Тонкое лезвие

Depeche Mode. Enjoy the silence. Слова грубо разрушают тишину, Внезапно врываясь в мой маленький мир. Они причиняют мне боль, пронзая насквозь. Они режут по живому Неужели ты не понимаешь, Моя маленькая девочка? Всё, что я когда-либо хотел, Всё, в чём когда-либо нуждался, Всё это здесь — в моих руках Слова совершенно не нужны Они только всё испортят… Enjoy the Silence… Наслаждайся Тишиной… (вольный перевод песни)

*** Воспоминания Кэтрин ***

      — Надеюсь, теперь ты мне расскажешь, как давно у тебя продолжается роман с моим братом?       — У нас с ним ничего не было, — возразила я.       — Не ври! — заорал Ходж.       Меня пугало выражение его лица.       — Романы начинаются ниже пояса! — как можно спокойнее ответила я. — А мы только поцеловались. Один раз, если тебе нужна точность!       Раздался звон битого стекла. Ходж раздавил бокал. Несколько секунд он не шевелился. Выражение его лица было мёртвым. Затем, он негромко выругался и ушёл в ванную. Я помогла ему перевязать руку. Неожиданно нежно, он коснулся свободной рукой моего лица. Я дёрнулась. Он так давно уже не трогал меня, что я отвыкла от его прикосновений. Он приподнял мою голову за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.       Я замерла.       В его глазах было что-то такое, что я не могла распознать. Он никогда раньше так не смотрел на меня. Даже в наши самые лучшие минуты страсти. Не отводя взгляд он поцеловал меня. Поцелуй был таким сокровенным, что я невольно задрожала от уже забытых эмоций.       — Открой глаза, — попросил он хриплым, изменившимся голосом. — Пожалуйста, я прошу тебя. Я хочу видеть твои глаза.       Я не помнила, чтобы раньше он меня о чем-то просил. Он только приказывал и орал на меня. В лучшем случае, мы мирно сосуществовали, или он смеялся надо мной. Мог шептать на ухо всякую романтическую чушь, когда мы занимались любовью. Но он никогда и ни о чём меня не просил. Как зачарованная, я смотрела на него. Наконец, он оторвался от моих губ и его губы заскользили по моей шее, а пальцы коснулись моей груди. У меня снова закружилась голова, я запаниковала и остановила его.       — Не надо, пожалуйста, я не могу, — выдавила я.       Он отшатнулся, словно его ударили. Быстро оделся и ушёл, тихо закрыв за собой дверь.       Позже, я лежала в холодной постели не в силах уснуть, слушая завывания ветра в открытой форточке и крупные капли дождя, барабанящие по подоконнику, и обдумывая события прошедшего дня. Внезапный поцелуй с Брайаном, Ходж в гневе, а потом его внезапная нежность. И поспешное бегство. Он забрал меня из больницы и в тот же вечер оставил одну. Мне вдруг стало безумно обидно, и я почувствовала, как непрошенные слёзы снова наворачиваются на глаза. Тихонько всхлипнула.       А мне казалось, что я все глаза уже выплакала…       Боль от потери ребёнка постепенно стихала, а вопросы остались. Нам так и не удалось поговорить. Вернее, мы так и не научились откровенно разговаривать по душам за проведенные вместе месяцы. Меня мучил вопрос, кто же была та женщина, с которой я застала его в ресторане, как давно и откуда он её знает, и откровенно боялась, что он пошёл к ней. Спросить я не решалась, боясь наткнуться на очередной приступ ярости с его стороны. А может, просто боялась услышать правду. Только я успела успокоиться, как услышала звук открывающейся двери. Вернулся Ходж. Он тихонько разделся и присел на край кровати, смотря на меня.       — Где ты был? — тихо спросила я.       Он был весь мокрый, и от него пахло дождём и табаком.       — Думал, — также тихо ответил он.       Значит он не был с другой женщиной. Он был один. Стоял на улице и курил, под проливным дождём, в одиночестве переживая своё отчаяние. В определенном смысле, это было ещё хуже.       И я решилась. Не желая говорить о боли истинной, я заговорила о другой. О других. Женщинах, которые его окружали. Он говорил спокойно, не срываясь. И показал макет статьи, о которой я не знала. Вынуждая поверить, что это просто деловая встреча. Действия же Карины — он объяснить не смог. Да и она сама, спустя время, с трудом вспомнила злополучный инцидент. Счастливо прощебетав, что мы делали так миллион раз, и в этом нет ничего особенного. Но в тот раз — было. Для меня. Но Карине уже было всё равно на эти ничего не значившие для неё воспоминания. Доверие не вернулось. И я не знала, кто виноват больше. Он или она. Или мы все. Всё глушила иная боль. Сидевшая в самом сердце. И правда была страшной. Сердце рвалось в лохмотья, от осознания, что больше не надо выбирать. Всё уже выбрано. Испытывая огромное облегчение, что моему будущему теперь уже ничего не мешает. Нужно лишь вернуться на лёд. Но в тот день я не сказала Ходжу ни слова. Эта боль — была моим крестом, который я сама должна была внести на Голгофу.       Мы долго молчали, а потом Ходж вышел из спальни. Через несколько минут он вернулся из душа, быстро залез под одеяло и обнял меня.       — Спи, — сказал он и поцеловал меня в лоб.       Через минуту он уже спал.       Я ещё долго лежала с открытыми глазами.       На рассвете он прижался ко мне, обнял и прошептал:       — Маленькая моя, как же я люблю тебя! — я поняла, что он спит и говорит эти слова, наверняка, не мне. Нельзя любить то, чем я, на тот момент, являлась…

*** Воспоминания Карины ***

      Я спала, когда услышала настойчивый звонок в дверь.       «Кого ещё нелёгкая принесла такую рань?» — подумала я, нехотя спустив ноги с кровати и шаря ими по полу в поисках тапочек.       Это был Брайан. У него было серое от усталости лицо, он молча вошёл, и, закрыв за собой дверь, прислонился к ней спиной. Я выжидающе смотрела на него.       — Выходи за меня, — вместо «здравствуй» произнес он.       Я закашлялась. Мне срочно понадобилась точка опоры, и я прислонилась к дверному косяку. Так мы и стояли, не двигаясь, глядя друг другу в глаза. Эх, мужчины! Романтики 20-го века… Кто же так делает предложение любимой женщине? А где же признания, вздохи при луне, цветы и шампанское?       — Замуж, — уточнил он, нервно сглотнув, будто можно было истолковать его слова как-то иначе.       — Я поняла, — расхохоталась я, сняв висевшее в воздухе напряжение. Его губы дёрнулись в улыбке, но он не улыбнулся. С удивлением я поняла, что он ждёт моего ответа. Прямо сейчас. — Ну хорошо, — весело ответила я. — Раз это так срочно…       — Очень срочно, — наконец улыбнулся он, но не двинулся с места.       Тут уже пришел мой черед задуматься — с чего это он вдруг? Почему сразу замуж — ведь мы даже не жили вместе? Видя моё замешательство, он сделал шаг мне навстречу.       — Иди ко мне, — тихо позвал он.       Словно под гипнозом, я повиновалась ему. Подошла и уткнулась ему в плечо. Брайан порывисто обнял меня.       — Девочка моя…       Стоило мне оказаться в его объятиях, он стал целовать меня. Властно и напористо. Я тщетно пыталась стащить с него куртку и другую одежду под ней, руки вдруг перестали меня слушаться. Он помог мне, и я сразу же оказалась в воздухе, прижатой к его груди. Невольно охнула и сразу же захлебнулась в волне нежности, исходившей от него.       Никогда ещё он не смотрел на меня такими глазами, как смотрел в ту секунду. Наши губы встретились, и меня словно током ударило, так велика была сила его желания. Не отпуская мой взгляд, отнёс меня в спальню и бережно уложил на кровать. Его ладонь коснулась моей щеки, скользнула вниз по шее и замерла. Мне стало трудно дышать и внезапно пересохло в горле. Он выжидающе смотрел на меня. Всё время, что мы были вместе, Брайан был со мной сильным, самодостаточным, уверенным в себе мужчиной, знающим как доставить удовольствие женщине. Он был весьма искушённым любовником и не был подвержен сомнениям.       Он не спрашивал — он делал.       Сейчас же — он ждал.       Я поняла его без слов.       Приподнявшись, я обняла его за шею, увлекая за собой. С нежностью перебирая его густые тёмные волосы, я целовала его до головокружения, пока он не застонал, словно от боли и не перехватил инициативу. Теперь уже он диктовал, подчинял, контролировал. Брайан играл со мной в какую-то изощренную игру, правила которой я сначала не могла понять. Он, то подчинял меня себе, то сам оказывался в моей власти. И мне вдруг понравилась эта власть над ним. Мне понравилось удерживать его запястья, не позволяя ему прикоснуться к себе, доставляя ему удовольствие, и наблюдать, как он начинал метаться и рычать, стремясь отобрать инициативу. Ему не составляло ни малейшего труда опрокинуть меня на спину, подмять под себя, вжав в кровать всем весом его тела и разжать мои пальцы, но он терпел эту сладкую муку, открывая во мне всё новые и новые глубины нежности и страсти.       Не помню, сколько времени всё это продолжалось. Мы довели друг друга до полуобморочного состояния, и потом долго лежали, обнявшись, с закрытыми глазами, не произнося ни слова, в полной тишине, прислушиваясь к дыханию друг друга.       Наконец, я не выдержала. Перекатившись на живот и поудобнее устроив свой подбородок у него на груди, я позвала его.       — Брайан…       — Мммм? — он чуть приоткрыл глаза.       — Ты почему такой сегодня?       — Какой? — он довольно улыбнулся и коснулся моего лица, отводя упавшую на глаза прядь.       — Бешеный какой-то…       Брайан гортанно рассмеялся и с нежностью посмотрел на меня.       — Бешеный… — задумчиво протянул он. — А тебе обязательно надо всё-все знать? Разве недостаточно того, что я хочу тебя? — он очень серьёзно посмотрел на меня. — И что я люблю тебя?       С ума сойти! Мужчина сказал слово на букву «л». Я, вероятно, сплю…       Я замолчала, погрузившись в свои мысли. Разумеется, мне было недостаточно. В голове — миллион вопросов, которые требовали ответа, иначе я рисковала получить взрыв мозга. С трудом подавив в себе желание открыть рот и начать задавать все эти вопросы — по очереди или все сразу, я решила не будить лихо.       Потом, я подумаю об этом потом…       Как оказалось, тогда, я не задумывалась над многим…

*** Воспоминания Брайана ***

      Ноги сами привели меня к её дому. Я позвонил в дверь, и в ожидании ответа, думал, что я ей скажу. То, что произошло вчера вечером в больнице — выбило меня из колеи.       Зачем я это сделал?       Что двигало мной?       Меня действительно тянуло к её сестре, или это — подсознательное желание насолить брату?       Месть из серии: как обманутый муж прокалывает зонтик любовнику своей жены?       Дежурство выдалось тяжёлым, и думать было некогда. Зато утром, все эти вопросы разом навалились на меня. И я не знал ответа.       Карина открыла дверь, сонная, растрёпанная, с нежным румянцем на щеках и в смешной шелковой пижаме с медведями. Она очень удивилась, увидев меня — я никогда не приходил к ней утром после дежурства, всегда ехал домой и отсыпался. Закрыв за собой дверь, прислонился к ней, почувствовав огромную усталость, накрывшую меня с головой.       — Выходи за меня, — вдруг вырвалось у меня. Сам не ожидал от себя, что скажу ей эти слова. Тем более, при таких обстоятельствах — в такой обстановке и с таким настроением.       Карина молчала, ошарашенная, и чем дольше длилась пауза, тем отчётливее я понимал, что очень хочу, чтобы она сказала «да». Что я ничего так не хотел в жизни, как то, чтобы эта бело-золотая девочка с огромными серыми глазами стала моей женой. И что не нужно мне больше никакого времени, и не нужно долго жить в гражданском браке, чтобы понять, что она именно та женщина, которую я искал.       Эта мысль была такой ясной, что я повторил: «Замуж», — как бы пробуя это слово на вкус.       Это её развеселило, и Карина, заикаясь, пробормотала что-то невнятное, вроде: «Ну хорошо, раз тебе так срочно».       Почему-то мне действительно было очень срочно…       А дальше был невероятный секс. Нет, даже сексом это сложно назвать. Это было какое-то безумие. Мы любили друг друга словно впервые. Со страстью, с нежностью, с эмоциями, которых, готов поклясться, оба раньше не чувствовали. Каринка моя даже опешила немного. А я долго ещё лежал с закрытыми глазами, ощущая такое умиротворение, что даже страшно становилось — какое-то ощущение тупого всеобъемлющего счастья. Я сжимал в объятиях женщину, которую хотел видеть рядом теперь всегда.       Ушли сомнения, я больше не сравнивал, чувствуя, что это — моё.       И никакие вопросы меня больше не мучили, и всё остальное почему-то стало неважно.       И даже если этот адюльтер в больнице послужил катализатором — так ведь главное результат! Главное — к чему привел неожиданный поцелуй…

*** Воспоминания Кэтрин ***

      Несколько дней я провела в постели. Ходж был странно внимательным и заботливым. Оказывается, он мог быть очень хорошим, когда этого хотел. Я отсыпалась за все свои бессонные ночи. В одно хмурое утро, он бросил на кровать мою одежду.       — Вставай, соня, и одевайся, тебе уже пора начать выходить.       Вместо ответа я зарылась с головой под одеяло. Я окончательно обленилась и ослабла, и выходить на холод мне совсем не хотелось.       Ходж насильно вытащил меня из-под одеяла и стал сам одевать меня, смеясь:       — В первый раз одеваю женщину…       Я улыбнулась, но он вдруг очень серьёзно посмотрел на меня.       — С тобой у меня всё, как в первый раз.       От такой откровенности, я поперхнулась приготовленным им кофе.       Ходж отвёз меня в какой-то загородный пансионат. Не молчал всю дорогу, уйдя в себя, как это часто бывало, а развлекал какими-то забавными историями, я и не знала, что он умеет столько говорить. Пока мы доехали, я уже хохотала до слёз, что причиняло мне невероятные страдания. Смеяться было больно.       Мы провели чудесный день, гуляя в лесу, поедая вкуснейшее мясо с мангала, и Ходж даже поставил меня на лыжи. Я чувствовала себя роботом в тяжёлых горнолыжных ботинках, сломанные рёбра ещё давали о себе знать, и мне было очень страшно. Муж смеялся и говорил, что более пологого склона он в жизни не встречал. На этом склоне «для начинающих» я умудрилась навернуться раз пять за один только спуск, понимая, что тормозить плугом на такой скорости ну никак не получается, и единственный способ это сделать — упасть. Что я и делала. Ходж подъезжал ко мне и, давясь от смеха, поднимал меня или вытаскивал из сугроба. К вечеру моя многострадальная пятая точка была синяя не только от уколов.       Но я чувствовала, что, несмотря на физическую боль, мне становилось легче.

*** Воспоминания Ходжа ***

      Она не могла… А я уже не мог без неё. Тогда, стоя под холодными каплями дождя, я дал себе обещание попробовать. В последний раз. Потому что от её близости, от ощущения её губ, мой мир становился ярче и насыщеннее. От прикосновения к ней оживал я сам. Мы не говорили о главном. И… так и не смогли. Каждый пережил эту боль сам. Внутри себя. Отгораживаясь и прячась. Мы просто не могли говорить об этом. О чём угодно могли, а об этом — нет. А потом… Но стоя тогда под каплями дождя я не знал, что принимая решение просто поддержать и не говорить, я изменил нас самих. Тогда — я этого не знал…       Мы провели чудесные выходные загородом. Давно не было так легко и спокойно. Я смотрел на Кэтрин совершенно другими глазами, заново открывая её для себя. Она была то грустная, то весёлая, немного отстранённая, и очень тихая, что в свете последних событий было весьма необычно. Я не понимал её, и мне нравилась эта загадка, которую я не мог разгадать. Мне всё время казалось, что я упустил что-то важное…       А через несколько дней мне пришлось уехать. Надолго. Сделки шли одна за другой, менялись города, страны, гостиницы. Бывало, я совсем не успевал ей звонить, времени на сон оставалось всего ничего. Кэтрин позвонила мне, от силы раза два, и из наших некогда долгих бесед, словно что-то ушло. Не то, чтобы нам нечего было сказать друг другу…       Видимо, мы так страстно и разрушительно воевали друг с другом, что теперь оба наслаждались тишиной.       Эта тишина — была роковой. От нас что-то уходило безвозвратно, но мы этого не замечали. Потому что — наслаждались тишиной. Зализывая каждый — свои раны.

*** Воспоминания Сэма ***

      Кэтрин очень тяжело выходила из кризиса. Она, казалось, стала внутренне сильнее и принялась тренироваться фанатично, как бы закатывая всю свою боль, отдавая её льду.       Лёд принимал её боль.       Но это были бестолковые тренировки.       По многу часов в день — без видимого результата.       Она тихонько плакала в раздевалке и выходила на лёд с красными глазами. Видно было, что мысли её далеко, а ноги не слушаются. К уже имеющимся травмам она прибавила ещё с десяток синяков и пару растяжений. Я старался вести себя как можно тише и спокойнее и очень жалел её. Не мог я тогда на неё злиться — я должен был помочь ей. И ради неё и ради себя самого.       Периоды жажды бурной деятельности сменялись апатией, и Кэтрин вовсе отказывалась идти на тренировку. Тогда уже мне приходилось тащить её на лёд чуть ли не силой. Ходж снова уехал, и я не отходил от неё. Встречал утром, провожал вечером. Иногда оставался ночевать у них на диване, и мы проводили вечера в долгих разговорах.       Прошло довольно много времени, прежде чем Кэтрин начала приходить в себя. Поначалу она выходила на лёд и ничего не могла сделать. Мастерица поворотной техники, Кэтрин срывала все повороты. Все до единого! Словно всё, что она умела раньше — вмиг куда-то исчезло. Было ужасно больно смотреть, как Чемпионка Мира словно заново учится кататься.       Но потом вдруг снова — загорелись глаза.       И она вернулась.       Всё вернулось.       Не в один день, а постепенно — день за днём, к ней возвращалось это её фантастическое умение кататься так, как никто больше не катался.       И мне снова стало легко с ней.       Наконец-то мы не по отдельности, а вместе — готовые к бою.