Тонкое лезвие

*** Воспоминания тренера (Тая) ***

      К тому моменту, как я стала работать с этой парой, Кэтрин и Сэм, катались вместе всего год. И хотя оба были уже опытными спортсменами, со своими победами и поражениями, требовалось время, чтобы их пара стала побеждать. В момент нашей с ними встречи, они катались у Натали, занимали призовые места, но им не хватало стабильности. Именно Натали дала им эту потрясающую бесшумную технику скольжения, словно они парили надо льдом. И она сумела за такой короткий срок из двух мастеров, причем из разных видов (Сэм раньше был парником) создать отличную танцевальную пару.       Но дальше сделать на них ставку она побоялась или не захотела. Для Сэма и Кэтрин начало их совместного пути было одновременно как лёгким, так и весьма тернистым. Довольно быстро они скатались и вернули себе признание в международных кругах. Но, тем не менее, взлет не был резким — они едва вписывались в призовую тройку на этапах серии Гран-При.       Потом, в отсутствие конкурентов, победа на Чемпионате Европы.       А следом — поражение на Чемпионате Мира — и только бронза, буквально зубами вырванная у англичан.       Кэтрин и Сэм пропустили вперёд как своих коллег по команде, вторую пару Натали, так и французскую пару.       После того Чемпионата Мира, Натали поставила на них крест, решив, что пара бесперспективна и бросила все свои силы на подготовку второй пары. Ребята оказались предоставлены самим себе, без внимания тренера. Мы с ними случайно встретились на одном из коммерческих стартов, куда я приезжала со своим учеником. Они катались, как неприкаянные, как-то обречённо. Я не выдержала и начала им помогать. А потом мой ученик, который дружил с ними много лет, уговорил меня поработать с ними.       «Ты хоть понимаешь, что у них нет шансов подняться?» — спрашивала я его.       «Дело не в шансах, они в таком состоянии… Как вам не стыдно, это талантливые люди!»       И я сломалась.       Поначалу у нас не очень-то клеилась совместная работа. Они были задерганы сменой тренеров и капризничали. А я была слишком уставшей, чтобы их капризы терпеть. Кэтрин была воспитанницей Марка, у которого она каталась вместе с Томом, а Сэм и раньше тренировался у Натали. Она-то и поставила их в пару.       Мы уже вовсю работали над произвольным танцем, но работа шла тяжело, и мало что получалось. И Сэм, как-то однажды уселся на бортик и начал кричать, что зря мы всё это затеяли, что он себя знает и не сможет прокатать эту программу, что в конце он умрёт, и его будут выносить со льда вперёд ногами. Он сидел и чуть ли не плакал на этом дурацком бортике, а я стояла рядом и успокаивала его, внушая, что это всего лишь ещё одна ступенька, через которую надо перешагнуть. Что вся наша жизнь состоит из таких вот ступенек. И не пройдет и месяца, как он сумеет откатать всю программу целиком. Сначала две части, потом три, а потом и всю сразу.       Дело было на сборах в Лозанне. Перед выходным днём, я хотела устроить прогон двух частей, но Сэм упал и дальше кататься не смог. Программа действительно задумывалась очень сложная и нагрузка на партнёра была колоссальная, намного сильнее, чем на партнёршу. Вечером Сэм исчез. Я сидела на окне гостиницы на третьем этаже, свесив ноги на улицу, не обращая внимания на недоуменные взгляды степенных швейцарских прохожих, ожидая, когда он выгуляется. Он пришёл на рассвете. Увидев меня в окне гостиницы, с ногами наружу и с завязанной полотенцем от сумасшедшей мигрени головой, он, бедный, чуть с ума не сошел.       Потом я кричала, что люди, у которых нет сил, так себя не ведут — они спят, а не шляются по ночам! И пообещала поставить ему ещё одну такую же программу. Потом Сэм два дня вымаливал прощение. И я простила, конечно. А после, уже дома, Кэтрин начала дурить и рыдать, что она не может катать эту программу. Хотя они сами предложили музыку. Вместе в шесть рук мы ставили этот танец. Причем, я их предупреждала, что могут возникнуть сложности. Они предложили Баха, но чисто классическая музыка в том сезоне находилась под негласным запретом.       Они всё знали и всё равно твердили своё: «Мы эту музыку слышим».       Ну что ж, раз так — если они её слышат, если у них внутри эта музыка, значит её они и будут катать.       А потом началась работа — и начались капризы, истерики. Талантливые были ребята, но сложные невероятно. С меня уже было довольно. Я уехала в тур с другими своими учениками, оставив их одних. Думала, уже не будем вместе работать. У Кэтрин, как я потом выяснила, случилась серьёзная личная драма. Она очень тяжело переживала, долго болела, чуть ли не бросать собралась. И уже пришел черед Сэма тащить её на себе, заставлять тренироваться.       А потом я случайно пришла к ним тренировку — вижу, как они крутятся с началом программы и сильно нервничают. Не смогла я безучастно стоять рядом.       «Это надо с этим соединить. Тут надо так сделать, а там — вот так повернуться. Это заменить».       И не смогла уйти, потому что видела совсем другие глаза — они смотрели на меня как на своего тренера, которому верят. Я снова начала ходить к ним на тренировки, уже не могла от них оторваться, прикипела к ним душой. Я уже чувствовала, что они могут выиграть.       Пришло время Чемпионата страны, где обычно перед международными стартами определяется лидер сборной. Ставка делалась на пару Натали, которые последний сезон катали тоже не очень удачно, но готовились уже ко второй своей Олимпиаде. «Очередь» свою они выстояли, и золотую медаль прочили, разумеется, именно им. С Натали мы постоянно то ссорились, то мирились, и в то время, кажется, не очень складывались у нас отношения, тем более, я позволила себе взять пару, которую она списала со счетов, считая, что их время ещё не пришло. Я собрала их и объявила, что ни под каким видом им нельзя появляться на Чемпионате страны. Потому что сейчас — что бы они не делали, как бы они не катались — их поставят вторыми, или даже третьими, и тогда я уже ничего сделать не смогу. Нужно было придумать любую болезнь, но только не ехать на Чемпионат. Мне звонили из Спорткомитета, приходили, грозили. У Кэтрин стал побаливать голеностоп, и ей удалось по знакомству получить справку. Нам всё равно не верили. Был большой скандал, с криком, с шумом, с проклятиями, с уверениями, что больше никогда эта пара не выйдет на лёд.       Миновал Чемпионат страны, который мы пропустили. Вот так пришлось обманывать, иначе никогда бы им не выбраться. Я повезла их в Лондон, показать их произвольную программу Лоуренсу Дэми, президенту международной федерации по спортивным танцам. Это обычная практика, так делают многие тренеры — можно снять на пару часов каток и пригласить любого из руководства международной федерации, чтобы проверить — нет ли в программе нарушений. Я всегда показывала свои программы только одному человеку — Лоуренсу Дэми, потому что второго такого профессионала по спортивным танцам до сих пор в мире не существует. Только он мог объективно сказать, что надо переделать. И мы переделывали. Когда Дэми пришёл на каток, и услышал, что Кэтрин и Сэм собираются катать Баха, у него глаза округлились. Он сразу в лоб спросил меня, что неужели мы совсем спятили и правил не знаем — не слышали, что больше всего непредпочтительно катать в этом сезоне? Но я уговорила его посмотреть. Он смотрел очень напряжённо, но в итоге мы получили одобрение. Наш произвольный танец был действительно очень хорош.       Оригинальным танцем в том сезоне была полька, которую я им поставила на музыку Шостаковича. Они её забавно катали, хотя технически танец был очень сложным. Лоуренс не скрывал своего восторга.       После просмотра в Лондоне, мы отправились на Чемпионат Европы, на который родная федерация фигурного катания меня не пригласила. Билеты мне покупали Кэтрин и Сэм. При этом все знали, что я работаю с ними, это объявили и по радио, и по телевизору показали, и в газетах написали, у меня даже не было пропуска на Чемпионат. Его в итоге мне сделали — в ИСУ, а не родная федерация, на благо которой я трудилась двадцать с гаком лет, и, как говорят, добилась даже выдающихся результатов.       Основными соперниками Кэтрин и Сэма были даже не второй дуэт Натали, как считали у нас на родине, а французская пара — действующие Чемпионы Мира. Французы же, зная, что дуэт Кэтрин и Тома распался, а вновь созданная пара ещё не заставила говорить о себе и не воспринималась всерьёз, позволили себе проигнорировать Чемпионат Европы.       Это было их роковой ошибкой.       Никто не ждал подвоха от Кэтрин и Сэма. Французы хотели сохранить предолимпийский ажиотаж, ведь все в один голос прочили им золото на Олимпиаде в Нагано. И в отсутствии соперников, мы выиграли вчистую, в одни ворота. Они не только тогда выиграли Чемпионат Европы, но и получили отличные рецензии на свою программу. Журналисты восхваляли их на все лады.

*** Воспоминания Сэма ***

      Тяжело мы тренировались, так тяжело — не передать! Бывало, орали друг на друга с такой страстью, что трибуны тряслись. А сколько раз Кэт швырялась в меня чехлами от коньков, не сосчитать. Но всё равно — лучшей партнёрши у меня не было за всю мою спортивную жизнь. Когда из своей истерии она выкраивала время для настоящей работы, каталась она так, что я иногда останавливался и просто смотрел, не в силах оторваться, аж дух захватывало. И я был уверен, что ведущая в нашей паре — Кэтрин.       Кэтрин…       Своенравная, но очень собранная в нужный момент, она была способна на многое. Ни боль, ни травмы её не пугали и не останавливали. Умение собраться в решающий момент, стиснуть зубы и выйти, откатать так, чтобы зал встал — такому мастерству я поклонялся.       Поэтому, я был искренне поражен её словами, сказанными одному журналисту в мой адрес:       — Я безумно восхищаюсь Сэмом. Его терпением, мужеством. У него больные, оперированные колени, масса других травм и болячек, и всё, что мы делаем, — в большой степени его заслуга. Я моложе, мне всё даётся легче.       У судей всегда свое видение, не всегда объективное, часто продиктованное политической игрой. Но если тебя любит зритель — тогда ты настоящий король. Так было с французом Филиппом Канделоро, который так и не стал Олимпийским Чемпионом. Но каждый раз на его выступлении зал вставал.       Первый раз такое случилось с нами на Чемпионате Европы — когда нам аплодировали стоя. Если ни в парном, ни в одиночном катании такого никогда не случалось, в танцах судьба Олимпийской медали решалась на 99 процентов именно на Чемпионате Европы: в истории фигурного катания ещё не было случая, чтобы пара, ставшая в олимпийском году чемпионом Европы, не выиграла затем Олимпиаду. На Олимпийские Игры мы приехали чемпионами. На наши тренировки высыпали по-моему все члены ИСУ. Все, кто приехал на Олимпиаду — все пришли. И смотрели, смотрели, покоя не давали. Может быть, мы выиграли Олимпийское золото уже тогда, на тренировках.       В произвольном тогда катался так, что ничего не помню. Помню только, что страшно боялся промахнуться мимо рук Кэтрин, и как у меня потели ладони. И вот музыка стихла, я Кэт обнимаю. Она смотрит на меня невидящими глазами. Я её держу крепко и шепчу ей на ухо: «Всё, всё! Мы всё сделали!»       Оценок ждали как приговора, я даже сидеть не мог. Потом Тая как закричит: «Выиграли! Выиграли!» И кинулась нас с Кэт обнимать. Кэтрин плачет, я улыбаюсь как дурак...

*** Воспоминания Кэтрин ***

      Самое яркое воспоминание от той Олимпиады с победой на ней и усталостью никак не связано. Так получилось, что в Нагано нас с Ходжем разделяло 50 километров. Всё дело в том, что расстояние между некоторыми Олимпийскими объектами было больше тридцати километров. Именно по этой причине, все лыжники резонно отказались от номеров в Олимпийской деревне, променяв их на маленькие комфортабельные домики вблизи трасс. И Ходж намеренно изменил свой график и остановился в одном из домиков у лыжников. Чтобы быть ближе, даже зная что его не пустят на территорию. Но друзья на то и друзья. В итоге и на Олимпиаде, находясь так близко друг от друга, у нас практически не было времени пересечься.       И вот, наши выступления закончились.       Вершина Олимпа — покорена.       У меня впереди — только гала-концерт с показательными номерами, Ходж же просто остался на пару дней, чтобы лететь домой вместе. Столько сил и нервов было положено к ногам Олимпийских богов, что нам просто хотелось покоя. И, как это ни странно — побыть вместе. Наедине. Однако, такой возможности нам не предоставлялось. И вот мы решились сами устроить себе романтический вечер. Ходж обещал зайти за мной, и мы собирались совершить прогулку по ночному городу, что, разумеется, не приветствовалось и правилами не предусматривалось.       Однако встречи до официального отбоя не возбранялись. Поэтому следовало всего лишь рассчитать время. Но Ходж никогда не искал лёгких путей! Он опоздал на автобус, идущий в Олимпийскую деревню и, соответственно, не успел до закрытия. Телефон его отвечал мне длинными гудками. Когда я уже поняла, что вечер наш не состоялся, неожиданно — раздался стук… в окно. Окна мои выходили на сторону, противоположную от главного входа. Слава богу, это был второй этаж, но, в общем, под прицелами навороченных японских телекамер — и это не мало. В ужасе, я распахнула окно, и Ходж, абсолютно синий от холода, в одном свитере и в джинсах, весь покрытый инеем буквально ввалился внутрь. Куртка его осталась где-то между первым и вторым забором, а вместе с ней и потерянный мобильный. В общем, Олимпийская деревня в Нагано — это ужас-ужас! Всё комфортно и продуманно с японской скрупулезностью. Но — горилообразные секьюрити на входе, забор чуть ли не с колючей проволокой. После одиннадцати вечера вход и выход в и из «святая святых» — закрыт.       Каким образом ему удалось прорваться через тройной японский кордон, до сих пор для меня загадка. Нет, конечно, я знаю факты — с его слов. Но мне реально жаль, что я не могла это видеть своими глазами. Думаю, зрелище это было бы незабываемое! Как результат — совершенно околевший муж, очень романтично пробирающийся в номер к собственной жене через окно второго этажа с букетиком замёрзших ирисов. Где он их только раздобыл? Вероятно, и опоздал на автобус, потратив драгоценное время на поиски этих странных цветов…       Мы упали прямо на ковёр, едва успев закрыть окно. До кровати добраться нам было не суждено… Мы столько времени провели в разлуке, в скандалах и подозрениях, что тогда мы бросились в объятия друг друга, словно не виделись несколько лет. И занимались любовью — как последний раз в жизни. Как сумасшедшая, я целовала его замёрзшие губы, перебирая его тёмные, мокрые от снега волосы, и чувствовала, как его дыхание становится прерывистым уже от охватившей его страсти. Как теплеют его онемевшие пальцы и на бескровном лице появляется румянец. Он отвечал мне не менее страстно, чуть ошалевший от моей инициативы. И уже через несколько минут, отогревшийся и даже — разгоряченный, тяжело дыша, он быстро освобождал нас от одежды.       Такой страстной ночи не было у нас ни в самый первый раз, ни в самые лучшие времена так называемого конфетно-букетного периода, который мы странным образом исключили из своей истории любви. Много позже, обессилевшие, мы лежали на ковре, прижавшись друг к другу. Ходж накрывал меня своим телом, я умиротворенно сопела ему в плечо. Он приподнялся на локте, и, потянувшись, стянул с кровати одеяло. Я засмеялась и предложила ему перебраться на более удобную поверхность.       Но Ходж рассмеялся в ответ:       — С тобой мне удобно везде.       Мы любили друг друга снова и снова, не в силах остановиться и оторваться друг от друга. Но провести остаток ночи в номере, в скучной Олимпийской деревне — это было не про нас. Мы оба чувствовали себя как под действием наркотика. И такое состояние — почти наркотического опьянения — эмоциями, победой, любовью — действительно присутствовало. Нам хотелось адреналина. Ещё. Больше. Сильнее.       Одевшись, мы выбрались из номера. Разумеется, через окно. Беспрепятственно выйти через дверь не было ни малейшей возможности. Через окно, впрочем, тоже. Но нам, как ни странно, удалось. Крадучись вдоль стен, перебежками — как в шпионском кино. Куртку мы нашли — между вторым и третьим забором. И даже телефон был на своем месте — в кармане. Мы просочились в какую-то узкую щель, в которую действительно, в верхней одежде было не протиснуться, потом перелезали через забор, Ходж поднимал меня, залезал сам, спрыгивал и ловил меня внизу. Очень романтично и по-детсадовски.       Разумеется, всё это было записано умными японскими телекамерами, и утро следующего дня превратилось для нас в кошмар с угрозами быть немедленно высланными из страны и разбирательством вплоть до президента НОК. Я сильно нервничала. Вечером нам вместе с Сэмом ещё предстояло выступать на показательных выступлениях. Сначала смеялась, потом плакала. Ходж подбадривал и шутил. И страшно ругался. Спасли нас не только наши официальные лица, но и собственные Олимпийские медали. Всё-таки японцы очень уважают Олимпийских чемпионов. Даже если эти самые чемпионы совершают нелогичные поступки и противоправные, на их строгий взгляд, действия. Разумеется, все жёлтые газеты об этом инциденте тут же написали буквально уже в вечернем выпуске, изрядно приукрасив и додумав новые пикантные подробности. Но, спасибо истинным профессионалам своего дела — ни в одной действительно стоящей газете эта информация ни разу не всплыла. И даже вопросы такие нам никто из спортивных журналистов ни разу не задавал.       И всё это — ради того, чтобы гулять до рассвета по ночному Олимпийскому городу, просто держась за руки, как в нашу первую встречу… Чтобы навсегда запомнить эти минуты, этот ни с чем не сравнимый вкус и запах Олимпийской Победы…       И следующим вечером, на гала-концерте, после бессонной ночи и бурного утра, мне совсем не хотелось спать, настолько велик был эмоциональный подъем! Зато потом — полубессознательное состояние в самолёте и отключка дома на двое суток.

*** Воспоминания Ходжа ***

      Итак, цель была достигнута. Что же дальше? Как-то мы говорили об этом с Кэтрин. Вершина Олимпа покорена — куда двигаться? Она была молода, и слабо пока ещё представляла себе жизнь вне спорта.       К тому же, сразу после Олимпиады у неё возник конфликт с партнёром. Сэм был постарше, у него были больные колени, и ему действительно было очень тяжело. Нога после перелета опухала так, что он едва передвигался. И только через пару дней он мог снова выходить на лёд и исполнять какие-то там па. Он предлагал ей уйти в профессионалы и зарабатывать деньги в коммерческих американских турах — благо предложений было море. Впрочем, дальнейшая карьера в любительском спорте на участие в турах сильно не влияла. Можно было успешно совмещать, как поступают многие — это означало бы только одно — именно для нас с ней: мы виделись бы ещё реже, чем просто редко.       Однако, Кэтрин уходить не хотела. Ей хотелось кататься ещё и ещё. Она поставила себе новую цель — выиграть вторую Олимпиаду. С одной стороны — это было правильно. Когда мечта сбывается и цель достигнута — надо ставить новые цели и постоянно идти в гору для покорения следующей вершины. Иначе можно потеряться, расслабиться — и не успеешь оглянуться, как окажешься в самом низу.       Но всё дело было в том, что новая цель её сильно меня не радовала. Если честно, я скорее поддерживал Сэма. И вот почему: тот считал, что это невозможно — как бы они ни катались, так как в истории Олимпийских игр — дважды Чемпионами в танцах на льду никто ещё не становился. Мне не хотелось краха её надежд. Ведь Олимпийское золото делит жизнь на «до» и «после». И именно «после» — ты тяжелее переживаешь поражение. Часто, мысль стать вторым становится невыносима. Я не хотел я этого для Кэтрин. Не хотел! Несмотря на своё упрямство и волю к победе, она, по сути, оставалась маленьким ребенком, терявшим документы, мобильные телефоны, терялась сама. Я искренне боялся, что она также потеряется, только теперь уже в жизни — стоит им проиграть. Ведь четыре года адской работы — со счетов не спишешь.       В Кэтрин сочетались потрясающие вещи — собранность и сила на ледовой арене, и, порой, полная беспомощность — вне его.

* * *

      Дома, после Олимпийских игр, нам хотелось только одного — спать. И чтобы нас никто не трогал. Альтернатива — секс. Мне снова хотелось её до безумия. Неприятности последних месяцев отступили на второй план, боль притупилась, а тот драйв, который мы испытали в Нагано, занимаясь любовью на ковре её номера и после, прыгая через забор — снова разжёг во мне страсть. Может быть, я хотел её даже сильнее, чем раньше. А может быть, я просто соскучился.       Однако, такого подарка нам не предполагалось. Вместо этого были официальные приёмы и несчётное количество интервью.       И вот, наконец-то долгожданное затишье — которое мы устроили себе сами, купив билеты на самолёт и сбежав подальше от всей этой суеты. Впервые, мы отправились в совместное романтическое путешествие. Подальше — от снега, гор и льда. Поближе к морю и солнцу. Настоящему летнему солнцу. Когда мы, опаздывая на самолёт, выскочили из такси и бросились к стойке регистрации на рейс, выяснилось, что Кэтрин потеряла паспорт. Это было уже слишком. Я высказал ей всё, что я думаю о ней, её жизни, и всей ситуации в целом — не стесняясь в выражениях.       Кэтрин нервно рылась в сумке, в которой находились очень нужные и, очевидно, давно потерянные вещи — заколки для волос, старый мобильный телефон с безнадежно севшим аккумулятором, часы, тушь для ресниц, давно забытый флакончик духов… Она искренне удивлялась каждой новой извлечённой вещи — до тех пор, пока я не выдержал — и не высыпал содержимое её сумочки прямо на стойку регистрации. Паспорт лежал аккурат сверху образовавшейся горки. Я стал безудержно хохотать, Кэтрин разозлилась — ей мой поступок не очень понравился. Нам пришлось заплатить штраф, так как регистрация уже закончилась, более того — пока мы искали паспорт, закончилась и посадка на рейс, и, в сопровождении сотрудника авиакомпании, мы бегом бросились к трапу.       Стоило нам взлететь, у Кэтрин случился синдром невыключенной плиты. Она вспомнила, что забыла выключить плиту и утюг. Я бы, безусловно, ей поверил, если бы сам не дёрнул рубильник, отключающий всё электричество в квартире, перед тем, как закрыть дверь. Я крепко сжал её руку и серьёзно посмотрел в её встревоженные глаза:       — Просто расслабься. Пожалуйста.       Мы провели чудесные две недели — абсолютно так, как нам хотелось. Впервые за всё время совместной жизни, если её вообще можно так назвать. Из почти двух лет, что мы были вместе, под одной крышей мы провели от силы — полгода, из которых месяца полтора мы вместе жили в гостиницах, когда по счастливой случайности попадали вместе в места сборов или соревнований.       Это были две недели абсолютно беззаботного счастья, безудержного секса и жаркого солнца. Я, бывало, заводился от любого её жеста, от того, как она поправляла прическу или лямку от купальника, от вида капелек воды на её шее. Как оказалось, я был чертовски голоден. Мне всё время хотелось её — вместо завтрака, обеда и ужина — или — во время. Опасаясь, что я захочу её где-нибудь между вторым блюдом и десертом, частенько мы заказывали еду в номер. Я бы мог так и провести весь отпуск, не выпуская её из постели, если бы Кэтрин в какой-то момент не начала протестовать. Ей хотелось загорать, купаться и экстрима. Экстрим чуть было не закончился спасением утопающих, когда она, разумеется, навернулась с водного мотоцикла. Я ругался и рвал на себе волосы — и с того момента сам катал её на всевозможных технических средствах, начиная с лодки и заканчивая скутером.       Как ни странно, с ней я испытывал всю гамму чувств — от раздражения до умиления. На обратном пути, она умудрилась потеряться в аэропорту. Исчезла — как в воду канула — с билетами и документами. Уже давно объявили посадку, а её всё не было. Я ждал её у посадочных ворот, и в конце концов, когда до вылета оставалось минут пятнадцать и посадка заканчивалась — я попросил дать объявление по радио. Кэтрин прибежала всклокоченная, нервная, с заплаканными глазами. Выяснилось, что всё это время она искала… меня.       — Никогда больше не уходи меня искать, ладно? — устало попросил я. — Просто стой и жди в условленном месте.

* * *

      Тем временем, пока мы не видели ничего вокруг, кроме Олимпийской гонки, мой брат и её сестра готовились к свадьбе. Не могу сказать, что меня это событие не радовало. Наоборот. Я надеялся, что, наконец, женившись, мой братец будет держаться подальше от моей жены. Какие бы эмоции им не двигали — месть ли, «дружеская» ли симпатия — мне сильно не нравилось, если он приближался к Кэтрин ближе, чем на три метра. Она, словно, теряла контроль в его присутствии — хохотала, улыбалась и всё время смотрела на него, чуть ли не открыв рот. Меня это злило, если не сказать больше! Брайан, казалось, тоже испытывал некое злорадство, видя, как меня это заводит, поэтому я старался свести к минимуму всевозможные совместные обеды, ужины и прочие встречи. Не знаю, была ли Карина в курсе того их поцелуя в больничном коридоре, но на отношение сестёр этот факт не повлиял.       Едва мы вернулись из отпуска, сёстры дни напролёт проводили в поисках свадебного платья. Вечерами, я в подробностях слушал рассказы, что было вот такое платье, а они искали другое, чтобы тут — так, а здесь — вот эдак… Меня эти рассказы немного забавляли. У Кэтрин так горели глаза, что в какой-то момент, я даже испытал что-то отдаленно похожее на сожаление, что на нашу собственную свадьбу мы обошлись без платьев и смокинга. По сути, я лишил её большого праздника, в который мы могли бы превратить это мероприятие.       Однажды, подкравшись сзади и обняв её, шепнул ей на ухо:       — Я хочу на тебе жениться.       Кэтрин резко развернулась и уставилась на меня непонимающим взглядом. Как мне нравилось ставить её в тупик! Она становилась такая забавная…       — Ты, что — заболел? Ты женат на мне уже скоро год как!       — А теперь я хочу по собственной воле! — она задохнулась и, смеясь, кинулась на меня с кулаками.       — Ах, ты…       Я перехватил её запястья и крепко поцеловал в губы. Наша драка и на этот раз закончилась в постели.       После я спросил её — не жалеет ли она о том, что у нас случилось всё именно так, как случилось — в горячке, спешке, без куклы на капоте, лимузина и прочей мишуры.       — Нет, — ответила она, подумав. — Я была тогда не в том состоянии, чтобы радоваться таким простым вещам, как красивое платье и прогулки по городу. Но я ни о чём не жалею. Всё, что у нас с тобой есть — это только наше — и в наших руках — как мы будем жить дальше. В конце концов, те трудности, что мы уже преодолели и те, что ещё нам предстоят — это наш с тобой багаж. Мы уже пуд соли съели — и ещё два осталось. А может, больше?       — Может и больше, — улыбнулся я. Мне нравилось, как она рассуждала. Для меня это значило очень многое — что она повзрослела и начинала по-другому смотреть на жизнь.       — Хочешь, я устрою тебе праздник на годовщину свадьбы? — спросил я, серьёзно смотря ей в глаза.       — Хочу, — искренне ответила она.       Так, лёжа в постели, умиротворенные после любовных ласк, мы с ней строили планы, как мы проведем этот день — годовщину нашей свадьбы. Какое платье она наденет, куда мы поедем, и что именно будем делать. Мы бы не были собой, если бы не успели поспорить: Кэтрин хотелось одного, мне — другого. Всё это было весьма романтично, и очень жаль, что этим планам не суждено было сбыться…