лезвие под языком

Хоть под Новый год им удается побыть вдвоем, как в школьное время: сосед Серого уезжает домой на каникулы, Серый ухитряется выцыганить у него пропуск, и Олег, внутренне готовый ругаться с вахтершей, проходит в общагу МГУ самозванцем. Ни в какое сравнение с его шарагой жилой блок Серого, конечно, не идет: тут и душ на две комнаты, а не на весь этаж, и мебель поновее, и потолок белый, без следов протечек и плесени. Олег обалдевает, идет посмотреть кухню, понимает, что есть прекрасная возможность наконец-то нормально поесть и тащит Серого за продуктами в ближайший супермаркет. Потом, навьюченные сумками, бредут обратно. Закупились на все выходные. Олег будто уже пьяный: поверить не может, что почти две недели проведет бок о бок с Серым, снова будет смотреть на него утром, когда проснется, будет жить в его круговерти, в его потоке слов, в его запахе, в блеске его волос. Он не признается, но скучает страшно, порой хочется подушку кусать и до кровавых соплей избивать соседа в шараге за его ночной храп, хочется выть, а потом предложить: давай бросим все и сбежим, а, Серый, только ты и я, Сереж, давай? И вспоминает: ну да, конечно, сбежим — у Серого впереди блестящее будущее, Серый не поймет этого мотива “нас не догонят”, он-то нормальный, он-то просто дружит, не то что Олег. Все это немного отравляет праздничное настроение. Но Олег, оккупировав кухню, старательно режет оливье крупными брусочками, ранит пальцы, обжигается о кастрюлю с картошкой — черт, пюре комковатое получилось, у поварихи в детдоме и то лучше было… Серый появляется за его спиной незаметно. Олег уже забыл о самобичевании за неправильные мысли, в голове — только предвкушение праздника. Их первого праздника вдвоем. Не придется сбегать, чтобы посмотреть на чужие фейерверки, не придется выслушивать крики воспиталки за самоволку, не придется сидеть на воде и хлебе три дня в наказание. Олег оборачивается к Серому, улыбается ему, а тот показывает бутылку дешевого Абрау Дюрсо: — Будешь? — Еще же только тридцатое, — говорит Олег. — А когда нам числа мешали напиться? — удивляется Серый. И они пьют. Пьют из пары эмалированных кружек со сколами, с темными, не отмытыми разводами чая на донышке, но шампанское из этих чашек — самое вкусное в жизни Олега. Он готовит как умеет, старается изо всех сил, но пюре оказывается пересолено, кусок мяса — жесткий, как подошва, зато оливье удался, ну и что, что нарезка пострадала, он еще научится мелким кубиком рубить. Главное, что Серый в восторге, и глаза у него сияют. Он усаживается на подоконник, допивает шампанское, смотрит по-особенному нежно — вечно он такой пьяненький, глаза добрые-добрые, движения плавные, лезет обниматься и трется головой о плечо, как кошка. Олег его таким особенно любит, вот только не позволяет себе слишком долго наслаждаться его близостью — подло это, еще и встанет в неподходящий момент, ври и оправдывайся потом… Поужинав, они откупоривают бутылку вина. С ней и идут гулять. Олегу впервые за последние месяцы нравится Москва. Ее парадная часть: огни, украшения, даже люди. Серый идет совсем рядом, сталкивается с ним плечом. С ним все становится красивее. А без него — мрак, обшарпанные стены зданий, разбитая плитка, загаженные станции метро. Мир Олега в грязи и паутине по углам, а у Серого — вечный праздник, такой же яркий и шумный, как и он сам. К ночи они, наговорившись, разбредаются по углам, Олег лениво залипает в варкрафт, а Серый, не до конца протрезвев, рисует, сгорбившись над столом. У него ломается грифель карандаша, он ругается сквозь губы. Зачем-то комкает лист, над которым трудился, и бросает под стол. Точит карандаш — хрустит точилка; снова рисует. Олег так и засыпает: под свет настольной лампы, под чирк-чирк-чирк по бумаге. Новый год действительно становится лучшим: после курантов они не ищут по дворам запускающих фейерверки, а вываливаются на Красную площадь и глазеют на главный салют страны, Серый порой кричит от восторга, обнимает Олега за шею и виснет на нем, и обратно в общагу они возвращаются уже утром, когда сонная вахтерша нехотя открывает двери. Взбегают по лестнице, сна, кажется, ни в одном глазу, но когда рушатся на кровати — мигом отключаются. Олег только через несколько часов просыпается. Ползет в душ. Долго стоит под водой, чередуя горячую и холодную, чистит зубы, бреется. А может, ну его, доспать до вечера, чего встал?.. А вроде и жалко тратить время на сон, когда он с Серым рядом. Поспит вместо пар и лекций, когда вернется к будням. С учебой у него не ладится, ему тошно так, как ни на одном уроке в школе не бывало; с преподами общий язык найти не удается. Все чаще курит за шарагой вместе с парой таких же оболтусов, как он, и жует невкусные промасленные чебуреки из чепка на первом этаже. Жизнь, как меру длины, не к чему приложить; себя некуда приложить. Олег вытирается насухо, одевается и возвращается в комнату. Серый спит носом в подушку, свешивается с постели изящная белая рука. Олегу хочется взять его ладонь и поцеловать, поцеловать локоть. Забраться к нему под одеяло и обнять его, теплого ото сна, всего поцелуями покрыть, зарыться пальцами в спутанные волосы, погладить, потрогать, чтобы он сам попросил: сделай так еще раз… И ласкать его, долго ласкать. Олег прикусывает губу. Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, от дурацкого желания, он складывает карандаши Серого в ряд на столе — все простые, только мягкость разная, больше всего сточен тот, на котором написано “2В”. Потом наклоняется и извлекает из-под стола несколько скомканных листов — надо же, сколько он успел нарисовать, пока Олег дрых в предновогоднюю ночь. Он не хочет смотреть, что там; точнее, хочет, очень хочет, но не разрешает себе подглядывать без спроса. Когда Серый желал делиться удачными работами — он сам показывал. В последнее время все больше рисунков прятал. Видимо, был недоволен, как получилось. Собрав несколько листочков, Олег думает: а делать-то с ними что? Водрузить на стол как есть? Ага, это добавит, конечно, пару штрихов к срачу Серого; выбросить? Как же без спроса выбрасывать… Олег все держит небрежные бумажные мячики в ладонях и смотрит на Серого, на изгиб его шеи, на трогательно-розовую пятку, выглядывающую из-под одеяла. Олегу дорого все, что с ним связано. И тогда он решает разгладить листы бумаги и сложить их стопкой на столе. Рисунками вниз, конечно. Чтобы Серый не расстраивался, что без его разрешения Олег подсмотрел. Он не собирается глядеть, честно — совсем не собирается. Кладет лист на стол, расправляет на ощупь. Смотрит лишь на Серого. А расправив, бросает лишь короткий взгляд — понять, на этой стороне карандашные наброски или нет, надо перевернуть листок или оставить. И этого взгляда мельком хватает, чтобы сердце замерло. Олег вздрагивает. Начинают гореть уши. Он проверяет, точно ли спит Серый, и переводит взгляд на рисунок. Он думал, что только у него такие фантазии о мужской анатомии, а Серый, оказывается… Олег почти не дышит. Боится выдать себя, боится разбудить Серого. Но страшно хочет внимательнее посмотреть на три наброска на одном листе. Мужчины. Один сидит, широко расставив ноги, другой — закончен наполовину, лишь изгиб поясницы, грудь и профиль, а третий пристраивается к чужой заднице — к мужской заднице. У Олега полыхает лицо. Он смотрит на наброски, на каждом — любовно прорисованный крепко стоящий член, телосложение одинаковое, а лица… Он не верит своим глазам. Лица все похожи на его собственное. Он не такой красивый, но точно он. А вот этот профиль — ну точно с него нарисовано, пока он в кровати за ноутом гамал, даже вот этот крошечный порез после бритья… Олег переворачивает листок рисунками вниз. Сердце бьется в горле. Он переводит взгляд на Серого и не знает, что думать. Хочется курить, хоть в форточку лезь. Вместо этого он, подхватив еще два скомканных листа, тихонько выходит из комнаты и идет на кухню. Там совершает пару кругов от окна до дверного проема. Щелкает кнопкой чайника, спохватывается — это же общий, Серый сказал ни в коем случае не пользоваться общим, только тем, что в комнате, да Олег и сам бы побрезговал… Он никак не может решиться посмотреть на оставшиеся два листа. Если Серый рисует его в таких… таких позах… и даже тот набросок, где он будто входит в кого-то… То, может быть, он?.. Олег жмурится. Не позволяет надежде разгореться. Нет, нет, нет, это просто Серый практикуется в анатомии. Бесполых крылатых существ он уже несколько пачек нарисовал, отточил навыки до совершенства, теперь учится рисовать людей, а то, что там головы Олега, ну, он просто взгляд бросал и рисовал с натуры, захотелось ему так. И на этих скомканных бумажках будут женщины, еще что-то… Почти убедив себя, Олег подходит к подоконнику. Расправляет на нем первый лист. Старается не смотреть на него. Ловит взгляд своего отражения в мутном стекле и прижимается горячим лбом к холодной поверхности окна. Он почти хочет, чтобы рисунки были невинные. Безобидные. Он вполне свыкся с дурацкой влюбленностью, и незачем ее подогревать ничего не значащими черновиками… Олег глубоко вдыхает и опускает взгляд. И там — тоже он, он, он. Смотрит, улыбаясь, и держит член в кулаке. Разводит ноги, развалив все хозяйство перед зрителем. Вновь насаживает на свой член кого-то — прорисованы лишь ягодицы, немного живота и верхняя часть бедер, а вместо продолжения — небрежный злой росчерк карандаша. Олег разглядывает последний листочек. У него встает не на себя в фривольных позах. А на мысль о том, как Серый любовно отрисовывал этот член, мускулатуру пресса, и даже лицо — так похоже, хоть и без лишней детализации. Но не перепутаешь. Олег смотрит на последний листок и выдыхает с облегчением: всего лишь портреты. Но — его портреты. Он теряет счет времени, пока стоит у окна и таращится вдаль, то и дело вновь окидывая взглядом рисунки. Ему не по себе. Жарит батарея под подоконником, бедра уже чешутся под спортивками, холодит лоб стекло. А рисунки — жгут руки, жгут совесть. Вот Серый и не показывал. Олег бы тоже не показал. Это словно заглянуть другому человеку в голову, вытащить самое сокровенное, подсмотреть фантазии. Олег мечтает вот так раздеться перед Серым, нет, вернее — раздеть его. Мечтает притянуть его так, как вот на этих рисунках… И все же ему никто приглашения не давал. Никто не позволял пялиться на карандашные наброски. Нужно вернуться, понимает Олег. Вернуться, скомкать, бросить под стол, как было. Сделать вид, что ничего не произошло. Может быть, попытаться заговорить… Издалека, исподволь… Он разворачивается, идет к блоку. Слышит — хлопает дверь душевой. Замирает. Опоздал. А впрочем, может, Серый и не обратил внимания, что на столе остался один из его забракованных рисунков? Отправился сразу в туалет… Окрыленный, Олег возвращается в комнату. Рисунок лежит на столе так, как Олег его оставил. Он тянется было к нему, чтобы скомкать, но рука замирает. Не может он испортить рисунки Серого. В груди так жмет, что дышать никак не получается. Кажется, теперь точно задохнется. И все же Олег складывает рисунки один на другой, поворачивает их чистой стороной вверх и кладет на самый край стола под тетради. А вдруг не заметит. В этом хламе вообще невозможно что-то углядеть… Пока Серый отмокает в душе после бессонной ночи, Олег наскоро делает бутерброды с сыром, достает из холодильника позавчерашний оливье, принюхивается и убирает обратно. Ставит чайник. К тому времени, как возвращается Серый, чай успевает остыть. От Серого пахнет шампунем, мокрые волосы собраны в небрежную гульку на голове. Он улыбается, тихо говорит: — Доброе утро. Я проснулся — тебя нет. Думал, в душе встречу, — игриво добавляет. Олег невольно краснеет. Он давно привык, что Серый вечно что-то ляпнет, будто флиртует, но теперь, когда видел рисунки, начинает переосмыслять все, что когда-либо слышал из его уст. — Я завтрак сделал, — произносит Олег. — Так себе, конечно, просто бутеры, но… — Самые лучшие бутеры, — перебивает Серый. — Их же ты приготовил. Он садится за стол, и сердце Олега уходит в пятки. Вот теперь точно спалится на месте преступления… Но Серый как ни в чем не бывало подхватывает бутерброд с тарелки, вонзает в него зубы, мычит от удовольствия. Олега понемногу начинает отпускать напряжение. Он медленно пьет чай. Вспомнив, говорит: — С Новым годом тебя. Серый жует, улыбается — бегут лучики от уголков глаз. Олег засматривается. Такой он красивый. С потемневшими мокрыми волосами, с этими едва заметными намеками на веснушки на бледной коже, только под солнцем на пару недель летом его веснушки расцветают; в разношенной белой майке, из которой торчат ключицы — опять перестал есть, видимо, из-за учебы, но говорит, что ходит на пары по физре и все-все делает, что физрук скажет, а подтягивается и вовсе лучше всех задохлых айтишников. — Сейчас дырку во мне прожжешь, — весело говорит Серый. — Да… извини, — спохватывается Олег и отводит взгляд. Он пьет чай, Серый завтракает, уткнувшись в ноут. Олег уже расслабляется окончательно, начинает было говорить: — Может, сходим сегодня куда-нибудь, можно до Царицыно доехать, я так и не… Как вдруг Серый перебивает: — А это откуда? Он, отодвинув ноут и тарелку с кружкой, подцепляет кончиками пальцев края белых листов, неудачно спрятанных под тетрадями. — А… это… не знаю, — слишком быстро для того, чтобы было похоже на правду, говорит Олег. Серый, так и держа листы пальцами, словно они ядовитые, переводит взгляд на Олега, и тот раскалывается: — Да я просто поднял, под пресс положил. Они под столом валялись. Серый идет красными пятнами. Дергает листы на себя, гора тетрадей рушится, соскальзывает на пол. Он сжимает кулак, опять комкая бумагу, и отрывисто говорит: — Господи, Олег. Я же пьяный корябал. Там херня одна. — Там красиво, — машинально возражает Олег, в голове звенит, брань изо рта Серого его словно наотмашь бьет — как же он злится. — Красиво? — все же повышает голос Серый. Он вскакивает на ноги, комкает листы, шумно дышит. Смотрит зло. Олег тоже поднимается. Серый пятится было, но Олег хватает его запястье. — Прости! Серый, послушай, я правда не хотел, просто жаль выкидывать, решил разгладить, и случайно… — Не трогай меня, — звенит Серый и вырывает руку. Идет к двери. Олег безнадежно говорит ему в спину: — Мне очень понравилось. Там я красивый… — Серый замирает. Кончики ушей его уже багровые. Олег добавляет, не надеясь хоть что-то исправить: — И ты. Если это ты… Серый оборачивается к нему. Проводит по лицу ребром ладони, словно смахивая злые слезы, и вид у него такой, будто Олег только что его ударил, обозвав последними словами. — Это личное! — срывающимся голосом, почти жалобно говорит Серый. — Если я выбросил, то не надо доставать из мусорки, не надо рыться в моих вещах, не надо… — Прости, — повторяет Олег. — Они же просто под столом… Он делает пару шагов к Серому. Ожидает, что тот или убежит, или выбросит вперед кулак. Но Серый стоит, не двигаясь, и лишь комкает листы, уничтожая рисунки без возможности восстановления. Красные пятна с его лица сползают на шею, рассыпаются, кажется, по всему телу — уходят даже под белую футболку. И взгляд у него такой несчастный, что Олег больше не думает — сгребает его в объятия, словно ему снова восемь лет и он плачет от того, что тупая училка назвала его рисунки мазней. Олег прижимает его, горячего, подрагивающего, к себе, целует в макушку, бормочет: — Извини. Я правда не хотел смотреть. Просто жаль было, что они валяются, и я хотел расправить и рисунком вниз положить, но случайно посмотрел, и там так… Еле оторвался. Прости, пожалуйста. Серый нервно комкает листы, его острые костяшки упираются Олегу в живот. Он молчит, и молчание пугает сильнее всего. Поток слов, ругань, что угодно — только бы не молчал. У Олега кончаются слова, он не знает больше, как оправдаться. Прижимает Серого к себе и гладит по спине, потирается щекой о его мокрые волосы. — Тебе противно, — глухо произносит Серый куда-то ему в шею даже без вопросительной интонации. Олег на миг чуть размыкает объятия, чтобы взглянуть Серому в глаза, но тот не поднимает головы. — Меня, наоборот, знаешь, ну, завело, — робко говорит Олег. Тут же вспыхивает — хотя куда уж больше, он и так горит от своей глупости, от страха, от того, что Серый так расстроен. Даже не зол. Расстроен. Олегу хочется головой биться о стену, наказывая себя. Ему кажется, что Серый становится чуть мягче. Уходит каменное напряжение мышц, плечи уже не такие дубовые, спина расслабляется. И Олег, проводя ладонью от лопаток Серого до поясницы, наглаживая его, будто собаку, пытается все исправить: — Я бы хотел эти рисунки себе. На ночь посмотреть. Очень красиво, правда, и похоже очень, и даже, ну… — Он сглатывает, собираясь с духом. — Член прямо как настоящий. — Так я рассмотрел, пока в лагере вместе мылись на речке, — бурчит Серый. У Олега с губ срывается нервный смешок. — Я тоже за тобой подглядывал. Потом так злился на себя. Олег осекается. Но Серый поднимает голову. Лицо его так близко, что Олег чувствует его дыхание на своих губах. Руки Серого перестают комкать бумагу. Замирают. Ладонь его расслабляется, уже не тычется углами в живот. — Сейчас злишься? — спрашивает Серый чересчур серьезно. — Почти нет. Прости, — вновь повторяет Олег. — Но я… — он мнется под пристальным взглядом васильковых глаз. — Я все равно не жалею. То, как ты меня рисуешь… Как представляешь меня… Я мечтать о таком только мог. — О рисунках? — О тебе, — выдыхает Олег. Теперь взгляд прячет он. Отводит глаза. Перестает гладить Серого. Каменеет. Признание жжет его изнутри, кислотой растекается по пищеводу. Серый вдруг приподнимается чуть на цыпочках, хоть они и одного почти роста, и касается губами его щеки. Вытягивает руки, зажатые между их тел, роняет бумагу на пол. У Олега кружится голова. Повернуть шею, чтобы прямо посмотреть на Серого, у него получается со второй попытки — весь он вдруг стал неповоротливым. Сердце бухает так, что в ушах отдается. Лицо Серого так близко, что видно каждую ресничку. И Олег, закрыв глаза, тянется к его губам. Серый, кажется, тоже тянется к нему, потому что Олег натыкается на его рот гораздо раньше, чем рассчитывал. Он целуется неуклюже — совсем не умеет. Но делает так, как, наверное, правильно: прихватывает то нижнюю губу, то верхнюю. Вспоминает, что Серый гонялся за девчонками, предлагая им пососаться за портретик, и они ненавидели его за тупые подкаты, а Олег смеялся, когда Серый жаловался: да я просто поучиться хочу, больно они мне нужны! И в то же время ревновал. А теперь не понимает, умеет ли Серый или все-таки так же, как он, слепо тычется и ищет, как нужно делать. Серый первым отрывается, сбивчиво просит: — Олег… Олеж, давай сядем, у меня ноги совсем ватные стали. И словно в подтверждение, он обнимает за шею и виснет. Олег, приподняв его, пятится к постели, садится, и Серый как-то ловко оказывается у него на коленях, усаживается на бедра, а Олег прислоняется к стене. Не глядя подбивает под спину подушку. Смотрит лишь на Серого. Тот взволнован еще больше, чем полчаса назад; но щеки горят здоровым румянцем, а не нервными пятнами, и глаза блестят точно не от обиды. — Можно? — тихо спрашивает Олег и касается краев футболки Серого. Тот кивает. Олег плавно тянет футболку вверх, следит, как оголяется живот, грудь, ключицы и шея. Его затапливает возбуждение, от одних робких поцелуев все стекло вниз, а теперь — совсем каменный… Он опускает взгляд. Серый — так же сильно хочет. Серый, выпутав руки из футболки, бросает ее за спину. Распускает волосы, и пряди падают ему на плечи. Он высвобождает и Олега из одежды, развязывает шнурок на штанах, словно забыв, что они на резинке и снимаются просто так; завороженно смотрит. Проводит ладонью по рельефу пресса, облизывает губы, и у Олега срывает крышу, он хватает руку Серого, целует ладонь, запястье, пальцы, берет его за талию и приникает губами к телу, целовать его везде так сладко. Прикусывает маленький аккуратный сосок, языком — по ключицам, губами — к шее. Серый тихо постанывает, то и дело: — Ах… ах, Олег, Олег, это… ах! Дорвавшись, Олег покрывает его поцелуями, исследует губами и руками, касается поясницы, мягких ягодиц, ведет с нажимом от колен по бедрам вверх. Серый плавится, дрожит, сжимает плечи Олега крепче. Первым сдергивает пояс штанов вместе с трусами вниз, высвобождая член Олега, обхватывает его крепко, и Олег стонет, даже не знал, что может такие звуки издавать. Взяв за ягодицы, он подсаживает Серого повыше, сам чуть сползает вниз. Поднимает взгляд на Серого. Тот прикусывает губу. Говорит: — Он даже больше, чем я представлял. Губы Олега разъезжаются в тупой счастливой улыбке, словно Серый отвесил ему лучший комплимент. Он спускает пижамные брючки Серого, тот под ними — голый. Облизывает ладонь. Обхватывает. Серый выдыхает через рот. И Олег наконец ласкает его. Ласкает, то глядя на его лицо, на приоткрытые губы, то — на нежно-розовую головку, мелькающую в кулаке. Он бы хотел и ртом, он бы хотел по-всякому, но пока что — пока что так, а дальше, может, он разрешит делать ему приятно всеми доступными способами… Серый кусает губы, пытаясь сдержать стоны, но он все равно шумный, именно такой шумный, как мечталось Олегу. Олег запускает ладонь под пояс брючек, сжимая ягодицу Серого, и тот стонет особенно высоко. Вцепляется в плечи Олегу, прижимается к нему близко, и лицом Олег утыкается ему в грудь. Тискает мягкие половинки, ласкает, и Серый, громко ахнув, замирает, в ладонь Олегу бьет сперма. Он еще несколько раз проводит быстро-быстро, чтобы до самого конца, чтобы растянуть удовольствие, а как только Серый чуть обмякает — скользит полурасслабленными пальцами сверху вниз, размазывая сперму. Прикусывает грудь Серого. Тянется к ключицам, к шее. Кажется, ему нравится, если немного кусать… Серый длинно выдыхает. Тянется к члену Олега, встречается с его пальцами, скользкими от спермы. Выпрямляется, чтобы взглянуть в глаза, и тут же опускает взгляд. Олег тоже смотрит, как сплетаются их пальцы вокруг его члена, как плавно скользят, размазывая белесые подтеки, как скатываются брызги спермы Серого с их животов. Серый ведет мягко, и Олег убирает руку, позволяет ему все сделать самому, а еще — неловко при нем дрочить, хотя сам бы Олег очень хотел посмотреть, как Серый себя ласкает… Изящные длинные пальцы скользят по венкам, обводят дырочку на головке, потирают уздечку. Олег вздрагивает, хватает ртом воздух — едва не кончает от легких прикосновений, но таких красивых… И Серый перестает дразнить, берет крепче, шепчет: — Как тебе хочется?.. Олег запоздало поднимает на него взгляд. — Поцелуй меня, — просит. И Серый касается его губ. Прокатывает кулак по члену, проводит языком по губам, целует все еще осторожно, зато Олег уже никак не может сдерживаться. Берет лицо Серого в ладони, лезет языком к нему в рот — хочет попробовать, как это будет, и Серый стонет в поцелуй, с ним мокро и странно, с ним хорошо и тягуче, он ласкает именно так, как нужно, и Олег невольно подбрасывает бедра, чтобы вбиться ему в руку. Шумно дышит через нос, целует губы, щеки, скулы, чтобы он отдышался, а потом набрасывается на истерзанный рот вновь. Серый уже у самой головки быстро отдрачивает кулаком, чувствует — Олег совсем готов, терпеть уже нельзя, и язык его плавно скользит в рот Олега, перехватывая инициативу, кончик носа прижат к щеке, щекочут шею почти высохшие волосы. Олег вжимается лбом в изгиб плеча Серого, отрывисто стонет — как хорошо он трогает, как приятно, с ума сводит просто… Серый давит ему на загривок, заставляя прижаться ближе, Олег кладет ладони на его обнаженную талию, и рука на члене — все быстрее, так внутри поджимается, что Олег почти рычит, кончая, извергает вместе со спермой всю злость на себя, скулит Серому в плечо, выпрашивая прощения за все годы, что не признавался, что не разрешал себе, тяжело дышит, понимая, что никто его винить и не будет. Он обмякает, Серый устраивается в его объятиях. Целует в кончик уха. Они заваливаются на бок, укладываются, сталкиваясь коленями. Ничего не говорят первое время. Только смотрят. — Нарисуешь нас вместе? — шепчет Олег наконец. Касается щеки Серого. Тот улыбается. — Давай лучше сфотографируемся. Реалистичнее. Опять же можно будет пообниматься, не отвлекаясь на карандаш и бумагу… Олег никак не может перестать касаться его лица, в груди расцветают цветы. В нем — весна, хоть это и первый день нового года. Серый тоже скользит ладонью по его боку, по бедру. И, кажется, уже готов и другие позы со своих рисунков опробовать.