь, когда с тобой случилось несчастье. И мы до сих пор не можем его найти. Его телефон отключен, и никто не знает, где он.       Сердце рухнуло вниз. Либо он сбежал, либо с ним случилось что-то ужасное. Мне больше нравилось думать, что — первое.

* * *

      Прошло несколько дней до того, как Брайан разрешил мне принимать посетителей. Первой прилетела сестра. Она бесконечно щебетала, чем просто сводила меня с ума, но, боже мой, вот уж не думала, что так буду рада её видеть! Оказывается, я не могла на неё злиться. Не верила я, что она может так со мной поступить. Ужасно хотелось задать ей мучившие меня вопросы, и я уже открыла рот, но передумала. Я не хотела ничего о нём слышать. Не сейчас.       Потом пришел Сэм. Я опять ревела и жаловалась ему, какой была идиоткой, что сомневалась по поводу ребёнка. Бог меня наказал за это. Мне было так плохо, как никогда до этого. Всё пережитое до того момента, как Брайан сказал мне, что мой малыш погиб — уже казалось просто смешным. Вот оно — настоящее горе.       Я очень боялась, что придет Ходж, но его не было. Я проводила дни в одиночестве, как праздник воспринимая визиты родных и друзей. Мне был предписан постельный режим, и я готова была лезть на стену. Всё тело болело, руки и пятая точка исколоты. Бесконечные капельницы, сменявшие одна другую, медленно сводили меня с ума. Невесёлые мысли методично разрушали мой мозг. Какая-то муторная щемящая тоска заполнила всё моё существо.       На следующий день, сквозь полудрёму, я вдруг услышала какой-то шум в коридоре. Знакомый голос прогремел:       — Ну где же она?!       Сон как рукой сняло. Сердце бешено застучало.       — Не будьте идиоткой, я её муж!       — Доктор велел никого к ней не пускать и сейчас неприёмные часы. Приходите с пяти до…       — Тогда я пойду по всем палатам и перебужу всех, пока не найду её!       Опытная пожилая медсестра видимо преградила ему путь, потому что в следующую секунду послышалось:       — Да где же она, чёрт вас побери?!       Я знала, что во взвинченном состоянии Ходж никогда не отличался вежливостью и обходительностью.       — Ой, не трогайте меня, молодой человек! Хорошо, ваша жена — вон там, только у вас ровно две минуты!..       Я вжалась как можно глубже в кровать, слушая его нетерпеливые, быстро приближающиеся шаги — словно секундную стрелку, отсчитывающую время до моей кончины. Шаги затихли, и дверь резко распахнулась. Он не вошёл, он практически ворвался в палату.       — Вот ты где!       — Здравствуй, — промямлила я.       Мрачный, он возвышался надо мной. Под глазами залегли глубокие тени, сами глаза светились синевой, отчего его лицо казалось иссиня-бледным.       — Молодой человек, вам лучше уйти! — сестра, оправившись от первоначального шока, решила образумить злостного нарушителя порядка. Ходж даже не повернул головы. Но поскольку медсестра не уходила, он обернулся и посмотрел на неё. Увидев свирепое выражение его лица, она поспешно ретировалась.       — Как это случилось?       — Я не помню, — тихо сказала я. — Но зато я очень хорошо помню, всё, что было до этого! — и почувствовала, как истерика снова накрывает меня. Но тот факт, что он стоял передо мной целый и невредимый, придал мне сил. Я разозлилась, и неожиданно нахлынувшая злость позволила мне не заплакать.       Только я открыла рот, чтобы снова упрекнуть его, как Ходж перешёл в наступление:       — Здесь ты хотя бы в безопасности! Не станешь мне изменять! — выдал он, и я задохнулась от его наглости. Я снова разрыдалась. В этот момент вошёл Брайан. Если бы взглядом можно было убить, то Ходж уже бы корчился в предсмертных муках, а может быть и вовсе лежал бы бездыханным. Ненависть между братьями была такой же ясной, как летнее полуденное солнце.       — Что здесь происходит? — взревел Брайан.       — Убери его отсюда, — рыдала я, закрывая лицо руками.       — Выйди отсюда, — поскольку Ходж не пошевелился, Брайан прогремел: — Немедленно! Или ты хочешь рецидива?       — Она моя жена, и мне нужно быть с ней! — возразил он, с вызовом смотря на брата.       — Только не в том случае, если из-за тебя ей становится хуже! Посмотри на неё!       Я протянула руки к Брайану. Ходж дернулся, но остался стоять на месте. Брайан наклонился и сжал мою руку.       — Я сказал — убирайся, иначе я заставлю уйти тебя силой!       Ходж стал ещё бледнее, его руки сжались в кулаки и раздался хруст. Он вышел, громко хлопнув дверью. На следующий день Брайан отдыхал после дежурства, а Ходж подъехал к больнице в приёмные часы. Он выглядел так, словно не спал несколько недель. Глаза ввалились. Чёрные тени под глазами стали ещё глубже, он был небрит, но, тем не менее — красив против всякой логики. Я вздрогнула. Неужели он всегда будет так на меня действовать? Неужели никогда я не смогу спокойно и равнодушно смотреть на этого мужчину?       Он привёз мне огромный букет цветов и плеер с кучей дисков.       — Мне сказали, что тебе нельзя читать, поэтому вместо книг я привез тебе музыку.       Я кивнула.       — Спасибо.       Ходж смотрел на меня, как в первый раз, и я смущённо отвела глаза. Никто из нас не говорил о ребёнке, это была словно запретная тема. Я не заводила разговор о другой женщине. Всё это теперь казалось не таким уж значительным событием. В один миг я потеряла всё, что мне было дано свыше как подарок судьбы — мужа, которого любила и ребёнка, которого только начинала любить.       И я снова начинала жалеть себя.       Иногда рядом оказывался Брайан. Он садился на мою кровать и подставлял для слёз своё надёжное плечо. В один из таких моментов, нас застал Ходж. Я отодвинулась от Брайана и почему-то покраснела.       — Я думала ты уже не придешь.       — Я заметил, — отрезал Ходж. — Мне уйти, чтобы не мешать?       — Не будь идиотом, Брайан просто успокаивал меня.       Брайан встал и молча вышел. Ходж проводил его недобрым взглядом, прежде чем снова взглянуть на меня.       — Если ты не хочешь, чтобы я отправил твоего доктора к чёртовой матери — больше не обнимайся с ним, поняла? — угрожающе прошипел он.       Сглотнув, я кивнула.       — Если честно, ты ведёшь себя странно. Ты мне изменяешь, так какого чёрта ты ревнуешь меня?       Его лицо сперва вытянулось от изумления, затем его глаза угрожающе сузились.       — Я защищаю свою собственность. С чего ты взяла, что я тебе изменяю? Твоя обычная паранойя?       — Ах так значит? Какого чёрта? — между нами начиналась привычная перепалка. — Я вас видела, — злорадно добавила я.       — Кого это — нас?       Я открыла было рот, чтобы выдать всё, что я думала, но вместо того, чтобы продолжить ругаться со мной, Ходж приблизился и протянул ко мне руки.       — Это не он, — Ходж кивнул в сторону двери, — это я должен тебя успокаивать.       Я отшатнулась от него, как от чумы.       — Пожалуйста, не трогай меня!       — О, боже! Только пожалуйста, без сцен! — устало ответил он и нервно зашагал по палате. — Что за ужасное место! Тебе пора возвращаться домой.       — Нет! — в ужасе затараторила я. — Брайан говорит, что я ещё недостаточно окрепла, чтобы выписываться.

* * *

      Поздно вечером, я выползла из палаты. Брайан не рекомендовал мне вставать надолго, и тем более, он не пришел бы в восторг, увидев меня, бродящей по коридору. Я не успела дойти и до середины, как столкнулась с ним. Мне захотелось спрятаться, но было некуда.       — Какого чёрта ты разгуливаешь раздетая на сквозняке, когда тебе велено лежать? — грозно спросил он и попытался посмотреть на меня с неодобрением, но вместо этого расхохотался. У меня закружилась голова, и я чуть не упала ему на руки. Он подхватил меня. И вдруг в его глазах что-то изменилось. Он бесконечно долго смотрел на меня, прежде чем поцеловать. И поцелуй его длился до тех пор, пока я чуть не потеряла сознание. Он отшатнулся и извинился, сказав самую штампованную фразу, которую только можно вообразить.       — Прости, не знаю, что на меня нашло.       Видимо, от растительной жизни, которую я вела в больнице, у меня совсем отказал мозг и в ответ, я сморозила самую большую глупость, на которую только была способна.       — Я чувствую себя фантастически сексуально, — сказала я.       У него отпала челюсть.       — А как ты думаешь, я себя чувствую? –засмеялся он.       Мы не успели продолжить этот бессмысленный трёп, потому что в ординаторской зазвонил телефон. У меня кружилась голова, и, пошатываясь, я побрела обратно по коридору до своей палаты и… наткнулась на мужа, который, стоя в тени, спокойно наблюдал всю сцену.       — О, Боже! — прошептала я, отпрянув. Его спокойствие было обманчивым. Он резко схватил меня за руку. Не помню, когда ещё я видела Ходжа в таком холодном гневе.       — Ты — лживая тварь, — процедил он сквозь зубы. — Разыгрываешь несчастную жертву! Ещё недостаточно окрепла, чтобы выписаться? Доктор не отпустит тебя? Готов спорить — он не даст тебе уйти отсюда! У вас здесь бал на двоих, не так ли? Не так ли? — заорал он.       — Ты ничего не понимаешь, — пыталась я возразить. Получилось жалко.       — Я всё прекрасно понимаю! — устало ответил он. — Сегодня же я забираю тебя домой, пока все эти шуточки не повторились!       В этот момент из ординаторской вышел Брайан. Я испугалась, что сейчас между ними возникнет обычная драка, но Брайан в мыслях был уже где-то далеко.       — Меня вызывают в приёмное, — сказал он, — Когда будешь уходить — сделай это, по возможности тихо — без сцен, — уже обращаясь к брату.       — Я забираю её домой. Немедленно. Дома ей будет лучше, — отрезал тот.       — Я её не выписываю, — бросил Брайан через плечо и зашагал прочь.

*** Воспоминания Ходжа ***

      Её невыносимое состояние продолжалось уже больше месяца. Каждый день — в постоянном напряжении. И чем дальше — тем больше мне хотелось покоя. Смыться подальше, окунуться в работу и не видеть, не слышать, не чувствовать. Я уже не так рвался домой из командировок, опасаясь слёз и упрёков, хотя вопреки всему, что она творила с нами, я по-прежнему сильно хотел её.       Даже больше — я стал по-другому чувствовать.       Появилось желание оберегать её, заботиться о ней, но она так была занята собой, что только мешала мне.       В ответ на нежность — недоумение и крик, подозрения, слёзы.       Она рвала мне душу на части и сама ужасно мучилась. И всё равно, даже нервная, бледная, похудевшая — она мне нравилась. И я ужасно жалел её, видя как ей тяжело. У неё начался жуткий токсикоз, есть она вообще не могла. Обмороки бесконечные. Один раз за рулём ей плохо стало, чудом в аварию не попала. Вечером рассказывала мне, как остановилась у обочины и в себя приходила.       Странно — спокойно, даже с улыбкой.       Характер такой — только встряски и мобилизуют.       Опасность — на грани жизни и смерти.       Сколько седых волос у меня тогда появилось — не знаю. Единственное, чего я не мог вынести — её слёз. Как только она начинала рыдать — я прятался. Утыкался в телевизор, в компьютер, в книгу, в газету, уходил из дома. Я абсолютно не в состоянии был её успокоить — такой странный эффект производили на меня её рыдания. Как только она начинала плакать — у меня начинало противно ныть слева в груди.       Накануне моего отъезда мы снова поссорились. Впервые я не позвонил ей ни до ни после сделки. На сердце было тяжело, нервы ни к чёрту. Сделку я провалил. Не успел я приземлиться в аэропорту, мне позвонила моя старая знакомая, Элен. Она работала корреспондентом в одной известной газете. Настроение было мрачным, но я почему-то безумно обрадовался этому голосу из прошлого. Не раздумывая, я согласился на встречу и интервью. Мы встретились в обед, в центре и устроились в «Ми Пьяче». Элен я не видел уже пару лет. Она почти не изменилась. Беседа наша текла непринужденно и вскоре меня совсем отпустило.       Рассказывая о себе, о своих недавних победах и неудачах, я вдруг почувствовал, что всё преодолимо, надо просто перетерпеть, и, что я, на самом деле счастливый человек. Мы плавно перешли на личные темы и я, к своему удивлению, рассказал о своей жене. С восторгом, до этого не испытываемым. И мне вдруг понравилось, что у меня жена есть. И что ребенок скоро будет. И о том, какая она у меня красавица и умница. О том, как они на Чемпионат Мира ещё с Томом уезжали, как она в обмороки у бортика падала и рыдала, что поехать просто необходимо. Как они выиграли, какая она счастливая была. О ребёнке умолчал, ведь Кэтрин и тренеру ещё не сказала, и кроме родных ещё не знал никто.       И тренироваться продолжала, несмотря на мои протесты.       Бестолку, непродуктивно, так как она ослабла сильно, да и моральное состоянии к концентрации внимания не располагало. Но она ходила на каток день за днём, проводя по нескольку часов на льду. Казалось, только там её истерики прекращались, и уже готов был на всё — хоть запереть её на этом катке, если ей так этого хотелось, лишь бы она не плакала.       Потом я подвез Элен, куда она попросила. Она поблагодарила меня за интервью, а я её. Она не поняла за что. Да разве это объяснишь? Едва Элен вышла из моей машины, я позвонил Кэтрин. Телефон был отключен. Домашний не отвечал. Мне нужно было заехать в офис, и я поехал. Перезвонил через час. Номер не отвечал. Стал волноваться, Карине позвонил, на каток поехал. Кэтрин уже ушла. Нашёл Карину и предложил отвезти её домой. Я хотел поговорить с ней, чтобы она помогла мне с сестрой. Ведь только у нее был к ней «ключик». Не брать трубку — не в её привычках — она всегда к телефону подходила. Я стал нервничать. Карина почему-то вела себя не совсем обычно. При встрече она вдруг поцеловала меня в губы. Едва коснувшись, но мне показалось это странным, правда не настолько, чтобы на этом зациклиться. Голова была занята другим.       Поздно вечером вернулся домой, в квартире было темно. Я заглянул в одну комнату, в другую. Кэтрин не было. Дёрнул дверь в ванную. Заперта. Позвал Кэтрин, она опять из-за двери разрыдалась и наотрез отказалась выходить. В итоге я сломал дверь и вытащил её оттуда. Кэтрин яростно отбивалась и кричала, чтобы я убирался. Я не мог понять, что стряслось, но она кричала, что ненавидит меня и что я ей всю жизнь сломал. По-моему я попросил у неё прощения, взял неразобранную сумку с вещами и ушёл. В никуда. В ночь. Я больше не мог этого вынести. Она не хотела меня видеть. Она меня ненавидела, и я ничего уже не мог с этим сделать.       Всю ночь я шатался по барам, где-то потерял телефон и просадил кучу денег. Под утро добрался до какой-то гостиницы на окраине города, завалился на кровать и проспал двое суток. Когда я очнулся — было паршиво. Болело всё тело, но душевная боль, оказалась в миллион раз сильнее. У меня словно отняли руку, но она продолжала болеть. Примерно так я ощущал своё сердце. Лежал на кровати как раненый зверь, не шевелясь, и прокручивал в голове события прошедших месяцев.       Я понял, что назад дороги нет.       А впереди, впервые за всё это время я ничего не видел.       Ещё днём, я чувствовал, что мы всё преодолеем.       Уже на следующий день, Кэтрин выгнала меня, сказав, чтобы я убирался навсегда из её жизни, и что она не хочет меня видеть.

* * *

      Однажды она упрекнула меня в том, что я на самом деле никогда не был готов любить её такую, какая она есть. Кэтрин была права. Я не был готов. Но я любил. И чем больнее она мне делала, тем сильнее я любил её. Только тогда, лежа ничком на кровати, в забытой Богом гостинице, я понял, как сильно я любил её.       Что это чувство, разрывающее на части — это и есть любовь.       Я вспоминал её лицо, её глаза, её губы, её тело, всегда с такой готовностью отзывавшееся на мои ласки, и мне хотелось завыть от отчаяния. Вспомнил как, однажды ночью, думая, что я сплю, уткнувшись носом мне в шею, Кэтрин тихонечко прошептала «я тебя люблю», и как я хотел сказать что-то в ответ, но почему-то слова застряли у меня в горле.       Как впервые увидел её в одном из баров во французском Сестриере почти два года назад. Мы отмечали чью-то победу на этапе Кубка Мира, а фигуристы там проводили выходной. У них был сбор и это был единственный выходной на неделе. Они с сестрой танцевали и заливисто смеялись, и я не мог отвести глаз. Мой друг, лыжник, чью победу мы праздновали, пригласил девушек к нам за столик, представил парням, и весь оставшийся вечер я не сводил глаз с Кэтрин.       Не знаю, почему из двух сестер, я выбрал именно её. С Кариной я был знаком, но Кэтрин… Я хотел её с первой секунды, как только увидел. Уже под утро пошёл провожать. Оказалось, что живём мы в соседних гостиницах, и я уговаривал её пойти ко мне, к удивлению, получив отказ. Это только ещё больше завело меня, и на следующий день, я нашел её снова. И снова мы провели вместе несколько вечерних часов. Ужинали, гуляли, разговаривали, целовались. И снова — отказ. Все несколько дней, что оставались до моего отъезда я снова и снова повторял свои попытки. И ничего не добился.       На прощанье я поклялся ей, что рано или поздно она будет моей.       Я добился этого.       Её тело стало моим.       Но теперь мне этого стало мало.       Я хотел её всю.       Я действительно любил её, не понимая, что это и есть любовь. Я хотел сделать её счастливой, а она, наоборот, с каждым днём становилась всё несчастнее. Очень остро я почувствовал, что хочу этого ребёнка, которого она ждёт. Хочу больше всего на свете! Больше, чем всё, что я когда-либо хотел. Кэтрин же — не хотела. И меня она больше не хотела. Случалось ли такое, чтобы кто-нибудь влюблялся в свою жену — уже после свадьбы? Со мной случилось, и мне было паршиво. Страшнее всего ощущать собственное бессилие, а именно беспомощным я себя чувствовал. Я заливал свою боль алкоголем, и от этого становилось только хуже.       Прошло несколько дней с того момента, как я, наконец, взял себя в руки и выполз из гостиницы. Пришлось покупать новый телефон и восстанавливать сим-карту. Как только я включил его, посыпались звонки. Мой партнёр был в ярости, что я исчез на столько дней, и со мной не было никакой связи. Он орал, что я идиот, и что я потерял за эту неделю кучу денег. Я сказал ему, что он может договариваться о любых сделках, что я согласен на любые условия. Мне было всё равно. Надо было возвращаться к жизни. К вечеру, с трудом, мне удалось отыскать свою машину на штрафстоянке.       Я несколько раз набирал её номер, и сбрасывал. Я не знал, как и что ей говорить. Хотел поехать домой и не смог. Нашел гостиницу поближе к центру и временно перебрался туда. Вечером я позвонил Карине. Но она не стала со мной разговаривать, обозвав меня бесчувственным чурбаном. Через пять минут после моего звонка Карине, она перезвонила мне сама. Минут десять я выслушивал все возможные обвинения в свой адрес, и что я бесчувственный, безалаберный и безответственный. Что меня ищут чуть ли не с полицией. Когда она, наконец, успокоилась, рассказала мне, что Кэтрин в больнице. И что наш ребёнок погиб.

* * *

      Не помню, как провел остаток ночи. Кажется, я купил пачку сигарет и за ночь высадил её целиком. Я сидел в темноте и курил. И плакал. И разбивал кулаки о стену. До крови. На утро, я сел в машину и поехал к ней.       С порога — набросился на неё. Вместо того, чтобы успокаивать, стоило мне её увидеть — вся моя боль выплеснулась в агрессию. Кэтрин расплакалась, пришёл мой братец, и мне пришлось уйти. Я много думал, потихоньку успокаиваясь. На следующий день, я уже пришёл в себя и вёл себя намного осторожнее. Я хотел прикоснуться к ней, но она была, словно колючий ёжик и не подпускала к себе.       Потом я застал её обнимающуюся с моим братом.       Это снова привело меня в ярость.       Она не хотела, чтобы я забрал её домой.       Стоило мне завести об этом разговор, как она впадала в панику.       Дома я застал разбросанные по комнате вещи, и наполовину собранную сумку. Аккуратно, я вернул всё на свои места и привел квартиру в порядок. Это позволяло отвлечься. В голове прояснялось. Я ни за что не хотел отпускать её. Только вместе мы сможем пережить потерю ребёнка и забыть ад прошлых месяцев. Вечером, полный решимости увезти её во что бы то ни стало, я вернулся в больницу. Огромных трудов мне стоило пробраться в отделение. Будь проклята моя способность оказываться в нужное время в нужном месте! Я увидел их — мою жену и моего брата. Целующихся в коридоре.       Я хотел убить сначала её, потом его, потом их обоих. Но я так устал от всего этого. У меня уже не было сил. В тот же вечер, несмотря на её протесты и его отказ выписать, я забрал Кэтрин домой. Под расписку и под свою ответственность.       Кэтрин очень удивилась, что в квартире всё убрано. Видимо она ожидала увидеть полный разгром.       — Можно подумать, ты кого-то ждал, — съязвила она.       — Я ждал, — мрачно отозвался я. — Ждал тебя. Поэтому и приехал за тобой в больницу.       — Ты слишком самоуверенный тип, — пробормотала она, садясь на диван. Я достал из холодильника бутылку вина, открыл.       — Предлагаю отметить твоё возвращение домой.       Она кивнула. Было такое ощущение, что она чувствует себя не в своей тарелке и не знает как вести себя со мной. Разлил вино по бокалам. Как бы я ни старался сделать вид, что ничего не случилось, я не мог молчать.       — Надеюсь, теперь ты мне расскажешь, как давно у тебя продолжается роман с моим братом?       — У нас с ним ничего не было, — запинаясь, ответила она.       — Не ври! — заорал я.       — Романы начинаются ниже пояса! — возразила она. — А мы только поцеловались. Один раз, если тебе нужна точность!       Раздался звон, и стеклянные осколки впились мне в ладонь.       Я раздавил бокал.