лезвие под языком

Не холодно, нет; но метель такая, что все лицо уже мокрое — снежинки облепляют щеки, лоб, нос и тут же тают. Серый обеими руками держит капюшон, чтобы он не слетал, а Олег бредет, выставив вперед голову, словно бык, собравшийся в атаку. Электричка выбросила их на станции и, гремя, укатила дальше, остались лишь три белых фонаря, а дальше — темнота, неживое, будто вымершее. Забившись под навес, Серый окидывает взглядом систему лестниц и коридоров. — Все без нас выпьют, — вздыхает он. — Да ладно, не так уж и опаздываем, — отвечает Олег и берет его за руку — на станции совсем пусто, нет больше отчаянных, поехавших на новогоднюю вписку к едва знакомой компании за сотню километров от города. Олег берет его за руку, словно в первый раз, и сжимает его пальцы через перчатки и варежки. Зачем теряться в этой мутной вписке, выпили бы, как обычно, в шараге, тем более что все разъехались, и они только вдвоем… И вернуться еще не поздно. — Пойдем через пути, — решает Серый, словно не замечая отчаянно-крепкого рукопожатия. Олег с сомнением хмурится. Пройти станцией и надземным переходом — всего-то пятнадцать минут, зачем лезть… Но Серый дергает его за руку, и Олег бездумно следует за ним. Они проходят до самого конца перрона, Серый щурится вдаль — ищет в заборе по ту сторону путей дыры, и Олег вполголоса говорит: — Перелезем. Или сломаем. И Серый, посмотрев на него, сияет улыбкой, с его покрасневших щек стекают растаявшие снежинки. Олег холода не чувствует, лишь горят мочки ушей, и он натягивает шапку пониже. Он знает, зачем Серому эта вписка. Не только выпить и повеселиться, но и прощупать, стоит ли привлекать кого-то из приятелей к новому проекту, чтобы делали черновую работу. Отчего-то Олег уверен, что Серый занимается самообманом: никто ему не нужен, никакие помощники, он сделает все сам, зубами вцепится в свое детище и никому не позволит к нему притронуться. Они спрыгивают с перрона на пути, по которым их принесла электричка, и пересекают их, затем — еще одни. До третьих рельсов идут, увязая в сугробах, и тут же мокрый снег оказывается в кроссовках, холодит лодыжки, неприятно тает под сводом стопы. Серый лезет первым, проваливается по колено, тут же выпрыгивает, спотыкается и падает носом вниз. Заливисто смеется. — Олег! — зовет, перевернувшись на живот. Раскидывает руки и улыбается, глядя в небо. Он лежит поперек рельсов, и Олег невольно оглядывается — нет, пока поезда и электрички не спешат к ним. — Иди сюда, — зовет Серый. — Ты только посмотри. Олег, плюнув на здравый смысл, валится рядом с ним, рельса упирается под лопатки через тонкую куртку. Холод от мокрых ног лезет вверх, под спортивки, к груди. Но он послушно смотрит — только на что смотреть-то?.. Одна пурга, а если скосить взгляд в сторону перрона, то различима каждая снежинка в свете фонаря. — Как красиво, Олег, — выдыхает Серый. Он вскидывает руку, указывая в темное небо, и вдруг Олег видит: круговорот крошечных белых точечек, так, наверное, представляют полеты в космосе на сверхзвуковом корабле фантасты, и если долго смотреть, то закружится голова… Но он таращится вверх, забыв обо всем, а потом, когда становится совсем холодно, поворачивается вбок, к Серому, и тот тянет его за плечо к себе. Олег, навалившись на него, целует в холодные губы, целует его мокрые щеки и ледяной кончик носа, хватает ртом выбившиеся из-под шапки рыжие пряди. Подсовывает руку в дырявой варежке ему под затылок. Серый обнимает его за талию, теплее не становится, но разгорается в груди совсем иной пожар. Поцелуй скользкий, горячо лишь во рту Серого, и он послушно впускает язык, только за губу коротко прикусывает, но Олег его укусы любит до умопомрачения. Ни черта не сэкономили времени, мельком думает он, и точно все выпьют без них… Но все равно целует его, никак не может оторваться, и из блаженного безвременья вырывает лишь далекий гул. Олег приподнимается на локте, смотрит вправо, а там — два слепящих огня, словно глаза дракона. Он мигом садится на колени, хватает было Серого, чтобы сдернуть его за плечи с рельсов, а тот — резко толкает стопами в грудь под истошный гудок, Олег отлетает, машинально подбирает к себе ноги, на миг рефлекторно жмурится — снег уколол прямо в глаза, и сразу же оглушает еще один утробный рык электрички и грохот состава по рельсам, тук-тук-тук перебор по стальной поверхности, тук-тук-тук в сердце, грохочет и гудит, гудит. Олег, вскочив, кричит так, что горло дерет, а перед ним — один за другим вагоны, и он орет на них, сердце колотится, того гляди разорвется в груди, по лицу течет, и это не растаявший снег. Он срывает голос целую вечность, а в голове вертится: ответного крика нет, нет и крови, у него было море времени, чтобы уйти с рельсов, но он оттолкнул и остался, почему он остался, если с ним что-то… то Олег прыгнет под следующий же поезд. Он воет, едва стоит на ногах — вокруг вагонов завихряется воздух, они бросают в Олега колючий снег, и мир кружится до тошноты. И наконец стихает. Темнота такая, что хоть глаз коли, а спустя мгновение доходит — это в глазах потемнело, а он смотрит на снег, такой чистый, белый снег, и никак не разглядит, есть ли что-то еще, кроме этой белизны. — Олег… Олег! Голос донельзя веселый, визгливый смех кружится над головой, словно он уже пьян. Олег поднимает на него голову. Серый, потеряв шапку, взмахивает огненными волосами, улыбается до ушей. Олег делает к нему шаг через рельсы, сгребает в объятия и рычит: — Никогда. Никогда! Ты слышишь? Никогда так со мной не поступай! Он говорит еще много слов, матерится, бессвязно орет, что Серый чокнулся, что нельзя так, сердце разорваться же может, он выплевывает из себя липкий страх, который теперь, наверное, навсегда с ним, потому что он никогда всерьез не думал, что Серый может умереть. Ему не было так страшно, когда соцработница привезла его в детдом, когда он балансировал на краю крыши, выделываясь, когда ему сломали несколько ребер и нос, и кровь заливала лицо, когда он чуть не утонул в реке, он в жизни не испытывал такой удушающий ужас, как сейчас. Серый кладет ладони ему на плечи, улыбка сползает с его лица, а смех звучит еще где-то эхом, а может, это в ушах у Олега звенит. — Ты что? — тихо спрашивает Серый. — Я же сразу с рельс ушел. Олег заправляет прядь волос ему за ухо. Надевает на него свою шапку до самых бровей. Из-под темной полоски вязаной шерсти обиженным взглядом сверкают два сапфира. — А я этого не видел. Сереж, я клянусь, я убью тебя, если ты еще раз что-то подобное выкинешь. — Он обнимает Серого и мрачно добавляет: — Пойдем быстрее. Хочу напиться. Они уже без прежнего энтузиазма пробираются через сугробы, перемахивают через забор. Отряхнув желтую шапку Серого от снега, Олег надевает ее, холодную и мокрую, на себя. Тащит Серого за руку, а тот уязвленно бормочет, мол, незачем так дуться, ну подумаешь, совершил романтический жест, никто же не умер… Олег не выдерживает: — Ты не понимаешь? Потерять тебя — хуже смерти. Я не переживу. — Не драматизируй. Олег все хмурится, а Серый хитро улыбается: — Я всех переживу. И показывает язык. Олег понемногу оттаивает, но все еще бьется в нем ужас, какого он в жизни не испытывал, даже в детстве так не боялся; он поглядывает на Серого украдкой, сжимает его руку крепче и думает: никогда не отпущу. * На праздничном столе еще остался кем-то заботливо приготовленный оливье — крупным кубиком порублена морковь и картошка, а майонеза столько, что тошнит даже привычного к детдомовскому хрючеву Олега; Серый же трескает салат с удовольствием, и Олег ворчит, что награждает его медалью обладателя стального желудка. Сам он опрокидывает стопку дешевой водки — бутылок больше, чем нужно, а значит, хватит на утро, — и обжигает нутро до судороги. Но зато водка потихоньку растворяет липкую пленку страха, и Олег начинает дышать свободнее. Он поудобнее устраивается на промятом старом диване и смотрит Серому в спину. Серый плюхается за круглый стол, мешает водку с соком, увлеченно что-то рассказывает одному из мгушных приятелей, который их и пригласил. Другой пацан, на которого Серый не обращает ни малейшего внимания, тоже слушает, но с насмешкой тянет уголки губ к ушам. Олег запоминает. Когда зачешутся кулаки, то этому врежет первым. Музыка гудит под потолком, печка протапливает дом — чью-то дачу, практически летнюю. Постепенно Олег расслабляется. Рядом с ним сидит девчонка, такая же молчаливая, как он, и изредка робко заговаривает — то о модной музыке, и Олег отрубает, что слушает только старый рок, то о фильмах, и тогда Олег говорит, что ничего, кроме поттерианы, в последнее время не смотрел. Ему отчаянно скучно, время подходит к полуночи. Серый, пьяный, высоко и неестественно смеется над чьей-то шуткой, но всем становится весело, и улыбается даже Олег, одуревший от шума. Он не ожидает, что Серый будет крутиться рядом с ним весь вечер, знает ведь, что тот неспроста потащил их в этот сарай с претензией на дачный дом; и все равно начинает немного злиться. Он дожидается, когда Серый вновь оглянется на него, словно проверяя, не сбежал ли Олег с кем-то из девушек уединиться на второй этаж. Поймав его взгляд, Олег подносит два расслабленных пальца к губам и коротко кивает в сторону. Серый отвечает ему таким же молчаливым кивком, поворачивается к трем ребятам, что-то тихо говорит и встает. Олег тоже поднимается. Девчонка, просидевшая рядом весь вечер, тянется было за ним, но он ей говорит: — Нет. И она садится обратно, даже не обидевшись. А Олег следует за Серым, за огнем его разлитых по плечам волос, словно в тумане протягивает руку и касается кончиками пальцев между его лопаток, скребет по колючей шерсти свитера, и Серый оборачивается, сверкает улыбкой на миг, уже снимая с крючка две куртки, отдает одну Олегу, и наконец они вываливаются в морозную ночь, Серый выдыхает пар. Олег, подкурив сигарету, отдает ему, а потом достает еще одну из пачки и для себя. — Успокоился? — спрашивает Серый, мельком взглянув. Олег затягивается. — Ну извини, — шепчет Серый и прижимается виском к его плечу. — Я не хотел тебя расстроить. Просто… почувствовал, как завибрировали рельсы, увидел огни вдалеке, и подумал — это ведь так красиво. Он курит короткими быстрыми затяжками, совсем без удовольствия, и обнимает Олега одной рукой за талию. Мерзнут пальцы и лицо, холодит непокрытую голову. Олег касается губами макушки Серого. — Ты такой пьяненький, — говорит он. — С чего ты взял? — возмущенно вскидывает голову Серый. — Трезвый ты никогда не извиняешься и не объясняешь свои приколы. — Волч, у меня не приколы, у меня перформансы. Ладонь Серого лезет под куртку, ложится на поясницу, а потом прихватывает задницу. — Ты чего? — дергается Олег, машинально оглядывается, но на крыльцо домика даже окна не выходят, никто не следит за ними. — За “приколы” извиняюсь, — передразнивает Серый. Он бросает окурок в снег, обнимает Олега обеими руками, и Олег запрокидывает голову, чтобы не выдохнуть дым ему в лицо; Серый тут же приникает губами к обнажившемуся горлу. Из дрогнувшей руки Олега падает тлеющая сигарета. Серый не целует — облизывает шею, дышит жарко. Олег обнимает его в ответ. Соскучился так, словно не пару часов сидел в стороне, а вечность его не видел. Серый тянется к его уху и шепчет: — Давай в толчке запремся. Подарочек тебе вручу. — Не смеши. И все равно Олег позволяет подтолкнуть его к двери, а потом быстро срывает с себя куртку и в один шаг заходит в “толчок” — комнатку со сваленной обувью, галошами, ведрами и тяпками, туалет-то в этом роскошном коттедже на улице… Серый закрывает дверь за ними, подпирает лопатой, чтобы никто не вошел, и в полной темноте тянется к Олегу. Тот ловит его руки, прислоняется к стене. Серый, разгоряченный, наваливается на него, беспорядочно целует, руками елозит под футболкой, а Олег торопливо развязывает узел на поясе спортивок, потом тянется к ширинке Серого, но тот шепчет: — Не надо. Я пьяный. Не кончу… Тут же прикусывает шею, не удержавшись, и Олег шумно выдыхает. Ничего. Там, в комнате, тусклый свет, никто не заметит. Ладонь Серого скользит в штаны, он сжимает через нижнее белье, так горячо и так правильно, что Олег ловит его губы и стонет ему в рот, чтобы поцелуй приглушил все звуки. Ему достаточно пары движений рукой — и уже стоит, от близости Серого, от запаха его волос, от несдержанного громкого дыхания наэлектризовалось под кожей, бегут мурашки по загривку, и Олег плавится, отдается ему, языком Серый обводит кромку его зубов, а пальцы касаются обнаженной плоти. Серый губами скользит к его уху, шепчет: — Так хочу тебя… — Проводит кольцом пальцев вниз, оттягивая кожу. — Увел бы наверх и взял… У Олега от его слов вспыхивает лицо. Серый ни разу не говорил, что хотел бы сверху. Сглотнув, Олег выдыхает пересохшими губами: — Взял?.. Серый прикусывает мочку его уха, ласкает быстро и четко — нельзя же жаться в пыльной кладовке целую вечность… Он прижимается пахом к бедру Олега, шумно дышит, обжигая шею, и прихватывает губами тонкую кожу. У Олега проходит дрожь по бедрам — каждый раз так, если Серый трогает… И в голове бьется: взял. Не он Серого — не слишком умело подготовив, растянув пальцами, втиснувшись осторожно и одновременно жадно; а Серый — его. — Сереж, — сбивчиво зовет Олег, изнывая от его ритмичных движений, крепко держа за талию. — А ты бы… Он замолкает, не зная, как продолжить, не понимая даже, что хочет сказать. В голове становится пусто, пульсирует на самой грани, вот-вот подкатит; и все же Серый, каким-то чудом поняв его без слов, снова шепчет, касаясь губами ушной раковины: — Я бы сделал тебе хорошо. Очень хорошо. Сначала пальцами, а потом… Он вжимается лицом в шею Олега, все быстрее ласкает, и Олег кусает губы, лишь бы не издать лишних звуков, и все равно хрипло выдыхает, почти рычит, когда Серый сжимает напоследок под головкой и накрывает ее ладонью, чтобы сперма не попала на футболку. Дрогнув, изливается в руку Серого, никак не отпускает сладкая истома, оргазм длится будто вечность, и по щелчку кончается. Олег, обмякнув, едва не сползает по стене вниз. Серый натягивает на него трусы, вытирает о них ладонь. Обнимает за талию, целует шею кратко — раз, два, три. Доносятся из комнаты торжественные звуки духовых, всегда предваряющих речь президента, — кто-то выкрутил на максимум громкость телевизора. Серый, коснувшись губ Олега своими, шепчет: — С Новым годом. Как раз к курантам успеваем… Олег, глубоко дыша, надевает спортивки, съехавшие к коленям, наскоро завязывает шнуровку, а Серый поглаживает его по груди, животу… Они вываливаются из кладовки и присоединяются ко всем как раз вовремя — звучит гимн, вылетает из дешевого шампанского пробка, льется пена, и Олег смотрит на Серого, а тот — на него, и все правильно и ясно. — Здорово, — одними губами произносит Серый, не глядя принимает из чужих рук бутылку шампанского, делает глоток и передает ее Олегу. Олег, глотнув, кажется, одной кислой пены, отдает бутылку дальше. Серый улыбается ему счастливо, и кажется, что так будет вечно.