лезвие под языком

Олег рычит и рвется в бой, хотя по лицу уже струится кровь, но внутри она вовсе кипит — и он бросается на одного из пацанов, месит кулаками, пока второй звякает чуть поодаль бутылкой. Звук резко отрезвляет, Олег разворачивается, набычивается. Висок взрывается болью. Покачнувшись, он тяжело дышит. В сторону не глядит — и так ясно, что гнида обритая зарядила ему по голове, но это ерунда, а вот если "розочкой" прилетит... Но пацан медлит, видимо, и сам боится. А второй все-таки добивает, и Олег рушится на землю, прямо в весеннюю грязь, его пинают еще пару раз ногами и уходят, уговаривая друг друга: че о него руки марать, ага, сам сдохнет, говно беспризорное... Он лежит, поглядывая вслед пацанам одним глазом — второй заплыл, — и ждет, когда боль стихнет. Сам не понял, из-за чего начал драться. Слово за слово, а ты с какого района, пиздюк, мы тут чужих не любим... Почти специально нарвался. Он приподнимается на локте, сплевывает — во рту, кажется, слюны не осталось, одна только кровь. Пытается отчистить рукавом куртку, делает лишь хуже. И грязный, побитый тащится к приюту. Стемнело уже. Думает вскользь: а вот бы кто-то из взрослых остановил его, изумился, почему подросток весь в крови и синяках, помог... Ага, а он бы в благодарность кошелек спиздил. Но всем на него насрать, его обходят стороной, заходится в лае дворняга, привязанная за поводок к поручню у лестницы магазина. — Спокойно, спокойно, — шепчет Олег и, глядя в глаза собаке, подходит к ней. Та подтявкивает неуверенно, сжимается в комок. Он гладит ее между ушей, а другой рукой тянется к поводку, распутывает узел. Говорит: — Вот и все. Ты свободна. Ковыляет дальше. Оглядывается на дворнягу — а та так и сидит на месте, не зная, что делать с обретенной свободой. Олег хмыкает. Он тоже не знает, куда себя деть. В приюте за ними не бегают, у каждого первого — близкое знакомство с детской комнатой милиции. Могут иногда наорать, если всей шайкой не пришли ночевать, но воспиталки их побаиваются. Часто меняются. Никто не хочет с ними работать. Один только Серый играет в пай-мальчика, зависает в школе, а все равно получает выговоры от учителей за малейшую провинность. Серый... Олег, остановившись, приваливается плечом к стене удачно подвернувшегося дома. Все из-за Серого. Если бы он не сводил с ума, Олег не искал бы неприятностей. Но когда накатывает — попросту невозможно сидеть на месте. И если на теле не остается живого места от синяков — тогда нормально, не шевелится ничего неправильного внутри... Вытерев ладонью кровь, сочащуюся из носа, Олег бредет к приюту и больше не останавливается. Он пробирается сразу в сортир — отстирывать куртку, отмывать физиономию. Пытается проскользнуть незаметно, а все равно почти сразу рядом появляется Серый, ахает. — Господи, Олег, — выпаливает он и прикрывает дверь — только без толку, замок все равно сломан, заходи кто хочешь. Олег уворачивается от его пальцев, устремившихся к лицу, и ожесточеннее трет куртку обмылком. Ладно бы грязь. Так кровища собственная... — Я думал, парни пошутили, — потрясенно говорит Серый. — Я читал, а они говорят: Волкова в мясо уработали... Олег, — зовет он, — да скажи хоть слово!.. — Нормально все, — сипло говорит Олег. Странно, в кадык ведь не били... Серый садится у стены напротив, опускается прямо на холодный пол. Нервно накручивает прядь волос на палец. Олег, заебавшись с курткой, бросает ее на пол и умывается ледяной водой. Смыв кровь, смотрит в зеркало и оценивает ущерб. Кожа лопнула над бровью, глаз заплыл, губы разбиты, зато зубы все на месте. А сколько на теле синяков — пересчитает как-нибудь в другой раз. — Что с тобой происходит? — с тоской спрашивает Серый. — Тебя однажды убьют. Из-за чего на этот раз?.. — Просто так, — пожимает плечами Олег. — Понятно. Это короткое “понятно” бьет больнее кулаков. Мы же были так близки, с мукой думает Олег. Все друг другу рассказывали. Во всем поддерживали. Постоянно вместе всюду ходили, я дышать без него не мог… Теперь задыхаюсь еще сильнее, когда рядом с ним. Всем телом ощущает, как Серый разочаровывается в нем, обижается, охладевает. Понимает, что теряет его. — Тебе помочь? — нарочито равнодушно спрашивает Серый. Олег поворачивается к нему, прислоняется задом к раковине. Смотрит сверху вниз на бледное лицо, на постепенно проступающий на нем шок. Криво усмехается: неужели еще не привык меня таким видеть? — Мне уже ничего не поможет, — пытается пошутить Олег, а Серый остается убийственно серьезным и кивает: — Да. Только если тебя до полусмерти изобьют. И то вряд ли. Он все-таки не может обижаться долго: зло шипит, чтобы Олег валил в медпункт, и идет туда вместе с ним, швыряется в ящиках медсестры. Спирта, конечно, нет, зато есть хлоргексидин, и Серый, намочив им край своей футболки, осторожно промакивает Олегу, сидящему перед ним на стуле, лицо. Мука. Вот так, сидя перед ним, терпеть пощипывания и видеть перед собой его голую грудь, живот, хоть бы снял эту дурацкую футболку полностью и на расстоянии вытянутой руки играл в больничку, а не придвинувшись почти вплотную… Олег выдыхает, и по коже Серого бегут мурашки. Схватить бы его за талию, уткнуться лицом в живот, спрятаться под его футболкой… Нет, лучше пиздиться насмерть идти, еще не всю дурь выбили из него… На светлой ткани остаются розоватые разводы. Серый дергает ручку ящичка с пластырями и бинтами, но тот заперт, придется ждать утра, чтобы выпросить у медсестры хоть что-нибудь, чтобы спрятать избитую рожу. — Олег, — тихо говорит Серый. Выключает свет, оставляя их в полутьме, только фонарь бьет в окно, и присаживается на стол медсестры. Смотрит внимательно и продолжает: — Ты меня очень тревожишь. Олег пожимает плечами. Тревожишь. Его греет мысль, что Серый переживает о нем. Сначала греет, а потом отравляет, потому что он чувствует неправильное к нему, у него стояк по утрам не на одноклассниц, не на молодую училку-изошницу, а на… — Просто подрался, что такого, — ворчит Олег. Трогает аккуратно левый глаз — веки разбухли и смежились. Закрывает его ладонью и смотрит на Серого. Тот выглядит так, будто вот-вот разрыдается. И тогда колет в сердце, колет в ушибленных почках и животе. — Извини, — едва слышно говорит Олег и опускает голову. Серый, спрыгнув со стола, подходит к нему и обнимает, кладет ладони на затылок. Прижимает голову Олега к себе, и Олег с благодарностью приникает к его животу щекой. Закрывает глаза. Замирает в объятиях и обвивает талию Сережи руками. Лишь бы не увидел кто. Лишь бы не встал. Но все тело ломит, башка раскалывается, не помогла в этот раз лихая драка, не выбили из него все дерьмо, пощадили, а потому остается только расписаться в собственной слабости и насладиться моментом. Серый гладит его по голове, шепчет: — Дурной. Дурной мой Волче… Я так боюсь потерять тебя, Олег. Пожалуйста… — Что — пожалуйста?.. — бормочет Олег. Его размазывает от осторожных прикосновений пальцев к затылку. Серый пахнет чем-то до ужаса родным. Серый… Олег крепче обнимает его за талию, вжимается в него более-менее целой половиной лица. — Пожалуйста, не убегай от меня, — просит Серый. — Я, может, скучный, но… — Не скучный, — перебивает Олег. Серый вздыхает. Ничего не говорит. Знаю, знаю, думает Олег. В последнее время на любое предложение провести вечер вместе Олег находит тысячу причин отказаться, срывается на темные улицы. Выматывает себя, испытывает удачу. Лишь бы не сидеть с Серым наедине во дворах-колодцах прямо на земле, не гулять с ним, не ныкаться в приюте, не слышать его голос. Не мечтать о нем. — Прости меня, — опять извиняется Олег. — Хочешь, поболтаем?.. Он придвигает к двери медкабинета дребезжащий шкаф, чтобы никто к ним не ворвался, и устраивается с Серым поближе к батарее. Сидит на расстоянии от него, слушает пересказ его ссоры с математичкой, как он придумал месть — на всех компах в школе поставить ее фотку на заставку и подписать “MUST DIE”, слушает его заливистый смех… Рассказывает, что сам он — вовсе не дурной, не стал нарываться, когда ему “розочкой” погрозили… Серый вдруг придвигается к нему ближе и обнимает за шею, прячет лицо на груди. Олег, растерявшись, обнимает в ответ, поглаживает по спине. Голова ноет — вся, целиком, без разбивки на боль в челюсти, бровях, губах, затылке… А Серый горит в его руках. Может, от батареи так нагрелся, может, просто переживает… Сердце гулко стучит в груди, только боль и спасает от ненужной волны возбуждения. Глубоко вдохнув, Серый отстраняется от него, съеживается в комок, обнимает себя за колени. — Мне так плохо без тебя, — глухо говорит. — Ты не представляешь. — Представляю, — бормочет Олег. — Мне — так же. Не успевает прикусить язык. Вспыхивает от вырвавшихся слов. Серый мигом вскидывается, смотрит на него в полутьме. Тянется к нему всем телом, и Олег даже не успевает отпрянуть. Щеку обжигает поцелуй. Олег оцепенело дотрагивается там, где коснулись губы. Распахивает глаза. Серый, вскочив, молча идет к двери, наваливается плечом на шкаф, пытаясь сдвинуть. Олег на ватных коленях приближается к нему, кладет ладони на плечи. — Ты… зачем?.. — спрашивает, еле ворочая языком. — Ни за чем, — огрызается Серый. — Помоги отодвинуть… Боль разбухает и заполняет собой от макушки до пят. Олег со спины стискивает Серого в объятиях, прижимается к нему и возвращает поцелуй — только не в щеку, а в шею, через мягкие волосы, даже не коснувшись кожи. И Серый дрожит. Серый так сильно дрожит, что Олег и сам начинает трястись, заражается его нервным испугом, до усрачки боится сам, но ладонью отводит волосы в сторону и снова целует нежную шею, плечо… Не думает. Тихо ненавидит себя, но продолжает касаться, водит ладонями по груди и животу, а Серый, схватив за запястье, подносит его руку к губам и целует возле разбитых костяшек. Изворачивается, встает лицом к лицу с Олегом и, взяв его щеки в ладони, трогает осторожно губами — губы. Олег пытается не подать виду, что от прикосновений все взрывается болью, но, видимо, Серый и так понимает по исказившемуся лицу. Отпускает и стекает на пол, опять обнимает колени. Олег присаживается рядом. Не знает, что сказать. Серый тоже не находит слов. Олег молча ложится у его ног и почти скулит, пока Серый гладит его по голове. — Ты от меня сбегал, — наконец говорит он. — Нет. От себя, — шепчет Олег. Не знает, как жить после того, как они целовали друг друга. Серый укладывается рядом с ним, обнимает со спины, и всю ночь они проводят на жестком полу. Олег то и дело с тихими стонами переворачивается, пытается устроиться удобнее на ушибленных ребрах, и Серый подстраивается под него. Просыпаются на рассвете, еще до подъема, в тревоге — нужно вернуть шкаф на место и уходить, но… Но Олег спиной чувствует, как напряжено все внизу у Серого. У самого тоже немного, даже боль не помешала. И, повернувшись к нему, не открывая глаз, на ощупь касается через штаны, сжимает. Вот ему точно, наверное, изошница снилась… Сжимает, будто ничего особенного в этом нет, будто не ломается все пополам, и отпустить уже не может, хочет, как снилось порой, трогать, забывая о себе. Серый выдыхает, вцепляется ему в плечо. Если не смотреть — то не считается. И стиснув зубы, зажмурившись, Олег проводит по его члену. Серый всхлипывает, и от этого звука Олег сам едва не кончает. Ласкает его всего ничего — а Серый замирает, под ладонью становится горячо даже через ткань. И тут же — его рука на собственном члене, тут же — лезет под резинку спортивок, к плоти… Олег прикусывает пальцы, чтобы не закричать, все так же боится открыть глаза, и заканчивается все до позорного быстро. Он приходит в себя через пару вдохов-выдохов. Сначала садится, а потом открывает глаза. Смотреть на Серого не рискует. Вдвоем они отодвигают шкаф — вчера было легче, а теперь все тело будто ослабло и разболелось сильнее. Олег, пробравшись в комнату, хватает чистую одежду для Серого, крадется с ним в туалет. Там Серый, быстро переодевшись, застирывает испачканные спермой трусы в раковине. И, стоя спиной к Олегу, бормочет: — В этом ничего такого… я читал, знаешь, Уайльда, и вот он тоже… — замолкает. Выдыхает: — Я тебя очень… — опять не заканчивает. — Так нельзя, — шепчет Олег. И вопреки своим словам — обнимает его со спины и опять касается шеи. Его жжет стыд, жжет вина — он ведь первым дотронулся, испортил все. Но Серый первым поцеловал… Мысли сплетаются в клубок. — А иначе — уже невыносимо, — шелестит Серый. Олег кивает и утыкается лбом ему в изгиб плеча. Да. Невыносимо. Не знает, что будет дальше. На улицы сбежать он всегда успеет. И решает, что хотя бы попробует остаться с Серым в этот вечер.