Слайд-шоу

В окно, через полуоткрытые вертикальные жалюзи, бил утренний свет и жесткими полосами ложился на клетки белого казенного кафеля. Рома ждал врача в той самой мрачной больнице, в которую еще вчера они с Никитой беззаботно заехали за результатами. Наконец дверь кабинета распахнулась, и быстрой, бодрой походкой вошел Георгий Михайлович. Не глядя на Рому, уселся за свой стол, положил толстую папку перед собой, добавил в нее несколько свежих листков и только после этого вопросительно уставился на посетителя. Лет ему было примерно под пятьдесят, но выглядел молодо и подтянуто, говорил быстро и по делу, словно он и не врач вовсе. Ему бы больше подошла роль бизнесмена малой руки. Такие люди почему-то внушают доверие, несмотря на золотые очки и то ли хитрые, то ли умные глаза за ними. Рома тоже молчал, спрашивать о чем-то было просто страшно. — Вам Никита уже все рассказал? — Да, он сказал, что все серьезно, — вяло подтвердил Рома, приготовившись к долгим непонятным медицинским терминам. — Ну, тогда мне больше нечего добавить, — коротко вздохнул Георгий Михайлович и снова посмотрел на Романа, надеясь распрощаться. — Как, а лечение?! Врач опустил глаза на пачку бумаг, машинально пролистал пару верхних страниц и вместо ответа задал дурацкий, но логичный вопрос: — Простите, вы ему кем приходитесь? — Друг, — быстро ответил Рома и, поскольку прозвучало это неубедительно и даже неуместно, добавил: — Он работал… работает у меня помощником… Георгия Михайловича такое объяснение как будто устроило и, снова вздохнув, на этот раз с сожалением, он ответил: — Никите осталось не больше двух месяцев… и это по самым смелым ожиданиям. — Как?! Он же говорил, полгода… Врач недоверчиво и даже с сочувствием взглянул на Романа. — Сожалею… — И ничего нельзя сделать?! — Увы… но лечение мы, конечно, назначим. — Где Никита? — взяв себя в руки, спросил Рома. — Мы поедем к другому врачу… — Никиту только что положили в стационар, его состояние уже не позволяет оставаться вне стен этого учреждения… требуются уход и наблюдение, — ответил Георгий Михайлович и, совершенно не оскорбившись, добавил: — А насчет других врачей — это ваше право, выписку из медицинской карты я распоряжусь — вам сделают, для прогноза этого вполне достаточно — получите ее на втором этаже у дежурной сестры. Список лучших врачей и их адреса я вам сейчас напишу, чтобы вам не тратить время на их поиски. Их немного, и, если кто-нибудь возьмется, я сам все брошу и привезу Никиту, лично. — Неужели нет никакой надежды? — словно пробираясь через густой и липкий туман, спросил Роман. — Если бы она была… хотя бы маленькая, то этот разговор я бы начал именно с нее, — сухо ответил доктор и протянул листок с фамилиями и адресами врачей. Их было всего три. — Но делают же какие-то операции, — не сдавался Рома, убрав листок в карман. — Похоже, Никита вам не все рассказал, — устало вздохнул доктор, — приезжайте после шести вечера — у меня найдется минут двадцать ответить вам на все вопросы, а пока, извините, меня ждут, — он решительно встал из-за стола и протянул руку для прощания. Все было как во сне, еще вчера в это время Никита размахивал надкушенным печеньем над ворчащим и сонным Ромкой, болтал голыми ногами и читал найденные им анкетные данные Кирилла и Даши. Еще вчера вечером Рома и Никита не торопясь шли через Камергерский переулок, поедая мороженое и, соблазнившись запахом свежего хлеба, оказались в уютном итальянском кафе и ели безумно вкусную пиццу. Как могло случиться так, что между тем вчера и этим сегодня выросла непреодолимая стена? Поверить в это было невозможно. После того, как Никита, лежа на кровати, сообщил, что болен, все было как в тумане. Роман хотел звонить в скорую, поднять всех своих знакомых, у кого могли оказаться нужные связи. Он метался по квартире, то одеваясь, то раздеваясь, а Никита все так же спокойно лежал на кровати, лениво закрыв лицо рукой, словно все это его не касалось. Он устало и беспощадно отвечал на все вопросы, которые только смог придумать Рома, втайне желая этими вопросами нащупать… найти хоть какую-то маленькую ложь или хотя бы неточность, дернув за которую, как за нитку, можно было бы размотать весь этот нелепый клубок обратно и сделать все, как было два часа назад. Но чем больше он спрашивал, тем больше сжималось все вокруг, словно вся квартира стремительно уменьшалась в размерах. В конце концов Рома обессиленно сел на кровать, обхватив голову руками. Никита обнял его со спины, от неожиданности Рома вздрогнул. — Ты чего? — удивился Никита и грустно пошутил: — Я же еще живой… Это было последней каплей, ни страшные ответы, ни само известие так не подействовали, только сейчас, после этой черной шутки, которую может позволить только сам умирающий, Рома осознал всю безнадежность, всю неотвратимость и всю пустоту, которая вот-вот обрушится на них. Он развернулся и крепко сжал Никиту в объятиях, словно пытаясь удержать его. — Ты меня задушишь, — прохрипел Никита. Рома неохотно ослабил хватку, все еще уткнувшись в тонкую шею. И почувствовал, как Никита пытается рукой залезть в его штаны. — Ты что?! — отпрянул Рома. — Ничего, — спокойно ответил Никита. — Как ты можешь об этом сейчас думать? — А что такого? Я же всегда знал свой диагноз… так что я привык, — виновато ответил Никита. — Но не сейчас же! — А когда?! — Никита сел на кровати. — Меня уже сегодня хотели положить, но я отпросился до завтра… Все было таким абсурдным и таким до звонкой рези логичным, что Рома не нашелся, что ответить. — Я не могу, — выдохнул Рома и снова попытался обнять Никиту. — Ну, нет так нет, — слишком просто сдался Никита и позволил себя обнять. Секунду помолчав, он вкрадчиво напомнил: — Только у меня это ведь не просто последний раз, а вообще ПОСЛЕДНИЙ… Рома молча и обреченно стянул с себя джинсы, наотмашь шлепнул выключателем, в комнате погас свет, а из глаз беззвучно потекли слезы. Попасть на прием к лучшим врачам оказалось вовсе не простым и легким делом. Очередь расписана на месяцы вперед. Коридоры полны нуждающихся, каждый, так же как и Рома, со своей бедой и со своей надеждой. Пройти без очереди? Этим людям уже нечего терять, и за место в этой очереди они могли пойти даже на тяжкое преступление. — Вы будете записываться? — нетерпеливо спросила девушка в окошке регистратуры. Рома тяжко вздохнул, но на всякий случай все-таки решил записаться. — Если вам срочно, могу записать в другую клинику, на сегодня, — неожиданно предложила девушка, — только это уже будет платный прием… — Что за клиника? — Частная клиника. Сегодня, после трех часов, Эдуард Борисович там будет принимать. Рома не верил такой удаче. С остальными двумя врачами все прошло примерно по такому же сценарию. Правда, на этот же день записаться не удалось, но на завтра у обоих было время. Но даже тот самый первый врач, к которому удалось попасть на прием, уже подтвердил худшие предположения: — Если Георгий Михайлович вам сказал, что надежды нет, значит, так оно и есть… — Вы даже не посмотрели выписку, — стараясь сохранять спокойствие, ответил Рома. Эдуард Борисович взглянул поверх очков на посетителя и молча взял лежащую перед ним папку. Читал он не меньше пяти минут, внимательно изучая все, время от времени возвращаясь к первым страницам. Роман ждал. — Сколько лет? — наконец спросил Эдуард Борисович. — Кому? — растерялся Рома. Вместо ответа врач устало взглянул на Романа. — Восемнадцать, — с готовностью ответил Рома, — неделю назад исполнилось. — Ни в коем случае не забирайте его у Георгия Михайловича, — грустно сказал врач, и тут же, опережая вопросы, объяснил: — У Георгия Михайловича детское отделение, там находятся пациенты только до шестнадцати лет, остальных отправляют во взрослые клиники. То, что он его взял, для вас большая удача. «Большая удача» было произнесено с таким вздохом, что заставляло усомниться в самом значении этой фразы. — У вашего пациента рецидив — повторное заболевание, а если точнее, то уже третье. Последний курс терапии ответа не получил, дальше перерыв в лечении, и теперь, судя по анализам, увы, хуже, чем когда-либо. А последний раз ремиссия — четыре года назад, и вел его тогда Георгий Михайлович, видимо, только поэтому он и взял его сейчас. — Так, может, наоборот, стоит отнестись как к взрослому… пациенту? Доктор грустно усмехнулся. — Дело уже не в лечении, а в элементарном уходе — в детском отделении персонал куда мягче и внимательнее. — Если только в этом дело, я ему готов и сам обеспечить уход, — все еще не понимая, о чем говорит врач, возразил Рома. — Давайте прямо, — холодно предложил врач, — сейчас начались необратимые процессы. Дальше будет хуже, и никто не скажет наперед, какой орган откажет следующим. В любом случае конец скорее всего будет болезненным и страшным. Выдержать такую боль просто невозможно, ему начнут давать анальгетики. Вы правда хотите, чтобы он лежал в переполненном взрослом отделении среди умирающих стариков? — Зачем ему тогда вообще лежать в больнице? — Пока это возможно, за его состоянием будут наблюдать и обязательно назначат новый курс препаратов — чудеса случаются; во взрослом отделении с этим тоже, гораздо сложнее. А дома вы и вовсе его потеряете за неделю, в клинике у него есть еще месяц… — Георгий Михайлович сказал, два месяца! — запротестовал Рома, удивляясь, как быстро укорачивается отведенное время. Эдуард Борисович коротко пожал плечами и еще раз скептически посмотрел на выписку. — Если он так вам сказал, тогда тем более не рекомендую забирать у него пациента. Решать вам, — врач аккуратно сложил листы в прозрачную папку и вернул ее. — Может, есть какие-то дорогостоящие препараты или операции за границей? — Об этом спросите у Георгия Михайловича, — коротко улыбнувшись, холодно ответил тот, — только, ради бога, не предлагайте ему взяток, он человек порядочный, может и обидеться, и это будет совсем некстати. Заехав перекусить, Рома машинально поедал обед, прокручивая в голове все, что услышал за день. Все вокруг стало каким-то неважным, плоским и механическим. Он все-таки наведался в банк, домой, потом в студию — собрал всю наличность, и даже нашел покупателя на свое оборудование, если до этого дойдет. Пересчитав деньги, он завернул их в пакет, достал из стола бутылку хорошего бурбона, которую привез из последней поездки на отдых и, как водится, берег для особого случая. И к назначенному времени отправился в больницу к Георгию Михайловичу. Тот встретил неприветливо и на долгий разговор, вопреки утренним обещаниям, настроен не был. — Хотя бы к одному на прием удалось попасть? — будто и не было перерыва в разговоре, со знанием дела спросил Георгий Михайлович, не отрываясь от записей. — Удалось, — кивнул Рома. — Скажите, а почему у Никиты был перерыв в лечении? Из выписки следует, что он должен был пройти еще один курс терапии, но не прошел. Георгий Михайлович еще более неприветливо взглянул на Романа. — Об этом лучше спросить самого Никиту. — Обязательно спрошу, — пообещал Рома, все еще ожидая объяснений. — Вы, так понимаю, не очень давно знакомы, — проницательно и даже с каким-то недовольством сказал Георгий Михайлович, наконец отложив дорогую шариковую ручку, — Никита тогда сбежал с лечения… — Как сбежал? — удивился Рома. — Почему?! — Спросите его — уверен, у него найдется этому объяснение… — Послушайте, я не ищу виноватых, я просто хочу найти выход, — попытался смягчить обстановку Роман. — К кому вы сегодня смогли попасть на прием? — вздохнув, спросил врач. — Эээ… — Рома взглянул в телефон, где был записан номер телефона и имя, — Эдуард Борисович. — Ого! — усмехнулся Георгий Михайлович. — Я был уверен, что к нему-то вы точно только к концу недели пробьетесь… и что же он вам сказал? — В общем-то, то же, что и вы… — признался Рома. — Тогда что вы еще хотите от меня услышать? Разговор не складывался и грозил скоро закончиться, боясь упустить возможность и время, Рома, вопреки предостережениям, все-таки рискнул: — Я просто хотел сказать, что, если для лечения требуются деньги, я готов оплатить расходы, прямо сейчас. — Пока этого не нужно, но, если что — я вам сообщу, — чуть смягчившись, ответил доктор. — Еще могу быть чем-то полезен? — Нет, — потерянно ответил Рома. — Вы уже были сегодня у Никиты? — Нет, не успел, — признался Рома. — Время посещения — до семи вечера, — Георгий Михайлович взглянул на часы, — у вас осталось двадцать минут, если хотите успеть — не тратьте время. — Я думал остаться с ним до утра… дежурить… разве нельзя? — Можно, — быстро взглянув, ответил врач, снова взявшись за свои записи, — но пока это не требуется. Сегодня вам лучше остаться дома, привести дела в порядок и хотя бы хорошенько выспаться. На дежурстве поспать уже не удастся. — Можно мне оставить вам свой номер телефона… на всякий случай… если что-то понадобится? — совсем неуверенно спросил Рома. — Можно, — равнодушно согласился Георгий Михайлович и, оторвав с канцелярского блока желтый квадратик, приготовился записать номер. Роман тоже так делал — записывал ненужные телефоны, по которым не собирался звонить, на бумагу, а не в телефон. Но лучше так, чем никак. Нужную палату отыскал быстро, на втором этаже, в самом конце коридора. Комнатушка была маленькой, но не тесной, всего две кровати и почему-то только одна тумбочка. Узкое окошко с тоскливыми решетками и широким облупившимся подоконником. Обе кровати заняты: на одной — Никита, на другой — мальчишка лет семи с бесцветным пушком на голове. Никита выглядел похудевшим, или просто так показалось. Он сидел на кровати, положив под спину подушку, по обыкновению уткнувшись в телефон. Вместо приветствия он лишь бросил короткий равнодушный взгляд и снова уставился в светящийся экран. Рома сел на кровать, дотянулся до тумбочки и положил на нее традиционный пакет с фруктами. В комнате висела тишина, и пацан на соседней койке проявил интереса к посетителю больше, чем Никита. — Привет, — поздоровался Рома с мальчишкой, который с любопытством из-под одеяла рассматривал его. — Привет, — довольно отозвался тот, смущаясь и еще выше натянув одеяло. — Как тебя зовут? — Костик, а тебя? — А меня Рома. Это почему-то развеселило пацана. — Будешь мандаринку? — поинтересовался Рома. — Ему нельзя, — сухо вставил Никита, не отрываясь от телефона, — у него аллергия на цитрусы… — А банан? — Буду, — торопливо ответил Костик, видимо опасаясь очередного запрета от Никиты. Рома достал из принесенного пакета банан и протянул Костику, тот, все еще смущаясь, довольно принял угощение. — Как ты? — наконец осторожно спросил Рома Никиту. — Жить буду, — не отрываясь от телефона, пожал плечами Никита. — Что врачи говорят? — продолжал любопытствовать Рома, озадаченный холодным приемом. — Не знаю, они между собой разговаривают, я в их разговоры не лезу. — Но какое-то лечение уже сегодня было? — Было… — бесцветно ответил Никита. — Что-то случилось? — Что тут может случиться? — вздохнул Никита. — Ему таблетки давали и на УЗИ водили, — вставил Костик. — А что еще ему делали? — улыбнулся Рома, удивившись такой осведомленности. — Еще общий анализ крови и биохимию делали, — с готовностью ответил Костик, чуть-чуть выбравшись из-под своего одеяла. — А тебе что делали? — поинтересовался Рома. — А у меня только курс начался, смотрят динамику, — деловито сообщил Костик. — Повезло тебе с соседом, — усмехнулся Рома, обращаясь к Никите, — лучше любой медсестры все расскажет. Никита без улыбки бросил быстрый взгляд на Рому и Костика и снова уткнулся в телефон. — Может, в коридор выйдем, там поговорим? — предложил Рома. — Не хочу. — Время заканчивается, меня скоро выгонят… — И что? — Ничего, просто переживаю… — Поэтому ты целый день где-то шлялся? — заметил Никита. — Ну, вообще-то, я не шлялся, а пытался найти врачей, которые помогут… — А чего их искать? Спросил бы у меня, я бы тебе сам рассказал, где и кого можно найти… — У тебя настроения нет? — участливо спросил Рома. — Отличное у меня настроение! — Угу, — скептически вздохнул Рома. — Давай все-таки поговорим. — С Костиком разговаривай, — устало отозвался Никита, — мне неохота на дурацкие вопросы отвечать. — Что-то произошло? — Что тебе надо? — потеряв терпение, спросил Никита, наконец оторвавшись от телефона. — Привез меня сюда — все, большое спасибо! Бананы можешь Костику оставить — мне от тебя ничего не надо! Можешь больше вообще не приезжать… — Никита… — Что?! — холодно отозвался тот. — Врачей он искал, зачем? Тебе что, заняться нечем? Иди баб своих фотографируй, Ксюше позвони, прощения попроси, времени еще мало прошло — простит, сразу прибежит… — Что с тобой? — не веря услышанному, спросил Рома. — У Костика спроси — что со мной, он тебе расскажет, а мне неохота! — зло отозвался Никита. — Что ты за мной таскаешься?! Дай хоть здесь от тебя отдохнуть… Рома не знал, что ответить, такого он никак не рассчитывал услышать. Никиту словно подменили, Рома пытался сообразить, что же могло произойти за день такого, что так резко все изменило, но не находил ответа. — А какие таблетки ему сегодня давали? — подозрительно и пытаясь сохранить хорошую мину спросил Рома у Костика. — Не знаю, — растерянно ответил Костик, снова опасливо подтянув одеяло, — они без коробок были. — Что ты к нему пристал?! — спросил Никита. — Ему тоже неохота с тобой разговаривать, неужели не видишь? Давай иди уже — сейчас двери закроют, успеешь еще пару съемок провести, а еще лучше снова порнуху сними — ты же так скучаешь без этого! — Никита! — теряя терпение, оборвал его Рома, покосившись на Костика. — Держи себя в руках… — Ну что? Из машины уже не высадишь… Рома, правда, иди, — устало выдохнул Никита, — не фиг тебе тут делать, дай спокойно посидеть. Ксюше — привет! Препираться дальше при Костике было неразумно. Рома растерянно кивнул, словно облитый холодной грязной водой, молча встал и направился к двери. Бурбон, который по всем солидным этикеткам и цене должен был быть просто нектаром, оказался обычным пойлом, которое не понять славянской душе. По крайней мере, в таком настроении ничего другого о нем и нельзя было сказать. Рома сидел на самой дальней скамейке под пожелтевшей березой — подальше от корпуса больницы, из которой только что вышел. В голове не было мыслей и обид, там звенела космическая пустота. Что делать дальше, он не знал. И вдруг услышал за спиной нервный голос: — Вы что себе позволяете?! Рома обернулся, на всякий случай, как школьник, спрятав дымящуюся сигарету в кулак. В трех метрах от него стоял Георгий Михайлович. Был бы это кто-нибудь другой, а еще лучше — незнакомый, Рома ответил бы ему все, что пришло в голову, что называется, сорвал зло, но этот спортивный пенсионер был самой непригодной по всем параметрам мишенью. — Лучше бы вы в церкви решили покурить, чем здесь! Как вам еще более наглядно показать, что курение вредно! Или вы так больных решили поддержать?! — все так же издали и не собираясь никуда уходить отчитывал Георгий Михайлович. Рома с досадой устало поднялся со скамейки, виновато кивнул, затушил сигарету, спрятал бутылку в пакет, вздохнув, ответил: «Простите…» И обреченно направился к выходу. — Постойте! — словно решившись, окликнул его Георгий Михайлович. Рома остановился. — Как прошла встреча с Никитой? — спросил врач все так же издали. Вместо ответа Рома неопределенно пожал плечами, пытаясь вымучить из себя подобие улыбки. Георгий Михайлович подошел и, сверля глазами, спросил: — Можете честно ответить мне на один вопрос? Рома обреченно оглянулся по сторонам, словно искал пути к отступлению, но все-таки снова кивнул. — Кто вам Никита? Только вы обещали ответить честно. — Самый дорогой человек… — спокойно и почти не раздумывая ответил Рома. И вдруг сам удивился тому, насколько это было правдой, но, вспомнив последнюю встречу, все же добавил: — Ну, по крайней мере, я так думал… — А теперь уже не думаете? Рома отвел глаза и инстинктивно потянулся в пакет за бутылкой, но, спохватившись, просто сунул руку в карман, желая поскорее оказаться в машине и без всяких нравоучений наконец выкурить сигарету и выпить еще. Потом, возможно, вызовет такси… — Кажется, я себе нафантазировал лишнего, — он вяло и неловко улыбнулся. — Вы все так же готовы оплатить его лечение? — Конечно, — оживился Рома и с готовностью стал разворачивать пакет. — Я не сказал «надо», я спросил «готовы ли?», — остановил его Георгий Михайлович. Рома тут же угас и без надежды, вяло спросил: — Можно мне все-таки закурить? — Нет, — спокойно ответил врач и без паузы продолжил: — Завтра начнется курс. Бывает, что первая ночь с непривычки оказывается неспокойной: рвота, понос. Вы готовы остаться дежурить? — Пытаетесь напугать? — Нет, здесь и без меня все напуганы, — напомнил доктор, — я просто хочу знать, сможете ли вы ему помочь. — Разумеется, — твердо ответил Рома, — только, кажется, моя помощь ему больше не нужна. — Он наговорил вам гадостей? — уверенно даже не спросил, а скорее сказал Георгий Михайлович, словно он сам присутствовал при их встрече. — И вы решили, что это стоит отметить в больничном парке с алкоголем и табаком? Рома вздохнул, если бы от этого человека не зависела судьба Никиты, Рома давно послал бы его со всеми идиотскими вопросами и замечаниями. — Знаете, почему мама Никиты не приехала? — вдруг спросил врач. — Нет. — Потому что у Никиты с ней очень непростые отношения… — многозначительно ответил Георгий Михайлович. Рома понимающе кивнул, хотя ценности в этой информации для себя не увидел. — Это любовь? — вдруг невпопад спросил немолодой врач. — Послушайте, — теряя терпение, устало ответил Рома, — какое это имеет значение? Здесь, в этой ситуации? Или определенная власть над людьми в пределах этого забора дает вам право залезать им в душу? Это слегка охладило пыл Георгия Михайловича, и он с интересом посмотрел на Рому и бодро признался: — А вы мне сразу не понравились… Рома уже хотел ответить взаимностью, но снова сдержался. А Георгий Михайлович, не дожидаясь ответа, задумчиво продолжил: — Никита провел в медучреждениях почти половину жизни, можно даже сказать, всю, если брать в расчет только сознательную ее часть… Первый диагноз у него был в семь лет, с тех пор больничная койка ему стала родной. Он и жизни другой не видел. Дружить в среде пациентов — дело неблагодарное и болезненное. И это вынужденное одиночество и необходимая черствость — едва ли не самое тоскливое напоминание о болезни. В жизни по-настоящему всего две боли: это собственная смерть и смерть близкого человека. С последней трудно смириться, и еще труднее после этого поверить в справедливость жизни. Когда ты идешь на поправку, а твой сосед по палате угасает на глазах… И вместо того, чтобы разделить радость с другом, ты испытываешь лишь чувство вины. В одиннадцать лет Никита потерял единственного друга, которого он имел неосторожность завести, — Сережу Гурова. У него был тот же диагноз, что и у Никиты. Думаю, вы понимаете, что даже детского ума достаточно для того, чтобы понять, насколько хрупка жизнь. А меньше чем через год Никита потерял отца. И сам почти сразу снова оказался в больничной палате с повторным диагнозом. Рома молча слушал. — После этого Никита сильно изменился. Возможно, сыграл злую шутку и переходный возраст. Одним словом, Никита стал просто невыносимым, на него тогда жаловался весь персонал, который очень трудно вывести из себя, но ему это всегда удавалось. Мама Никиты — и без того не самая сильная женщина, и он ее быстро довел до состояния, когда она каждый вечер рыдала в истерике от его выходок и готова была отказаться от него вовсе, в конце концов, не выдержав его нападок, она все-таки уехала домой. Трудно ее осуждать, я был однажды свидетелем подобной сцены. Тогда же у него случился гормональный сбой. Не возьмусь утверждать, какую роль в этом сыграли наши препараты, в общем, Никита стал утрачивать признаки вирильности… — Признаки чего? — не понял Рома. — Перестал взрослеть, то есть все появившиеся признаки становления мужчиной стали деградировать. Это не могло не сказаться и на его психике, он стал патологически истеричен, а в его манере общения без труда угадывалось, простите, женское начало, не в самом лучшем его понимании. Большинству в его возрасте это сломало бы психику окончательно, но Никита с легкостью принял это. Хотя то, кем он стал, трудно описать как норма. — Мы с вами тоже ничего не знаем об этой норме, — угрюмо отозвался Рома. — Человек становится свободным, если утрачивает страх смерти. Но если это всего лишь ребенок, то такая свобода делает его циничным, неуправляемым и жестоким. Никита был именно таким, и хуже всего, что он вместе с этим оказался абсолютно не приспособлен к обычной жизни, которую почти не видел, а с его внешностью встретить нормального человека — задача просто невыполнимая. Вы меня понимаете? Рома кивнул и почему-то покраснел. — Я был единственным, к кому Никита еще прислушивался и кто мог ему противостоять, но и это оказалось ненадолго, — Георгий Михайлович тяжело вздохнул. — Когда он вернулся в прошлом году в третий раз и курс не дал результатов, он сбежал. У нас не тюрьма, и удерживать его никто не собирался… точнее, этого просто не предвидели. Разумеется, о побеге мы сообщили его матери. А Никита, в свою очередь, позвонил потом ей и заверил, что снова вернулся в клинику, таким образом, мы полагали, что он вернулся домой, а мать думала, что он находится на лечении… На самом же деле у него здесь неожиданно появился новый друг — Андрей, он не был нашим пациентом и лежал в другом отделении… и я полагаю, что это именно он оказал на Никиту влияние, подтолкнув к побегу… Весьма одиозная личность, не извращенец, но нормальным его тоже назвать не могу… — Опять вы про свою норму… — нетерпеливо перебил Рома и, спохватившись, примирительно добавил: — Я видел его. — Тогда вы понимаете, что я имею в виду… — Вы не любите геев? — прямо спросил Роман. — Я взрослый человек, и у меня есть собственное мнение о жизни, — весомо начал Георгий Михайлович, — но я еще и врач, потому для меня либо человек здоров, либо он — пациент, остальное меня не интересует… Я не обязан разделять взгляды каждого, достаточно того, что просто честно выполняю свою работу. Вы так не считаете? — Каждый сам выбирает, когда ему достаточно своих взглядов, — уклончиво ответил Рома. — А то, что я с вами здесь общаюсь, разве не доказывает мою терпимость? — Не так давно я и сам задавал такой же вопрос Никите, — усмехнулся Рома, — почти слово в слово — и был уверен, что прав. — А сейчас нет? — Я не преступник, я не сделал никому дурного, и я не чувствую себя виноватым, потому не вижу в нашем общении ничего странного или удивительного. Так что мне это ничего не доказывает, а вот вы ищете какие-то доказательства, значит, та самая терпимость дается вам непросто, — спокойно возразил Рома. Георгий Михайлович оценивающе разглядывал собеседника. — Хорошо, я воздержусь от оценки Андрея как личности, но считаю, что именно он повинен в том, что Никита прервал лечение… Здесь вы тоже со мной не согласны? — Вы же сами говорили, что Никита никогда не жил обычной жизнью, а тут у него появился шанс, возможно, единственный… Так стоит ли теперь искать виновных? Даже дети, которые находятся здесь, понимают, что в логике жизни нет справедливости… Георгий Михайлович снова задумчиво вздохнул: — Останься Никита тогда, у него был бы неплохой шанс… — Что значит неплохой шанс? То есть вы гарантировали бы, что он будет жить? Если да, то я вместе с вами готов осудить Андрея и его поступок. — Вы рассуждаете как пятнадцатилетний — категорично и весьма упрощенно, — упрекнул Георгий Михайлович. — Вы же понимаете, что такой гарантии здесь никто не даст, есть лишь надежда и вероятность… — Зато я больше не сужу людей, — возразил Рома, — Андрей его не заставлял и уж точно не желал ему смерти, он просто хотел помочь, показать обычную жизнь… в этом нет ни подвига, ни преступления. — И вас устраивает, что Никита упустил свой шанс? — Нет, но и злодеев я в этом тоже не вижу, сами же говорите, никаких гарантий, а только надежда… Никита вернулся на лечение, я готов его оплатить, а вы все равно недовольны… — Никита вернулся не на лечение, — возразил Георгий Михайлович, — он пришел сюда умирать, неужели вы до сих пор этого не понимаете? И мне лично от этого больно. А вы все про деньги и модную толерантность… Да, деньги решают все, но только до определенного времени, потом они уже просто бумага. — Значит, все-таки нет никакой надежды? — упавшим голосом спросил Рома. — Нет, — коротко подтвердил Георгий Михайлович, — пришли последние анализы, мне нечем вас порадовать… Оба замолчали. Рома не стал спрашивать разрешения — достал из пакета бутылку, отвинтил пробку и молча, соблюдая приличия, предложил ее Георгию Михайловичу, тот так же молча отказался, но и не запретил; Рома сделал большой глоток и спрятал бутылку в пакет. — Я не уверен, приедет ли все-таки его мать, — после паузы продолжил Георгий Михайлович. — Так вы готовы остаться с ним? — Готов, — коротко ответил Рома, — только он, похоже, не захочет меня видеть… — Я же вам только что рассказал, как он поступил с мамой. — И? — не понимая, к чему тот клонит, спросил Рома. — Он сейчас специально отгораживается от тех, кто ему дорог, он просто не хочет причинять боль… Рома недоверчиво, с удивлением посмотрел на собеседника. — Ну вы же ему поверили и ушли, — напомнил Георгий Михайлович, — он своего добился… С мамой он поступил так же, даже я тогда поверил в то, что это была просто случайность — нервный срыв, но теперь после истории с вами уверенно готов заявить, что все по тому же сценарию. — Зачем ему это?! — Возможно, он считает, что всем так будет легче принять реальность. Он знает, как страшно умирают люди, и, конечно, он боится, как и все. Он боится, что ему будет тяжело оставлять близких. Он боится, что им будет больно видеть его страдания. Поверьте, это действительно мучительно… Я уже говорил, что вы мне не симпатичны, но, если Никита с вами так поступил, значит, вы ему до́роги и все-таки смогли до него достучаться. Если бы это было не так, поверьте, он бы вас не пощадил. Потому вынужден попросить вас — не оставляйте его. — Я и не собирался, — заверил Рома. — Язык у него длинный, может наговорить всякого, просто не обращайте внимания… уже не осталось времени на обиды. Дверь закрыли, но я позвоню охране — вас пропустят, только спиртное оставьте здесь, ну или отдайте мне — завтра заберете. — А зачем вы делаете это? Георгий Михайлович тяжело вздохнул и неохотно ответил: — Затем, что чувствую свою ответственность за случившееся, мы, врачи, лишаем больных многих обычных и неважных радостей во имя самой жизни. И это разумно и оправданно. Но когда мы все-таки оказываемся бессильны, то начинает мучить совесть за то, что не позволили насладиться тем малым, на что они имели право. — Если так, то как вы справляетесь, когда все-таки теряете пациента? — Простите за цинизм, но сил придают те, кого удалось спасти. А если бы нет, то я бы здесь и года не смог проработать… Может, вы и правы — я вам завидую, Никита находился у меня на лечении в общей сложности почти четыре года, и мы все равно проиграли. А за полгода, пока Никита отсутствовал, он нашел друзей и даже, кажется, успел полюбить. Получается, что вы и даже этот… Андрей сделали для него больше, чем я. Он успел то, на что у других уходит вся жизнь. — Вы и сами знаете, что это не так и для Никиты этого все равно недостаточно. — Да, недостаточно… — эхом отозвался Георгий Михайлович, — приготовьтесь к унижениям и неприятным сценам, Никита в этом профи, он оттачивал мастерство годами, но если вы не сдадитесь, то окажете ему неоценимую услугу, попробуйте быть выше этого… — Спасибо, — Рома не знал, что еще сказать. Не было иллюзий, Георгий Михайлович это делал не из-за него, скорее даже он просто готов был принести Рому в жертву и делал это исключительно ради Никиты, но от этого его поступок менее значимым не казался. Как и предупреждал доктор, вторая атака на Рому оказалась не в пример более жестокой, и даже спать пришлось в больничном коридоре на стульчике. Никита был настроен на решительное и быстрое избавление от «докучливого посетителя», а потому с ходу пустил в бой тяжелую артиллерию, но не получив должной реакции, стал взывать к больничным порядкам и даже не поленился пожаловаться дежурной медсестре на посторонних, но та тоже знала Никиту не первый день, а потому бунтарю пришлось сдаться и хлопнуть дверью в палату. И хотя теперь его действия были объяснимы, но все равно видеть Никиту таким было потрясением. Его выходки в первые дни знакомства, были невинными цветочками по сравнению с безобразным и истеричным поведением сейчас. Ночью уснуть не получалось, лезли мысли и вспомнились слова, которые успел наговорить Никита. Он действительно бил в самую больную точку, и не воспринимать их получалось плохо. Настроение было предельно гадким. На следующий день Рома уехал домой помыться, поесть и перевести дух. Обратно в больницу приехал уже под вечер и занял привычный стульчик в коридоре. Никита дважды выходил в туалет и всякий раз, проходя мимо, изображал полное равнодушие и презрение. Сцен больше не устраивал, видимо, разрабатывал более продуманный и решительный план. И чем больше проходило времени, тем настойчивее звучал в голове Романа вопрос, что он здесь делает и какую цель преследует, если вместо поддержки сидит на этом разболтанном стуле в коридоре, смущая своим присутствием дежурную сестру и любопытствующих пациентов. К концу второго дежурства он успел перезнакомиться со всеми обитателями отделения. В основном им было не больше десяти лет, и о чем с ними говорить, он и понятия не имел. Для него такое общение было диковинным, а его оппоненты так не считали, и все большими и большими кучками они стали сбиваться в коридоре возле его шаткого стульчика. А когда Рома уставал от общения, то без стеснения замолкал, это тоже не смущало его собеседников, они прекрасно общались между собой и без него, но уходить все равно никуда не собирались. Дежурной сестре приходилось время от времени разгонять болтунов по палатам, но через какое-то время они снова, как воробьи, занимали ближайшие подоконники и рассказывали свои незатейливые истории из жизни. В этой компании оказался даже Костик, не было только Никиты. Увидев это скопление, Никита не смог скрыть удивления и даже быстрой невольной улыбки. Слишком уж несуразной была разношерстная компания, и Рома в ней смотрелся как Белоснежка со своими гномами. Рома с облегчением выдохнул, он опасался ревности и еще больше разозлить Никиту этим митингом, но зря, наоборот, вечером третьего дня Никита сдался. Рома недоверчиво воспользовался его приглашением перебраться в палату, все еще ожидая подвоха, но тот снова был прежним Никитой, только уставшим или не выспавшимся. Никаких извинений и неловкости не было. Рома тоже делал вид, что ничего не произошло. Разговоров никаких заводить не стали, все примирение происходило почти молча. Но больше всех был рад Костик, он без промедления изъял Ромкин телефон и уже установил на него «игрушки», правда все-таки для галочки спросив разрешения, но сделал это таким тоном, что было очевидно: если Рома откажет, придется применить к нему необходимые меры, после которых он все равно согласится. Роман проявил благоразумие — согласился сразу. Лишней кровати в палате не было, и стульчик оказался все еще нужен, но все-таки было уже проще. На следующий день Никите стало хуже. Ничего внезапного не произошло, но было понятно, что это лишь начало того, чего со страхом ожидали и опасались. К вечеру Никита выглядел потухшим, а в глазах появились отчаяние и беспомощность. Ночью его рвало, Рома едва успевал выносить судно, а рулона бумажных полотенец хватило лишь на пару часов. Когда он покупал этот рулон, был уверен, что такого количества бумаги хватит на месяц. — Зачем ты остался? — наконец спросил Никита, устало откинувшись на подушку. — А почему я должен был уйти? — ответил вопросом Рома, поправляя ему одеяло, и, не удержавшись, погладил его по голове, убрав с мокрого лба волосы. — Ты же всегда уходишь… — Ты про первый день? Я же уже объяснил, что искал для тебя врачей… — Нет, не про первый… — ты от Артема ушел, от Кирилла ушел — от всех уходишь, что тебе сейчас помешало? Ведь я же тебя тоже просил, как и они… — А, ты об этом, — отмахнулся Рома, — просто решил воспользоваться твоим советом и больше не делать глупостей. — Ага, и первым делом, что ты сделал — это очередную глупость! Научил тебя на свою голову… — буркнул Никита и закрыл глаза. — Люди меняются, — вздохнул Рома, — и я больше никуда не уйду, обещаю. И ворчать тебе не идет… — Ты найдешь Артема? — вдруг спросил Никита, не открывая глаз. — Зачем? — Он будет рад тебе, — уверенно и даже с каким-то удовольствием ответил Никита, — ты же сам говоришь, что больше не будешь делать глупостей, вот и исправляй тогда те, что уже натворил. Вместо ответа Рома скользнул рукой под одеяло и сжал его узкую ладонь, словно желая подбодрить. Никита никак не отреагировал на это прикосновение — он был обессилен. — Обещай, что найдешь, — потребовал он все так же с закрытыми глазами. Рома хотел пошутить о том, как все это выглядит банально и по-киношному, но не посмел, немного поколебавшись, он все-таки растерянно и почему-то смутившись сказал: «Обещаю». Никита ничего не ответил, а еще через минуту он уже провалился в сон, его дыхание стало тихим и плавным. С этого дня состояние его стало резко ухудшаться. Никита высыхал на глазах и каждый вечер выглядел хуже, чем был с утра. Рома почти не отходил от него. Больничные стены больше не пугали, дети не казались странными и навязчивыми, наоборот, они все понимали и теперь старались не докучать: дурацких вопросов не задавали. Иногда что-то рассказывали или просили помочь, например, открыть банку или передвинуть кровать. Правда, как и прежде, они по привычке собирались на подоконнике возле палаты, в которой лежал Никита, и, забывшись, начинали шуметь, но Никиту это не тревожило, а Рому не раздражало, в этом беззаботном детском шуме была какая-то надежда. Лекарства отменили, зато начали давать обезболивающие. Костика перевели в другую палату. И Роман наконец занял его койку. Теперь Никита спал спокойнее и еще дольше. Когда просыпался, взгляд его был замутненным, да и состояние, видимо, было таким же. Потому длинных и задушевных разговоров больше не было. Иногда он смотрел на Ромку странным и незнакомым взглядом, как будто силился что-то сказать, но, так и не сформулировав мысль, закрывал глаза и снова засыпал. И почти ничего не ел. На одиннадцатый день приехала мама Никиты. С Романом познакомилась сдержанно и без удивления, видимо, она успела поговорить с Георгием Михайловичем, и тот авторитетно ввел ее в курс дела, ответив на многие неудобные вопросы. С Никитой она тоже вела себя достаточно сухо, долго смотрела на него, словно пыталась отыскать в исхудавшем мальчишке своего сына, но не могла. Не могла пересилить в себе старые обиды или не хотела этого. Вполне возможно, как и любая мать, она готова была отдать за своего ребенка жизнь, и теперь, если бы она признала Никиту, это означало, что она обязана была каким-то чудом спасти его, но что она могла сделать? Теперь давняя обида стала ее защитой от неминуемой боли: уговорить себя, что она все еще не простила его, было проще, чем признать свое бессилие. Рома посчитал разумным дать ей возможность побыть с ним наедине и уехал до вечера домой. Дома его ждал сюрприз — Ксюша. Она открыла дверь своим ключом, даже не предупредив о предстоящем визите, и привычно расхаживала по квартире в сногсшибательном черном белье, которое было настольно тонким и прозрачным, что всего лишь выгодно оттеняло ее белую кожу. Стоило бы, наверное, удивиться или хотя бы изобразить удивление, но Рома не проявил никаких эмоций. И после пустого и формального диалога она все-таки решилась заговорить о главном: — Ты не звонил — я начала переживать. Я скучала… — Прости, не до того было, — бесцветно ответил Рома. — Как дела у Никиты? — Не очень, — неохотно отозвался он, не желая обсуждать с ней свалившуюся беду. — Он решил свои проблемы? — не сдавалась Ксюша. Рома с тоской оглядел квартиру и поймал себя на том, что утратил всякую связь с этим местом, оно было абсолютно чужим и незнакомым. А отвечать на последний вопрос не хотелось. Не хотелось говорить с ней ни о болезни, ни о чем, что было по-настоящему важным. — Зачем ты приехала? — Мы погорячились, — вздохнув, признала Ксюша, — мне, наверное, не стоило уезжать, прости. — Ты все сделала правильно… — Я рано вернулась? — Да, — вздохнул Рома, — и мне пока сейчас не до разговоров… — Хорошо, — покладисто согласилась Ксюша, — ты позвонишь? — Да, — вяло согласился Рома, чтобы избежать дальнейших вопросов, очень уж хотелось поскорее закончить этот разговор, но, помолчав, передумал: — Хотя нет, я не позвоню… Ксюша бросила удивленный вопросительный взгляд. — Я должен сказать тебе большое спасибо за понимание, трезвость и смелость, а я виноват перед тобой в том, что давно не решался сказать честно, и поэтому больше не буду давать ложных надежд, сейчас у нас ничего не может быть, и не жди моего звонка. — Ты серьезно? — Да, не будем тратить время, — стараясь придать бодрости своему голосу, ответил Рома. — Знаешь, я уверена: ты передумаешь. Возможно, сейчас ты просто не в настроении, но ты все равно передумаешь. Позвони — сможем начать все сначала. — Ты сама говорила, что мы станем слишком разными и нам будет неинтересно вместе… Ксюша встала и подошла к окну, свет с улицы выгодно подчеркивал ее высокую, словно мраморную грудь, и, не поворачиваясь, мрачно спросила: — Значит, все-таки Никита? — Ксюш, мы не станем разными, мы уже с тобой разные, и всегда ими были, и Никита тут ни при чем… — ответил Рома, отметив про себя, что идеальнее и совершеннее этой груди он не видел, но теперь эти волшебные формы абсолютно не трогали его. Ксюша молчала, не спорила, не осуждала, будто и не услышала ничего нового. Она довольно быстро собралась и, повесив ключ от квартиры на крючок возле входной двери, ушла. Проводив ее и закрыв дверь, Рома снова сел на то же место, где был при разговоре. Он посмотрел на окно, возле которого совсем недавно в заученной выгодной позе стояла Ксюша. Теперь светлый квадрат окна был почти ровным, только снизу будто откололся осколок — на подоконнике в углу так и остались кактус и герань. Забросив в сумку чистую одежду, Рома еще раз оглядел свое жилище, из которого почему-то в последнее время все только и делают, что уходят. Прошло чуть меньше двух недель с того момента, когда они уехали отсюда с Никитой. А пустые комнаты выглядели так, будто здесь уже год никто не жил. Возвращаться в больницу было еще рано, и Рома решил навестить Машу, про которую совсем забыл за последними событиями. К тому же месяц прошел, и со дня на день ее должны были выписать. Всего один месяц с того момента, когда старая жизнь начала стремительно меняться, и сейчас уже вообще трудно было сказать, куда она способна привести… — Ну наконец-то! — радостно воскликнула Маша, медленно шагая по коридору. — Ты исхудал, как мартовский кот! — Зато ты становишься все больше и больше, — заметил Рома, — тебя сюда положили, чтобы ты снова стала маленькой и хрупкой, а вместо этого ты решила разнести это здание своим животом. — Уже неделю переходила! — отмахнулась Маша, опускаясь на скамейку. — И неизвестно, когда уже это случится. — А я уж надеялся тебя забрать отсюда, боялся только, что места в машине на всех не хватит, — Рома протянул пакет с продуктами. — Похоже, что так и придется… — Что случилось? Опять муж истерит? Маша не стала отпираться. — Да, все становится только хуже… — устало махнула рукой она. И желая сменить тему, спросила: — Ну и где твой мелкий сердцеед? Ты обещал мне его показать! — Сердцеед теперь тоже в больнице. — Это ты его так быстро довел? — шутливо изумилась Маша. Рома неопределенно пожал плечами. — У него рак. — Ты не шутишь?! Рома отрицательно покачал головой, удивившись тому, как быстро иссяк заряд бодрости, которого, он надеялся, хватит хотя бы на этот короткий визит. — Ты сам-то в порядке? — А что мне будет? — грустно хмыкнул Рома. — Совсем фигово будет — звони. Рома кивнул, дальше оставаться было бессмысленно — оптимистичного разговора уже не получится. Он встал, собираясь уходить. — Ты тоже звони… если что… Маша следом тяжело поднялась со скамейки и посмотрела глазами, полными слез, по щекам бежали неровные ручьи, а она, казалось, их даже не замечает. Рома прижал ее осторожно к себе, сказать было нечего. За то время, пока Рома жил в больнице с Никитой, ему казалось, что он успел обрести определенную стойкость к тому, что должно было случиться. И даже стремительное ухудшение здоровья Никиты не лишало способности механически выполнять необходимые рутинные действия. Никите требовался постоянный уход, видеть его беспомощность уже само по себе было невыносимой душевной болью, но Рома с этим справлялся. Временами он даже считал себя излишне черствым, а собственное спокойствие ему казалось неспособностью по-настоящему сопереживать. Но за эти несколько часов, проведенных вне стен больницы, внутри все размякло, словно замороженные фрукты, оставленные в тепле. Рома лежал на заднем сиденье своей машины, чтобы его никто не видел, а из глаз ручьями текли слезы, как совсем недавно они текли у Маши. Изнутри горло разрывало, словно колючей проволокой. Вытереть лицо было нечем, а из кармашка на спинке переднего сиденья виднелся клочок какой-то светлой ткани, Рома потянул его. Это была, перепачканная кровью, футболка Никиты, она так и осталась здесь после прыжка с парашютом. Рома расправил ее и, прочитав сакраментальное «My Life My Rules», уткнулся в нее лицом, и теперь его накрыл по-настоящему безудержный поток слез, какого он действительно не помнил за всю свою жизнь. Темнело быстро, и от больницы Маши до больницы Никиты Рома доехал, когда уже кругом горели неуютные уличные огни. И хотя приемные часы закончились, охрана, не задавая лишних вопросов, привычно пропустила его. Все здесь было как будто знакомым, но отталкивающим и совсем не приветливым, Роман буквально заставлял себя подниматься по лестнице. Мама Никиты, Надежда Вениаминовна, по возрасту была едва ли не ровесницей Ромы, но почему-то хотелось ее называть только по имени-отчеству. При знакомстве к Роману она тоже отнеслась как к мальчишке — с легкой надменностью и чуть-чуть свысока. Она сидела около кровати и задумчиво смотрела в темное окно. Рома молча вошел, поздоровавшись кивком, привычно выложил все, что принес с собой. — Как вы познакомились? — спросила она, когда сели перекусить, устав от долгого и гнетущего молчания. — Он устраивался ко мне на работу… — не глядя, ответил Рома. — Устраивался, но не устроился? — заметила Надежда Вениаминовна. — А кем вы работаете? — Фотограф, — привычно ответил Роман, но впервые за всю жизнь ему почему-то стало стыдно… или, правильнее сказать, неловко за свою профессию. — Значит, он у вас не работал, так что же вас связывало? Сказать правду было немалым риском, но быстро придумать хоть что-нибудь вразумительное уже не получалось и не хотелось. К тому же достоверно врать Рома так и не научился, но зато отлично усвоил эту свою особенность, поэтому разумно предпочел сказать правду: — Нам нравилось быть вместе, — ступая на зыбкую почву, после паузы ответил он и, желая придать ответу весомость, добавил: — Никита очень развитый… — тут он споткнулся о слово, глядя на его маму, но более подходящего слова так и не нашел, — …ребенок. Для нее Никита всегда был и останется ребенком. Она смотрела на Рому изучающе и даже с интересом, вражды или угрозы в ней не чувствовалось. — Каким он был? — вдруг спросила она. Такой вопрос матери о собственном сыне, обращенный к едва знакомому, звучал странно. — Никита очень целеустремленный… — в глупой растерянности и с серьезным видом ляпнул Рома и тут же сам устыдился этой проштампованной фразы, которая в наше время не значила ровным счетом ничего. — Поймите меня правильно, — почти взмолился Рома и, запинаясь, подбирая слова, продолжил: — Никита — лучшее, что я встречал в жизни… Мне трудно говорить о нем… с вами. — Не стесняйтесь, я знаю про своего сына и о его вкусах многое, поверьте, это далеко не самое страшное в его жизни, так что вы меня не напугаете своими ответами, — удивительно чистым и располагающим голосом сказала она, — а вот каким он был последний год… Я его совсем не знаю. Рассказывайте, не бойтесь. От этого объяснения дышать стало легче, но что ей сказать, Рома все равно не знал. — Мы познакомились с ним месяц назад, — взглянув на спящего Никиту, словно ища в нем поддержки, снова попытался Рома, — за это время у меня не было возможности узнать его слишком хорошо, но я бы очень хотел… — Не сомневаюсь, иначе вы не находились бы здесь, — невесело заметила мама Никиты, — мы с ним не ладили, и, честно сказать, я все это время считала его в этом виноватым, но теперь понимаю, что это была наша общая беда, никто не хотел делать шагов навстречу. — Почему вы не ладили? — Он считал меня виновной в смерти отца, отсюда и все его мелкие пакости, которые он устраивал, — нехотя ответила Надежда Вениаминовна. — Что же он такого делал? — Много чего, всего не расскажешь… Например, в последний раз, пока меня не было в палате, он нашел где-то пакет с кровью, стащил у врачей, и измазал ею всю свою кровать и себя в придачу… когда я вошла в палату, он откинул одеяло и захрипел… в общем, меня потом два часа врачи откачивали, а ему это показалось забавным. Сами понимаете, с таким диагнозом, как у Никиты, и так ждешь каждую секунду чего-то скверного, и такие шутки… В общем, это стало тогда последней каплей, до сих пор, когда вспоминаю об этом, запах крови чувствую. Вы знаете, как пахнет кровь? Много крови? Этот запах потом не перепутаешь ни с каким другим… А Никита даже не извинился… Он тогда, конечно, был еще ребенком, но все-таки… — И поэтому вы не общались? — Возможно, вы считаете меня плохой матерью, но мы ни разу с ним не смогли поладить после похорон отца. Я пыталась, но ему без меня оказалось лучше. Вы не представляете, как это больно… Больно оттого, что я ни разу больше не видела сына счастливым или просто улыбающимся. И я не могла ничего с этим поделать. Возможно, он был где-то счастлив, но я этого не знаю, поэтому и спрашиваю вас: он был счастлив с вами? — Надеюсь, что да, был, — виновато опустив глаза, ответил Рома и покраснел. — Это главное, что я хотела знать, — едва заметно вздохнула Надежда Вениаминовна. Они помолчали. — Признаться, — снова начала она, — когда мне позвонил Георгий Михайлович и сообщил, что за Никитой присматривает какой-то мужчина, это стало для меня потрясением, хотя я и знала об особенностях Никиты, я хотела устроить вам настоящий скандал. Потом я решила вообще сюда не ехать, если о личной жизни сына и о его здоровье узнаю от врачей, можно ли тогда вообще вспоминать о нашем родстве? Конечно, когда эмоции отступили, я все же собралась, но вмешиваться или осуждать его или вас уже не имею права, увы. Как ни странно, но я должна вам сказать спасибо за то, что дали моему сыну то, чего он мог не успеть в жизни. Дали то, что не смогла дать я. Больше всего я боялась, что Никита попадет в неприятности. Он ведь совсем ничего не боялся… Рома сконфуженно молчал. — …Теперь вы мне все-таки расскажете о том, каким он был с вами? — снова спросила она. — Мы не сразу поладили, — вздохнул Рома, — Никита не самый деликатный собеседник, да и для работы оказался неподходящей кандидатурой… по возрасту. Но все-таки мне пришлось его взять на один день из-за отсутствия других кандидатов — был срочный заказ. Собственно, после этого мы наконец-то поладили. Дальше… — Рома задумался, — …дальше, я не знаю, что рассказывать, мы просто стали с каждым днем все больше и больше ценить наше знакомство. Жаль, он не рассказал сразу о своей болезни… — Георгий Михайлович сказал, что вы были готовы оплатить лечение. — Это уже оказалось неважным, — смутившись, махнул рукой Рома. — Для меня, для матери, это очень важно, знать, что мой сын все-таки стал хорошим человеком. Если кому-то по-настоящему важно, что с ним, значит, он жил правильно… Я боялась, что никто в этом мире, кроме меня, не заметит его уход. В этот момент проснулся Никита. Увидев мать, он даже как будто не удивился. Никита не поздоровался с ней, и все вопросы, которые он задал спросонья, были адресованы исключительно Роману. А когда Никита снова вскоре уснул, после неловкого молчания разговор вновь возобновился. Но теперь Надежда Вениаминовна больше не пытала Рому, выспрашивая подробности, она сама рассказывала о том, каким Никита был в детстве, в какие игры они играли с отцом и даже какие надежды возлагали на юного отпрыска. Рассказывала о том, какие мультфильмы смотрел Никита, что любил из еды. Почти все рассказы были из раннего детства и почти ничего из недавнего, словно огромный провал в жизни. — Это я только сейчас поняла, что болезнь забрала его еще тогда — в семь лет… с тех пор мы больше не жили как раньше. Все стремительно летело куда-то к черту, а я ничего не могла с этим поделать. Его отец — Юра, если бы не он, я бы с ума сошла, он нас обоих тогда выходил — можно и так сказать. А потом и его не стало. Я должна была бороться, и я делала, что могла, но этого оказалось недостаточно… я не могла сделать и половины того, что делал отец. Я знаю, Никитка винит меня, но я не чувствую себя виноватой. Я чувствую боль, чувствую горечь, чувствую пустоту, но я не чувствую никакой вины. Возможно, за это он меня и ненавидит… — Это не так, — возразил Рома, — Никита рассказывал о вас, и в его словах совсем не было ненависти… — А что в них было? — Сожаление, — пожал плечами Рома, — мне кажется, он даже больше винил себя самого. — Знаете, почему я не приехала сразу же? — Почему? — Я боялась, что он выгонит меня, как он это делал раньше; я специально ждала, когда ему начнут давать обезболивающие, — теперь он не сможет от меня избавиться. Как это смешно и жалко. — Я вас понимаю, со мной он тоже не церемонился. С этого дня Роману пришлось уступить больничную койку, доставшуюся ему от Костика. Мама поселилась в палате, теперь иногда днем она надолго уходила в больничный осенний сад, и с больным снова оставался Рома. Несмотря на откровенный разговор с ней в день знакомства, друзьями они не стали. Надежда Вениаминовна соблюдала вежливую холодность и дистанцию, Рома в друзья тоже не набивался, хотя казалось, что ему следовало бы приложить к этому некоторые усилия, но он так и не сделал этого. Каждый вечер, перед тем как уехать из больницы, Рома, как раньше, какое-то время оставался в коридоре, без необходимости — просто так, на все том же шатком стульчике, вновь собирая вокруг себя толпу любопытных и разговорчивых детей. Среди них не было Костика. Его, оказывается, перевели в интенсивную терапию и готовили к операции, непосредственные и всезнающие дети рассказали, что теперь его родители собирают деньги, чтобы отправить на лечение в Германию. По мере того как Никите становилось хуже, Надежда Вениаминовна все ревностнее ограждала его от всех. Видимо, угасшие материнские инстинкты проснулись окончательно. Роману удавалось побыть с ним не больше пары часов в день, но обычно в это время Никита спал. Принятие неизбежного происходит не сразу, оно похоже на рваную рану: сначала резкая боль, кровотечение, удивление и паника, через какое-то время кровь останавливается, боль стихает, и если не сразу, то медленно, день за днем рана заживает, пока не затянется полностью, оставив после себя уродливый рубец. И вот уже есть память как шрам; есть горечь утраты, как воспоминание об этой вспышке боли, но самой боли больше нет. Есть лишь постоянное, тупое, ноющее ощущение несправедливости, к которому тоже привыкаешь. Рома снова стал появляться в студии, правда ненадолго — успевая решать только административные вопросы, съемок он больше не проводил. Они стали ему неинтересны… совсем. В очередной раз раздав указания и попрощавшись с Толиком, он сел в машину, собираясь ехать к Никите. И тут зазвонил телефон — номер был незнакомым, городским, выруливая задним ходом с парковки, Рома взял трубку. — Это Георгий Михайлович… — сухо представился голос. Уже предчувствуя недоброе, Рома нажал на тормоз и остановился посреди двора. — …Никиты не стало… — так же сухо и без предисловий сообщил Георгий Михайлович, — соболезную… Не было обещанных двух месяцев, и даже месяца — это был всего лишь двадцать четвертый день. Рома хотел задать тысячу глупых и ненужных вопросов, но они все разом застряли в горле и стали неважными.