лезвие под языком

Олег подал руку Серому, хотя тот бы и сам справился — крыша самая доступная, знай себе по лестнице с чердака проворно перебирай ногами. И все равно в порыве галантности хотелось протянуть руку, чтобы сжать его узкую ладонь, чтобы Серый улыбнулся. Ветер тут же растрепал его длинные волосы, взметнул их огненными лентами в воздух. Он торопливо застегнул куртку, мигом озябнув, и Олег стянул с плеч купленную на барахолке затасканную косуху — надень, ты же всегда мерзнешь. Серый благодарно коснулся губами щеки, и у Олега все расцвело в груди, глупая счастливая улыбка разрезала губы. Так и сели у самого края: Олег — в одной футболке, предплечья сразу покрылись гусиной кожей, но с улыбкой на лице, Серый — в его косухе поверх своей ветровки, сосредоточенно сжавший остро наточенный карандаш. Перевернув лист блокнота, Серый быстрыми движениями срисовывал каменюку с соседней, недоступной крыши. Какая-то статуя белая, женщина с крыльями. Новодел. Но Серый все равно переносил ее на бумагу, а Олег тактично отводил взгляд и глазел вокруг — на другие крыши, на золотой купол Исаакиевского. Стемнело быстро. Олег, продрогнув до костей, но мужественно стискивая зубы (иначе бы они застучали от холода), включил на телефоне фонарик, подсвечивая блокнот Серого, чтобы он дорисовал, и скосил взгляд на белый лист. Рядом с крылатой теткой появились какие-то вензеля, флюгер, заборчик с причудливым узором. Наконец Серый закрыл блокнот и, спрятав карандаш между его страниц, отложил в сторону. Олег сунул телефон в карман своей же косухи, давящей на плечи Серому. Косуха и Олегу-то была великовата, а для узкоплечего Сереги — вовсе огромная. Но ему грубая тяжелая кожа — все равно к лицу. Олег завороженно взглянул на него, едва различимого в темноте, и пожалел, что белые ночи еще не начались. — Замерз? — тихо спросил Серый. — Нет, — соврал Олег. Ладонь Серого скользнула по ледяной руке, его горячие губы — по шее, и он полез на колени, теплый и нежный, языком — по озябшим пальцам, по горлу и наконец — по языку Олега. Олег стал заваливаться назад, поддаваясь. Серый укрыл его своим телом, словно одеялом, косуха придавила сверху. Олег запустил под куртку, под свитер Серого холодные ладони, греясь, и развел ноги, чтобы ему было удобнее. На миг задохнулся под его весом, но это — так сладко всегда, когда он сверху лежит, давя на ребра. Серый целовал его мокро и путано, то в губы, то переключался на щеки, то прикусывал уши. Олег весь расплавился под ним, уже перестало быть холодно, а Серый все согревал дыханием. Полез ладонью между их телами, накрыл пах через плотную ткань джинсов. Прошептал жарко на ухо: — Прости, что морозил тебя так долго. Заставил сидеть, пока я рисовал. — Мне нравится рядом быть, пока ты рисуешь, — ответил Олег. — Даже если не тебя? — улыбка коснулась шеи. — Даже если не меня, — эхом отозвался Олег, едва понимая его слова — пальцы Серого уже проворно расстегнули ширинку и коснулись обнаженной плоти. Приподнявшись на локте, Серый ласкал его, не переставая целовать. Нежно лизал губы и крепко кулаком водил по члену, словно благодаря за то, что Олег просто был рядом. А Олегу — счастье с ним в это последнее свободное лето перед универом быть всегда вместе, проводить каждую минуту — возле него. Лазить с ним по крышам, кидать камни в пасть Финскому заливу, передавать друг другу косяк, от которого только в горле першит, а кайфа — никакого. Олег, стиснув его в объятиях, вдохнув полной грудью и задержав дыхание, кончил себе на футболку, пока пальцы Серого все еще мягко и медленно скользили по стволу. А потом — стесняясь, запинаясь, спросил: — Можно я тебя — ртом? И подрагивающей то ли от холода, то ли от возбуждения рукой погладил его мягкие волосы. Серому на миг будто перебило дыхание. — Можешь даже не спрашивать, — спустя мгновение весело ответил он. Сбросив с плеч косуху, он рухнул на нее спиной, и Олег тут же сел между его разведенных коленей, прижался щекой к тяжелому члену, четко выделяющемуся под узкими джинсами. Серый вздрогнул, прикусил ладонь, а Олег быстрее расстегнул молнию на ширинке, высвободил из тесного нижнего белья твердую плоть, обхватил губами под головкой — знает, что сосет плохо, зубами задевает, но Серый все равно извивается, кусает руки и губы себе, чтобы сдержать стоны, и Олег улетает от его реакции, мог бы в штаны себе кончить от одного минета Серому, так ярко тот отзывается. Олег и сейчас едва успел взять в рот, чтобы головка ткнулась в щеку, а Серый уже всхлипнул, задышал шумно, и Олег закрыл глаза, весь отдавшись ощущениям, сосредоточившись. Протянул вперед руку, нащупал ладонь Серого и сжал, а тот в ответ до боли стиснул пальцы, и Олег ощутил себя счастливым, как никогда. Потом, проглотив все, натянул на разнеженного, разбитого Серого обратно трусы, застегнул на нем джинсы. Подтянулся к нему и лег рядом. За городскими огнями звезды едва различимы, но Серый все равно вскинул руку и ткнул в чуть заметные пылинки на небе: — Ковш. Олег присмотрелся. Действительно. Лежа рядом с Серым, прижимаясь плечом к плечу, Олег смотрел с ним на звезды. Никогда не считал себя романтичным, не трясся от мысли об ужине при свечах, который они обязательно устроят, когда станут жить в своей квартире, но сейчас, на крыше, под звездами, едва заметными в блеске фонарей, затаил дыхание от красоты момента. Вдруг вспомнил: — А блокнот твой где? Серый рывком сел. Прищурился, глядя на край крыши, где оставил блокнот. Олег поднялся и подошел. Походил вокруг. Нет нигде. Ветром, видимо, унесло, а они не услышали. Он обернулся к Серому и сказал: — Я сейчас спущусь и поищу во дворе. Но если он на балкон к кому-нибудь упал… — То они получат серию неприличных рисунков, — закончил за него Серый. Он тоже подошел к краю крыши, натянув на плечи косуху. Олег пошел было к лестнице на чердак, но Серый взял его за руку. — Не надо. На рассвете поищем. Он положил голову на плечо Олегу. Хоть он и не жаловался, но Олег все равно по его голосу понял: расстроился. Жалко ему своих рисунков. А Олегу — тем более. Он посмотрел вниз. Как пить дать — приземлился блокнотик на один из балконов, и они его больше не увидят. — Если труба водосточная крепко держится, то я и на балкон могу залезть, — прикинул Олег. — Не вздумай. Плевать. Там все равно одни скетчи. Еще лучше нарисую. Олег приобнял его за плечи, хмурясь. …На следующий день он вернулся к Серому с потрепанным блокнотиком в руках. Тот сидел на качелях на детской площадке неподалеку от приюта и читал, то и дело заправляя прядь волос за ухо. Услышав шаги, поднял взгляд и ахнул. — Что случилось?! — прозвенел он — пополам в голосе беспокойства и гнева. — А, ерунда, — отмахнулся Олег и протянул Серому блокнот. Не рассказывать же про бесславную драку со шпицем, разодравшим в приступе гнева ему штанину и цапнувшим за руку, стоило только потянуться за блокнотом, свалившимся в угол балкона за цветы. Хозяева квартиры даже не заметили его. Зато маленькая злобная собачка рванулась защищать дом от непрошенного гостя… Серый взял блокнот. С укором взглянул на Олега. Встал и обнял, положив подбородок на плечо. — Вот зачем ты, — прошептал Серый. — Я же сказал — не надо, забей. А ты все равно… Спасибо, Олеж. Им давно уже плевать стало, что приютские могут их увидеть. Плевать стало, что за спиной о них зло шутят. В конце концов, скоро они уедут отсюда навсегда. И Олег обнял Серого в ответ, поглядывая на свою окровавленную, наспех замотанную платком ладонь. Он с кем угодно сразится, куда угодно залезет, лишь бы Серый сверкнул этой благодарностью. Лишь бы обнял и улыбнулся. Олег погладил его по спине, в очередной раз без слов говоря — как это зачем? Я же так сильно тебя люблю.