лезвие под языком

Море вынесло стекляшки на берег. Вода мутная, серого цвета, даже пена грязная, бьется о волнорез, гремит галькой. Не повезло, твердят все в один голос: только приехали — и сразу шторм. А ему нравится. Не жарко. В дождь никто не высовывается из шестиместных номеров, провонявших потом и грязными носками. Олег упорно уходит на берег, хоть вожатая и отчитывала его уже дважды за самоуправство. Он откровенно насмехается над ней: молодая, воспитанная девочка, не готовая к тому, чтобы совладать с оравой озлобленных детдомовцев, обезумевших от того, что их вывезли на Черное море. Многих в последний раз; старших больше не будут брать, места отдадут детям. Приходит пес — дворняга с большими ушами. Олег присаживается на одно колено, подзывает его, и Дружок бросается к нему, виляя хвостом. Они уже лучшие друзья. Олег треплет его по большому лбу, наглаживает бока. Рушится на спину, обнимая Дружка, и на миг становится счастливым. Пес лезет лизать лицо, тычется мокрым носом, подскуливает от радости. Все рушит шорох гальки рядом — Олег узнает шаги безошибочно. Следом раздается голос: — Опять весь мокрой псиной провоняешь. Олег хлопает Дружка по боку — ну, иди, иди. Дружок остается лежать с ним рядом, кладет морду на лапы, и Олег не может удержаться — так и гладит его по голове, треплет за уши. Серый присаживается рядом, скрещивает по-турецки ноги. Посматривает искоса. Олег глядит в ответ. Видит, как легонько дергаются крылья его носа, и порывисто вскакивает, срывает ветровку и футболку, комкает их и бросает под ноги. Дружок тут же тянется к ним, принюхиваясь, но Серый проворнее, кладет ладонь на одежду и, глядя как Олег разувается, говорит: — Не сходи с ума. Олег, ты меня слышишь? Олег слышит. Раздевается до трусов и бегом бросается в море, рассекает своим угловатым, плохо подчиняющимся телом волну в половину его роста. Мокрой псиной, значит, ему не нравится, как пахнет. А Олега бесит, как пахнут его волосы, как он лезет обниматься и оставляет свой запах, как он думает, что вся одежда у них общая, и Олег надевает свою майку, которую носил весь день он, и хочет тут же ее порвать, сжечь ко всем чертям, чтобы не тревожило; останавливает лишь то, что одежды и так не хватает, на всей дырки на локтях и в подмышках. Он оборачивается на крик Серого: — Вернись! Сейчас же вернись! И его захлестывает с головой волна, сбивает с ног. Олег выныривает почти сразу же. Серый стоит на берегу, прижимая к груди скомканную одежду, кроссовки его лижет вода. Ветер развевает волосы. Дружок тоже вскочил и лает. Олег, весь мокрый, дрожит — на улице холодно, вода ледяная, галька бьет по стертым пальцам. Он бы остался здесь, чтобы его смело стихией, но еще минута промедления — и Серый кинется его вытаскивать, на лице его написана решимость, хоть губы и синие от холода. Только бронза его волос и сияет в этом хмуром сером утре. Дрожа всем телом, Олег выходит из воды. Спотыкается, шипит от боли — гребанная галька, все ноги уже в синяках. Серый подается было к нему, но Олег бросает: — Дай сюда, — и вырывает одежду, отворачивается от него. Его колотит. Еле влезает мокрыми руками в рукава. Серый на него смотрит, на его ссутуленную спину, на его покрывшиеся гусиной кожей ляжки — Олег это чувствует. Дружок прыгает рядом. Ему так стыдно за себя. За свое тупое поведение, за то, что он весь нескладный, вытянувшийся, тощий. Больше всего стыдно за то, что он все чаще дрочит, фантазируя о тесных объятиях Серого, а большего и представить не может. Он бесится от того, что Серый ведет себя как ни в чем не бывало, забывает о личном пространстве. Впрочем, он так всегда, с чего ему меняться? Он-то не думает о друге двадцать четыре на семь, не тянет эту никчемную, никому не нужную влюбленность. Завести бы подружку, как все нормальные пацаны. Тем более что пара девчонок робеют в его присутствии, выбирают слова, стараются держать плечи расправленными, чтобы едва оформившаяся грудь казалась больше. Подружился бы с одной, тискал бы ее, чем плохо? Но мысль о том, чтобы лапать влюбленную девчонку, вызывает у Олега тошноту. Он хочет, чтобы это Серый смущался рядом с ним. Чтобы Серый наматывал локон на палец, наивно считая, что это выглядит соблазнительно, а не глупо. Олег хочет только его и только с ним, и за это себя ненавидит все сильнее. Серый все молчит, пока он одевается. Наконец Олег впихивает мокрую ногу в носке в кроссовок, прячет руки в карманы. — Олег, — зовет Серый и обнимает его со спины. — Простудишься же. — Не трогай, — нервно говорит Олег. Серого как ветром сдувает. И не подозревает, что от каждого его прикосновения сердце Олега совершает кульбит. Олег идет вдоль линии прибоя в надежде согреться. Дружок остается позади, а Серый упорно тащится за ним и принимается ковыряться в душе: — Что с тобой происходит? Я тебя чем-то обидел? Ты влюбился? — Отстань, — огрызается Олег. Тут же жалеет. Серый вспыхивает мгновенно: — Я бы сказал тебе, если б влюбился. А не вел бы себя, как кретин. Друг еще называется. Лучший. Олег оборачивается к нему. Серый весь покраснел. Надул губы. Хмурит брови. — С чего я тебя должен во все посвящать? — Олег говорит прежде, чем успевает думать. Из него выплескивается обида, копившаяся месяцами, льется недовольство собой, своим телом, вырывается досада на шторм и дождь, испортившие им единственное и, быть может, последнее лето на море. — Мне обо всем тебе отчитываться? Тоже мне, мамочка! Серый, оторопев, вдруг с рычанием бросается вперед, толкает в плечи обеими руками. — Я что тебе сделал? — кричит он. Дает звонкую пощечину, а мог бы — кулаком в нос. — Ты к собаке добрее, чем ко мне! Олег ловит его запястье. Лицо горит. Серый словно забыл, как драться. Лезет другой рукой, царапает щеку, и Олег от неожиданности отшатывается — до крови, сука, разодрал. Отбив еще один удар, Олег рявкает: — Успокойся! Серый, шумно дыша, молча пытается до него добраться. Пинает в колено, ладонями хочет шлепнуть по лицу, но во второй раз застать врасплох у него не получается. Олег отбивает его руки, ловит, сам никак ему врезать не может, да и не хочет, никогда его не ударит. В одном им везет — пляж пустой, для сирот отгородили галечный квадрат. Глаза у Серого блестят то ли от злости, то ли от обиды. Он даже сейчас вызывает у Олега такой прилив желания, что воздуха не хватает. Он хватает запястья Серого, чувствует напряжение его мышц, сухожилия твердо натянуты, взгляд — бешеный, отступать он не намерен, умрет или убьет, но ни шагу назад. Рванувшись вперед всем телом, он влетает Олегу в грудь, и на миг Олег теряет равновесие, а Серому этого хватает, он с шипением: — Сволочь ты, — толкает Олега назад, и они летят на гальку, бедро и задницу Олег отбивает сразу же, едва хватает ума приподнять голову, чтобы не разбить ее о камни. Он все же вскрикивает — больно, сука, как же больно! Не церемонясь, за локти держит руки Серого, заводит их назад, а тот скалится над ним, смотрит с такой злостью, какой никогда не бывало. И вдруг в нем словно что-то гаснет, он теряет запал, глаза округляются. Олег все держит его, прижимая к себе, и тяжело дышит. Кончик носа у Серого покраснел. Он чуть спускает взгляд, но тут же твердо смотрит в глаза. Он чувствует. Он не может не чувствовать. У Олега пересыхает во рту, он ждет брани, он ждет, что Серый вырвется и заорет на него. А Серый, обмякнув, все смотрит ему в глаза, и Олег откидывает голову назад, кладет затылок на камни. — Я б грохнулся башкой и умер, — говорит он, словно ничего необычного не происходит. — Ничего бы твоей тупой башке не было, — огрызается Серый. — Пусти. Олег раскидывает руки в стороны, ладонями вверх; но Серый остается лежать на нем, шумно сглатывает. Кладет голову на плечо. — Ты поэтому меня избегал? Морозил полгода? Олега размазывает. Его вес, его запах, тепло его тела, движение его ребер при каждом вдохе. Его бедро, лежащее поверх вставшего от близости члена. Перехватывает дыхание, и Олег ничего не может сказать. Пытается отползти на локтях назад, но Серый наваливается, впечатывая его в камни. — Я тебе что, матрас? — вмиг охрипшим голосом спрашивает Олег. — Какой же ты дурак, Волк. Я не то что тебя — я себя ненавидеть стал. Думал, что тебе такого ляпнул, что ты так долго обижаешься. — Вставай, Серый. Олегу хочется, чтобы это продолжалось, чтобы Серый прижимался к нему и дышал в шею; Олегу хочется испариться, чтобы такого больше никогда не случалось. Он попросту боится. Давно так не боялся. Может быть, даже за всю жизнь не испытывал такого страха. Серый приподнимает голову. Олег чувствует сначала его дыхание, а потом осторожное прикосновение губ к подбородку. Он в панике пытается сбросить с себя Серого, но тот вцепляется в плечи, коленями сжимает талию. — Нас увидят, — кидает последний аргумент Олег. Серый навис над ним и смотрит в глаза. Он ведь тоже в ужасе, думает Олег. Зрачки — как две черные дыры. — Все на обеде. Я на берег пришел, чтобы тебя тоже позвать. Раз ты меня избегаешь. Он сидит сверху, склонившись, а Олег все никак не может позволить себе коснуться его. Потому что если дотронется — это будет значить, что он не против, и не постыдно просыпаться среди ночи со стояком, потому что он снился, и не надо мысленно извиняться, глядя ему в глаза, после того, как судорожно касался члена, представляя его. Серый и не собирается ждать, пока он что-то решит; он наклоняется и касается губ. Олег вздрагивает всем телом. Приоткрывает рот — потому что стыдно бездействовать, надо сделать вид, что он умеет целоваться, а только потом приходит вторая мысль: Серый его целует. Серый этого хочет. Олег кладет дрожащие пальцы ему на талию. Это от холода дрожь. От холода. И Серый, расслабившись, проводит языком по его губе, скользит в рот. Олег понятия не имеет, как нужно правильно, но касается его языка своим, прихватывает губы, старается держать голову набок, чтобы не сталкиваться носами, и своим, холодным, скользит по горячей щеке Серого. Сердце колотится страшно. Серый шмыгает. Ладони его уже на скулах Олега, в волосах, он бесстрашно гладит его, даже не думает, кажется, о том, что все это странно и опасно. От того, как его пальцы дотрагиваются до затылка и висков, Олег замирает, едва удерживаясь, чтобы не взмолиться: еще, Серый, потрогай так еще. А когда Серый наконец приподнимается, Олег тянется за его губами в первые мгновения. Тут же вспыхивает от стыда. — Ты умеешь целоваться, — бормочет он, отводя взгляд. — Не в первый?.. — жалко спрашивает, обезоруживая себя. Серый отсаживается от него в сторону, обхватывает колени. — В первый. Я просто много раз это с тобой представлял, — тихо отвечает он. — Извини. — За что? — теряется Олег и тоже садится. Может, Серый не хотел с ним целоваться; может, не чувствует к нему ничего; может, просто хотел потренироваться; мысли проносятся так быстро, что Олег бледнеет, его начинает мутить. — Ну, за гальку. И за то, что врезать тебе хотел. Олег, — серьезно говорит он и глядит в глаза. — Мне физически плохо было от того, что ты меня избегал. Ты понимаешь? — Я… понимаю? — Не понимаешь, — вздыхает Серый. Он протягивает ладонь к Олегу. Проводит большим пальцем по скуле. Олег завороженно смотрит на него. Васильковые глаза. Редкие точечки веснушек. Порозовевшие щеки. Он ничего не понимает и не хочет; он хочет навсегда зависнуть в этом мгновении, где Серый касается его, где смотрит в глаза, а Олег — разглядывает его, такого красивого. И пусть от холода бьет крупная дрожь, а мокрая одежда липнет к телу; пусть накрапывает противный дождь; пусть волнуется море. — А знаешь, что? — решительно говорит Серый. Он поднимается на ноги и начинает раздеваться. — Я тоже хочу окунуться в море. Вдруг ты простудишься и заболеешь. Я тоже хочу. Будем вместе лежать с температурой. — Серый, не надо! — Олег, вскочив, тянет к нему руки, но Серый швыряет в него свитер. Через мгновение он бежит в море, узкие белые бедра окатывает волна, волосы, сверкнув, пропадают. Он выныривает, оборачивается к Олегу и улыбается. Лает Дружок вдалеке, море перебирает гальку вперемешку с отполированными стекляшками. А Серый выходит на берег, как его любимая Венера, и Олег обнимает его, чтобы согреть.