лезвие под языком

Вода в душе прохладная, и Олег ждет пару минут, пока она нагреется. Покрывается гусиной кожей. Прижавшись лбом к кафелю, стоит под лейкой душа и пытается отвлечься, но ничего не выходит: Серый совсем рядом, а в то же время — бесконечно далеко. Но он видит его каждый день, наблюдает, как глаза его порой проясняются, и он даже тянет уголки губ в блеклой улыбке, поправляет длинные волосы, убирая за ухо, и тихо говорит: Олег, ты мне точно не привиделся? Точно, точно… Все, что Олег себе позволяет, — лишь прижать его ненадолго к себе и погладить по голове, совсем изредка — коснуться губами макушки. И все. Смотрит на него ночами, мучаясь бессонницей, постоянной теперь его спутницей, и забывается, вспоминает, каким он был: наглым и взбалмошным, нежным и игривым, жестким и уверенным. Вспоминает, что когда-то принадлежал ему, а сейчас — сейчас Олег больше не знает. Он помнит каждую его деталь, каждую родинку и веснушку, все его повадки, а потому почти боится того, какой он сейчас: заторможенный, будто сонный, и пугливый, каждый громкий звук заставляет его вздрагивать. И все же — это он. Серый. С его белой кожей, узкими лодыжками, косточками на запястьях. Олег касается себя почти неосознанно, но с каждым движением кулака все сильнее накатывает: представляет, что следующим утром Серый, проснувшись, посмотрит на него открыто, улыбнется, потянется с поцелуем в уголок губ, и волосы его будут пламенеть на сероватой наволочке. Когда он возвращается в комнату, Серый, встрепенувшись от его шагов, приподнимается на локте и тихо говорит: — Тебя так долго не было. Олег подходит к нему и касается волос, проводит по длинным прядям. — Не бойся. Я тебя больше не оставлю. И про себя добавляет: даже если ты сам попросишь уйти. Серый заворачивается в одеяло, подтягивает колени к груди и закрывает глаза. А Олег садится в кресло напротив постели, подпирает кулаком щеку и сидит так вечность, забыв выключить свет, но Серому он не мешает — он засыпает, он теперь много спит. Опомнившись лишь в середине ночи, Олег гасит лампы и, взяв второе одеяло, тоже ложится, ложится на самый край, чтобы не тревожить ни себя, ни его, и все равно, очнувшись после недолгого, тревожного сна, находит Серого в своих объятиях. Обманывается его теплом, его мягкостью, и мерещится, будто они дома, тяжелеет внизу живота. Толкается к нему легонько через два слоя одеял, и Серый, не просыпаясь, кладет руку на его ладонь. За приоткрытым окном ветер играет песком, возвращая в реальность, и Олег отстраняется, осторожно убирает руку. Покачиваясь, как пьяный, уходит в ванную. Там, сев на крышку унитаза, сгорбившись, пытается унять подскочивший пульс, и все равно проигрывает, накрывает член ладонью, сдается. Ведет по нему пальцами. Почему-то кажется, что Серый, будь его состояние хоть немного получше, сказал бы с едва заметной улыбкой: да ладно тебе, Волч, мог бы и в постели этим заняться, попросил бы руку помощи… Олег прикусывает костяшки и жмурится, почти ненавидит себя сейчас. И снова ложится в постель пристыженный, словно делал что-то плохое. Не замечает, что под утро Серый осторожно касается губами его плеча. * Олег касается запястья Сережи и тихо говорит: — Не торопись. Наши места никто не займет. Сережа, почти уже поднявшись с кресла, садится обратно и смотрит, как ручейком люди тянутся на посадку. Сейчас и они покажут билеты и спрячутся в жестяное нутро самолета. И лететь будут долго, бесконечно долго, курица или мясо, томатный сок, вода? Он закрывает глаза. В голове еще шумно, а каждый провал в сон — все равно что беспамятство, и во рту потом сухо, и воспоминания о дне вчерашнем возвращаются толчками. Олег легонько сжимает его ладонь, и Сережа ложится ему на плечо. А когда-то даже рядом боялся держаться, нервничал и оглядывался. Вечность назад. — Пошли, — говорит Олег и, подхватив два их рюкзака, тянет Сережу за руку. Стюардесса улыбается им и проверяет билеты, и они последними проходят по рукаву, садятся в бизнес-класс. Половину полета Сережа лежит головой на жестком плече Олега, а тот держит его ладонь в своих, и постепенно Сережа перестает гадать, когда вернется домой, привыкает к мысли, что дома больше нет, его дом — там, где они вместе с Олегом, будь то крохотная квартирка в Кельне, берлинская гостиница или дом в Канкуне, который он даже представить не может. До следующей пересадки они спят в зале ожидания, заняв по ряду кресел друг напротив друга, а дальше, разбитые, утомившиеся, опять плетутся в самолет, и спустя еще пару часов все-таки проходят через будки пограничников и оказываются с чемоданом на улице. Олег опять сжимает руку Сережи, безмолвно поддерживая, и, кажется, даже хочет похвалить за то, как Сережа стойко выдержал путь, но осекается от укоряющего взгляда. Да ладно тебе, Олег. Я уже не разваливаюсь по частям. Так, немного расклеился. Ночью уснуть не получается: режим начисто сбит, а еще спать страшно, потому что может присниться всякое. В номере отеля Сережа лезет под одеяло к Олегу, и хоть каждая мышца звенит от усталости, все равно кладет ладонь ему между ног, касается губами шеи. — Ты неутомимый, — в голосе Олега звучит улыбка. — Мы же на новом месте, — шепчет Сережа, — грех не осквернить эту кровать. Сил решительно нет — но он целует, касается, делает все сам, и Олег под ним дышит громко, сбивчиво, зарывается пальцами в коротко обрезанные волосы. Может, далеко не идеально. Но все еще вернется, думает Сережа. Просто обоим нужно время. Нужен отдых. Он, обняв Олега со спины, смыкает веки и надеется не видеть сегодня снов. * Сережа заново влюбляется в Олега. Смотрит на него, словно впервые. Может, это потому что только-только начала спадать мутная завеса лекарств, а в голове не толпятся другие личности. Может, потому, что Олег изменился. Он всегда был высоким, красивым, но теперь заматерел, и линия челюсти его стала жесткой, щетина появляется почти сразу — утром побрился, а вечером снова колючий; мышцы стали суше, а талия — уже. Сережа любуется им, когда он в одних трусах проходит сделать утренний виски с колой вместо кофе, глазеет, когда Олег в гавайке и шортах идет на пляж. Ему дурно то ли от жары, то ли от Олега. — Что смотришь? — весело спрашивает Олег, и вот эта интонация спустя годы ссоры, отчуждения, знакомства заново Сереже до боли знакома. Словно бы он не портил методично все хорошее, что между ними было, словно не убивал Олега медленно, капля за каплей, а потом и вовсе… вовсе… Дыхание перехватывает. — Ты красивый, — выдавливает Сережа с нервной улыбкой. Олег поправляет плетеную шляпу, и на лицо его ложится тень от ее полей. Улыбается смущенно — так и не научился принимать комплименты. В номере отеля Сережа касается его бедер так, словно они хрустальные, все еще бережет его, хоть Олег и заявляет легкомысленно, что ничего у него больше не болит. Сережа губами спускается до колена, до косточки на лодыжке, целует стопу, и Олег отдергивает ногу, глаза у него округляются. Хитро улыбнувшись, Сережа откладывает это на потом, потом он его оближет до кончиков пальцев ног… А пока возвращается выше, трется щекой о выпуклость на боксерах, цепляет зубами резинку и тянет вниз, поглаживая чуть выше бедер — где проступают косточки. Влюбляется он заново, а ласкает так же, как и прежде. Может, нежнее. Может, более умело. Но тело Олега так и осталось для него полностью открытой картой, где каждое особое местечко помечено флажком. Проводит внутри бедер пальцами — и Олег вздрагивает, надавливает над лобком — и Олега перекручивает. Сережа переворачивает его на живот, скользит языком между ягодиц, и Олег стонет, зажимается, пытается уйти от прикосновения, но Сережа все равно добирается до тесно сжатых мышц, кружит вокруг них, разведя ладонями ягодицы, и Олег глухо рычит в подушку. А потом, когда Олег, глубоко дыша, приходит в себя, Сережа подбирается к нему поближе и шепчет, уверенный, что тот не услышит: — Я в тебя снова влюбился. Сильнее, чем в первый раз. Олег переворачивается с едва слышным стоном, и Сережа торопливо гладит, разминает его плечо, сникает от чувства вины — из-за него ведь так. — Я в тебя вечность влюблен, — тихо говорит Олег. — Был и буду. И Сережа кладет голову ему на грудь, на его трепещущее сердце. * Сидя на коленях Олега на полу перед зеркалом, Сережа завороженно смотрит на его смуглую ладонь, скользящую по белому животу. Он напрягается, конечно. Напрягается, чтобы не съехать с коленей Олега, хоть тот и держит за талию, прижимая спиной к своей груди. Напрягается, потому что звенит в голове колокольчик, напоминая, что это уже клиника — попросить ласкать у зеркала, чтобы любоваться своим отражением. Но картина так хороша, что Сережа не может глаз оторвать. Он склоняет голову набок, пряди волос соскальзывают с плеча, и Олег касается губами его шеи. Вот он не смотрит. Его глаза закрыты, брови сведены судорогой нежности. Ладонью жадно касается груди, пальцами обводит розовые, как подкрашенная сахарная вата, соски, спускается к мигом поджавшемуся прессу. — Красивый, — шепчет Олег. — Очень красивый… — Ты даже не смотришь, — притворно обвиняет Сережа. — Я всегда на тебя смотрю… Олег приоткрывает глаза. Прослеживает взглядом путь своей ладони: от живота снова вверх, с нажимом — по груди, еще выше — пальцы легонько смыкаются на горле, и Сережа шумно выдыхает, сглатывает, кадык подскакивает под рукой Олега. Олег трется носом о его щеку, поворачивает его голову к себе и целует в губы. Быстро отпускает. Помнит, о чем просил Сережа. Обхватив поперек груди, проскальзывает ладонью между бедер, мнет их, дразнит, и его рука между ног в отражении зеркала заводит до чертиков. Поясницу Сереже мажет смазкой головка его члена, тяжесть ствола ложится между ягодиц. Взгляд цепляется то за распластанную ладонь Олега на груди, тревожащий контраст цветов их кожи, то за вены на его предплечье, то за звериную нежность изгиба бровей и губы на шее. Но потом Олег, распалив прикосновениями к бедрам, обхватывает член, и Сережа смотрит лишь туда. Лишь на свою головку, мелькающую в его кулаке, и возбуждение нарастает мгновенно, дыхание синхронизируется с движениями Олега. Красиво, проносится в голове. Как же красиво… Дыхание сбивается на стоны. Отражение бесстрастно фиксирует покрасневшую от жара, от желания грудь, поблескивающую смазкой головку, приоткрытые губы. Сережа выгибается, запрокинув голову, вжимается ягодицами в член Олега, сто-о-онет, и лишь на мгновение успевает опустить взгляд к зеркалу — чтобы увидеть, как толчками бьет сперма, брызжет на живот, стекает на руку Олега. Выдохнув, Сережа теряет разом все силы. Наклоняется, опирается на локти. Опускает голову и ничего уже не видит за занавесью волос. Олег плавно отпускает его, ставит на колени. Проведя по ягодицам, наклоняется и шепчет: — Теперь я буду смотреть в зеркало. И толкается пахом, намечая движение.