Вольный шаг в бездну твоего безумия

      «Тут тебе не армия, сынок» — услышал Олег от своего капитана в день прибытия на русскую военную базу в жарком Ливане. Но окончательно понял смысл этих слов лишь тогда, когда этого доброжелательного дядьку в потасканной форме разорвало на куски минным снарядом прямо у Волкова на глазах, а кровавые ошметки разбросало по всей округе… то есть на третий день своей службы по контракту.       Атмосферу в горячей точке нельзя было сравнить с ленной обстановкой стандартной армии, где вся деятельность ограничивалась лишь подготовкой к какому-нибудь гипотетическому бою и ведению хозяйства в части. Серый был прав: тут были не шутки. Тут смерть витала в воздухе горьким запахом сухого песка, едкого пота и вонью прелых струпьев на коже раненных бойцов. Тут солнце больно кусало за щеки и руки днем, а ночи выстуживали кости до ломоты. Тут на фоне всегда был гул: звук выстрелов, шум движущейся военной техники, крики солдат, громкие приказы, последние стоны…       Все это было непривычно… но так уж вышло, что Олег быстро учился в экстремальных условиях и отлично к ним адаптировался. Так что своего первого человека он убил уже на пятый день пребывания в Ливане.       Это был какой-то полноватый мужик в пропыленной одежде. Его возраст не угадывался из-за скрывавшей челюсть густой и длинной бороды, но глаза Олег отлично запомнил — дикие, бешеные и злые. Наверняка, у него в тот момент были такие же. Он не должен был оказаться в этой ситуации — их — новоприбывших все еще беззлобно кликали «желторотиками» и не бросали на бой с террористами. Берегли, да не уберегли. Виталька Синицын, потащивший его в деревню за выпивкой для командира, уже лежал с дырой в голове, и Олег мысленно корил себя за беспечность. Как знал, что не надо с ним идти — почти звериное чутье вопило, что надо бы послать подальше и Витальку, и в жопу пьяного командира, который день горюющего по погибшему товарищу… Потому что да, приказы надо исполнять — но это приказом-то было назвать невозможно, да и решись он доложить в штаб об этом — его бы поняли, а командира наказали.       …Но нет, он поперся. И теперь укокошивший Витальку террорист скалил зубы, примеряясь как свернуть ему — русскому щенку — шею. Последняя пуля в автомате неприятеля досталась сослуживцу, и теперь — лишь рукопашка. Но мужика это не пугало, думал, наверное, что ему сделает изнеженный мальчишка в чистенькой форме… но Олег отбился — подпустил к себе ближе и выпустил почти всю обойму служебного пистолета в его лицо, превращая то в уродливый кровавый цветок.       О Сереже в тот день он ни разу не подумал, а когда подумал, то от себя стало мерзко.       У него не было сильного кризиса принятия: он не посыпал голову пеплом, не лез на стены от тоски и не выл, свернувшись калачиком под струями грязноватой воды в душевой, как, вроде бы, делали некоторые новобранцы, впервые столкнувшиеся со смертью и вышедшие из схватки победителями. Олег знал, на что шел, просто человеческие жертвы в его понимании были где-то там — в отдалении, в виде безличных теней в мутном оптическом прицеле, в форме точек на карте… но, оказалось, нет. Он столкнулся с ними глаза в глаза и был обречен свидетельствовать окончание чужих жизней, которые сам порой и забирал.       После того случая он еще долго ходил с фантомным ощущением чужой крови на своих руках — казалось, пальцы слиплись от вонючей красной жижи, а в воздухе смердело нагревшимся на солнце мясом… но это лишь казалось. И в те моменты Олег вовсе не думал о том, что совершил: не вспоминал ни о размозженной голове, больше похожей на взорвавшийся арбуз, ни об обмякшем трупе на залитом кровью песке. Вместо этого он с тоской прокручивал в голове мысль о том, что теперь этими самыми руками, пальцы которых нажали на курок не единожды, он будет касаться Сережи. Гладить его, ласкать, пачкать… И вместе с тем прекрасно понимал, что это — не предел. Будут и руки, которыми он свернул кому-то шею; будут пальцы, в которых он сжимал нож, вспоровший глотку противнику; будут ладони, передавившие кому-то трахею.       Отныне он полноценный убийца, и этого никак не изменить. И было странно, ведь изначально он приехал сюда, чтобы стать достойным такого потрясающего человека как Сергей Разумовский, чтобы находиться рядом, не чувствуя себя ущербным… но в одночасье почувствовал себя так, словно утерял на это последнее право.       Олегу казалось, что чужая смерть не шокировала его, но, может, он ошибался. Ведь можно прокручивать в голове гипотетическую ситуацию — представлять, как в форме четко и слаженно убираешь безличного неприятеля, но реальность всегда окажется иной — неприглядной, с настоящим человеческим лицом, с оглушающими звуками, с неотвратимыми последствиями. И то, что варилось в душе Олега в тот момент, он выливать на Сережу не хотел.       Какое-то время он не мог говорить с ним как раньше. Они созванивались, как и до этого, только реже, но разговоры стали короче, суше и сугубо по делу: «все хорошо, жив» — «тоже». Сережа звучал подавлено, видимо, все еще обижался за уход, но даже ему, видимо, надоели односложные ответы Волкова, которого будто бы из-под палки заставляли шевелить губами.       — Олег, что происходит? — в какой-то момент устало спросил Разумовский, и этот вопрос едва ли не единственное за последнее время, что имело хоть какую-то эмоциональную окраску. И даже такой малости оказалось достаточно для того, чтобы Олег наконец-то решился спустить камень с души.       — Я убил человека, — спокойно признался он, вымученно прикрывая глаза. На миг под веками вспыхнул обезображенный выстрелами лик, но тут же утонул в черноте более страшных мыслей — вдруг Сережа теперь не захочет иметь с ним ничего общего? Отвернется, не примет… Словно специально воображение играет злую шутку: подкидывает Олегу давно знакомый и родной образ… но другой — строгий: морозный холод в некогда светлых голубых глазах, поджатые в отвращении тонкие губы, презрение в каждой черте лица…       — И? — недоумение просквозило из хриплого динамика. — Разве не за этим ты туда поехал?       На это ответить было нечего. Это были немного жестокие слова, но они отрезвили — будто легкая пощечина, не болезненная, но приводящая в себя. Действительно, Волков же не надеялся вообще не марать руки в крови, находясь в горячей точке?       — Ты не станешь относиться ко мне иначе? — осторожно уточнил он, от волнения сминая в пальцах край грязной ветровки. На той стороне тяжело вздохнули. На несколько мгновений воцарилась удушающая тишина, за время которой Волков успел так сильно сжать челюсти, что дальние зубы заныли.       — Я бы предпочел, чтобы тебя там вообще не было. Но мне не остается ничего, кроме как принимать твой выбор, да? — сказал Сергей, и в его тоне вновь просквозил упрек. — Потому что собственного мнения у меня в этом вопросе нет, так что оно тобой не учитывается.       Ясно. Все еще обижается… имеет право, на самом деле, но это все еще не ответ на животрепещущий вопрос. Олег провел ладонью по лицу, растирая по коже пустынную копоть, зарылся кистью в давно немытые свалявшиеся волосы, чувствуя небывалую усталость.       — Серый… — начал он, в желании не столько переубеждать Разумовского — это дело гиблое, сколько подтолкнуть его к сути разговора, но тот вдруг перебил.       — Не стану. Мне плевать, что ты там кого-то убил. Никем хорошим этот кто-то явно не был.       Это было мелочно, но эти слова словно скинули с души Волкова огромный камень. Он не удержался от облегченного выдоха и даже физически почувствовал, как мышцы спины наконец-то расслабляются, прекращая быть каменными, и будто сведенными судорогой.       Сережа не отказался от него, несмотря ни на что. Пусть все еще хандрил, злился и обижался, но не отказывался. И это было единственное, что имело значение.       Тот меж тем тихо продолжил, звуча искренне и так тоскливо, что непроизвольно в груди запекло желанием прямо сейчас наплевать на все — сорваться в Питер, и прижать его прямо к сердцу, вплавляя в собственные ребра; слиться с ним воедино и никогда больше не отпускать, чтобы не слышать этой обреченности и страха в его голосе… Но нет, нельзя.       — Ты только сам вернись ко мне живым и здоровым… Слышишь, Волче? Я не знаю, что со мной будет, если вдруг что-то… — он проглотил страшное предположение, боясь даже произносить его вслух. — Просто пообещай, что вернешься.       Сердце защемило грустью. Олег мягко погладил старенькую трубку, словно это исполненное нежности и меланхолией прикосновение мог почувствовать родной ему человек, находящийся в тысячах километрах от него.       — К тебе — всегда вернусь, Сереж. Даже не сомневайся.

❖

      Постепенно образовавшееся между ними напряжение тает — обида проходит или, по крайней мере, становится менее заметной. На следующий раз Серый уже не звучит так отстраненно, еще через раз отшучивается на слова Олега, а потом и вовсе оканчивает разговор грустным, но честным: «я тебя люблю». Волков искренне рад этому, потому что поддержка любимого человека, пусть тот и находится очень далеко — важна. Благодаря ей Волков ни на миг не забывает о рыжеволосом утонченном мужчине в стеклянной высокой башне и о том, что тот ждет его, а значит кровь из носу — надо вернуться.       …И он возвращается: на базу после очередной вылазки, когда они понесли потерю в виде трех солдат; из разворошенного воронкой взрыва окопа, когда сослуживцы вытаскивают его, прикопанного горячим песком, на поверхность и льют воду на обгоревшее окровавленное лицо, бодро, но нервно посмеиваясь: «Ебать ты счастливчик, Волк, даже при своих двоих остался — Леньке вот не так повезло… А Семенычу ваще — земля пухом».       Олег возвращается и после того, как их небольшой автомобильный конвой попадает под вражеский обстрел; доползает обратно, когда они с Шуркой Аракчеевым оказываются посередь пустыни без воды и с хвостом в виде трех головорезов. Всех нейтрализовали, а чтобы не подохнуть от обезвоживания жевали горькие кактусы… и ничего, вернулись. Потому что Олег помнил — надо. Его ждут, он обещал. Он должен.       Фотография Сергея, бережно замотанная в пленку, всегда была в нагрудном кармане у самого сердца. Там он еще совсем молоденький — только после выпуска, с ясной улыбкой и добрыми глазами. Смотрит в камеру, стоя на набережной у Монплезира, а ветер развевает его длинные рыжие волосы. Старое фото, сделанное еще на полуживую пленочную мыльницу, которую им отдала Анна Алексеевна. Волков любил проводить по карточке пальцами, разглядывать родное лицо, лежа на своей неудобной койке — на душе сразу становилось теплее. Он где-то там и он скучает. Иногда, поддаваясь особому порыву настроения, Олег даже губами к напечатанному лицу прикладывался — будто к святыне… Хотя, по сути, для него это так и было.       На службе постепенно становилось легче — даже война лишь дело привычки. Без столкновений, а, следовательно, смертей с обеих сторон, не обходилось, но это уже не воспринималось так трагично. Конечно, и приятного все еще было мало, но Олег учился эмоционально отстраняться — без лишних чувств тянуть труп сослуживца за ноги в сторону базы, без особого чувства выдергивать свой армейский нож из шеи поверженного врага…       Но вот от боя отстраниться не получается — там он ловит настоящий кайф. И однажды после особо серьезного замеса даже обнаруживает у себя эрекцию. Неправильную, странную… но жгучую и болезненную, почти до лопающихся яиц.       В тот же день Олег не стесняясь зажимает в зубах край пропыленной футболки, телефон — между плечом и щекой и, бесстыдно расставив ноги в широких армейских штанах, дразнит себя прикосновениями к члену — сначала прямо через слой ткани, а позже — горячей кожей к коже, вслушиваясь в голос Сережи на том конце провода.       И это просто охуенно.       Он старается не думать о том, насколько это может быть нездорово с точки зрения психики; что такая реакция, наверняка, характеризует у него какой-то сдвиг по фазе… ему просто нереально хорошо. Он жестко сдавливает кулаком член, яростно водит по нему вверх и вниз, резко дергает бедрами навстречу грубой ласке, едва не стонет на словах Разумовского о том, как того пригласили выступить на международной конференции DLD в Мюнхене — благо, импровизированный кляп помог сдержаться.       Адреналин от боя смешивается с тоской по Сереже, с его голосом, и выливается в какое-то необъяснимое крышесносное удовольствие. Олег кончает непозволительно быстро, но обильно и ярко — с хрипом и судорогами в перенапряженных ногах. Сережа на миг прерывается, спрашивает обеспокоенно: «Волче, все в порядке?».       «Нет, не в порядке, — думает Олег, выплевывая пережеванную мокрую ткань, — ничего, Сереженька, не в порядке… Но почему мне тогда сейчас так классно?»       Вслух же отшучивается. Приводит себя в порядок — проходится мятой салфеткой по торсу, стирая жемчужные капли, заправляется, приглаживая форму, и старается не циклиться на том, что только что произошло. Он добротно подрочил, сегодня из их ребят никто не погиб, а Сережа по телефону звучит обыденно и нормально — жизнь хороша. Нужно ловить момент, ведь далеко не всегда все бывает так прекрасно.

❖

      Тем не менее, своеобразные передышки все же были. Словно островки безмятежности в вечно бурлящем океане войны, когда можно было отпустить себя: расслабиться с чаркой горячительного, посмеяться над фирменными байками солдат, а если особо приспичит — потискать особо расположенных к этому местных бабенок, не стеснявшихся ради денег и всякой мелочевки ноги перед интервентами расставлять.       Конечно, Олег этой опцией не пользовался — даже мысли не допускал, чтобы вот так, просто, шутки ради, мимолетно, с кем-то… Сережу предать. Да и все же, как он и был уверен с детства — ни на кого, кроме Разумовского, желание не взыгрывало… ну, разве что, с недавних пор еще стабильно стояло на жесткие замесы, когда адреналин выжигает всю подкорку мозга, но это, пришел к выводу Волков, — не считается. Так что он оправдывал свою фамилию еще и в этом — был до конца верен своему избраннику.       Впрочем, не он один. Парни, дома которых ждали жены и девушки, тоже на случайные блядки в основном не отправлялись — редко, кто решался. Да и некоторые одинокие солдаты местными дамами, бывало, брезговали — боялись подхватить чего-нибудь.       Так вот и вышло, что в тот вечер они с Шуркой Аракчеевым остались за маленьким столиком в какой-то местной забегаловке совсем одни. Сначала сидели впятером — всей своей небольшой сплоченной компанией, надирались араком, закусывали переперченным лагмаджо, и веселились — отмечали успешно завершенную операцию. А потом постепенно три члена команды отвалились: самый старший, что по возрасту, что по званию — пожаловался на боль в давно простреленной ноге, и решил вернуться на базу. Шебутной Рустик, как это обычно и бывало, прилип к другой группе солдат и теперь что-то тер с ними за жизнь, а вот Савелий был как раз из тех, кто заприметил на горизонте женщину, готовую порезвиться за несколько монет. И уже минут десять как увел ее с собой в дальние комнаты.       А вот Олег с Шуркой в очередной раз чокнулись наперстками с мутной жижей внутри, и опрокинули ее в горло, сильно зажмурившись от ударившего в нос запаха аниса. Задней мыслью Волков подумал, что, пожалуй, уже пора закругляться: зрение расфокусировалось все больше, а легкость в голове из приятной превращалась в дискомфортную. Терять себя в алкогольном дурмане было нельзя — хоть они и на подконтрольной территории, даже здесь найдутся желающие всадить русскому нож в спину.       И, думая об этом, Волков пропустил вопрос Шурки мимо ушей, но тот не растерялся, и решил повторить.       — Олег, скажи, ты гей? — расплываясь в поддатой улыбочке, поинтересовался Аракчеев, доверительно наклонившись к приятелю, а увидев его расширившиеся в шоке глаза, вдруг фыркнул. — Да ладно, что шкериться-то? У нас тут парни ходят, названивают Маринкам, Анюткам всяким, Настенькам… а ты все какому-то Сереге. И не ври, что брат-сват, с братьями-сватьями так в трубку не мурлыкают, и уж точно себя через ширинку не мнут.       — А ты, блядь, следил за мной, что ли? — с претензией огрызнулся Волков, ощущая досаду. Привык же еще с детства все в тайне держать… и вот так теперь глупо спалился! «Ну, ничего, » — думал он, крутя в пальцах опустевший наперсток. На крайний случай можно будет влезть в пьяную драку. Пусть потом все думают, что он на «пидора» оскорбился.       Только вот Шурка ожидаемой агрессии не проявляет.       — Случайно вышло, — хихикнул он, и тут же сгладил. — Да ладно, че ты бычишься. Я ж без претензий. Мне вообще поебать, кто кого и в какую дырку.       — А че спрашиваешь тогда? — смуро поинтересовался Олег.       — Да просто, — пожал плечами Аракчеев, и повторил. — Так что за парень на другом конце провода? Понял уже, что любовничек. Можешь не отнекиваться.       Олег вздохнул, заставил себя успокоиться. Шурке он симпатизировал. Правда. Все же не в одной передряге вместе с ним поучаствовали, и не раз друг другу задницы прикрывали. Даже несмотря на то, что в Ливане Волков провел всего лишь несколько месяцев, ему казалось, что он знает Аракчеева со школьной скамьи, а может даже дольше. И тот показал себя хорошим и отзывчивым человеком, с таким, как говорили, не страшно было идти в разведку. И Олег чувствовал тем своим пресловутым внутренним чутьем — ему — можно довериться. Даже не так. Ему будет правильно довериться.       Волков сдался. Оставил в покое затисканный стакан, надеясь, что решение принял он сам, а не пары алкоголя в его черепушке и чудовищная жара, от которой развозило даже хлеще, чем от спиртного, и спросил:       — Ты тайны хранить умеешь?       — Обижаешь, Волк, — добро фыркнул Шурка, — ты знаешь, я в этом плане — могила. Никому.       — Разумовского знаешь? — тут же продолжил Олег.       — Основателя «Вместе», что ли? Конечно, у меня жена кулинарный блог ведет в его сети, — кивнул тот, задумчиво хмурясь, — а к чему?.. О…       Внезапно лицо Аракчеева побледнело и вытянулось в недоумении и шоке, но при этом и в ясном понимании тоже. Догадка проскочила в расширенных зрачках так ярко, что ее можно читать, как бегущую строку в телевизионном эфире.       — О, — просто пожал плечами Олег, поджигая мятую сигарету, выуженную из чьей-то пачки на столе. Табак тут был забористый, крепкий.       — Ты на полном серьезе ща? — не удержав громкость голоса, взвизгнул Шурка, от переизбытка чувств аж заваливаясь грудью на стол. — Ты трахаешь миллиардера?!       — Варежку прихлопни, — рыкнул Волков, мелко затянувшись горьким дымом, — че орешь-то?       — Да я просто… ебать-копать! — глубокомысленно удивился тот, пытаясь обмозговать и усвоить полученную информацию. Даже волосы взъерошил пятерней для верности. Глянул на невозмутимого сослуживца, наслаждающегося сигаретой, потом в изрядно опустевшую тарелку с остатками теста и фарша, потом снова на Олега. Прищурился, цокнул. Облизал языком растрескавшиеся губы.       — Волк, а нахуя тебе все это? — спросил в итоге тише, обводя окружающее их пространство рукой, — пылища эта, грязища… с такими-то связями. Или он че, денег не дает?       — Все он дает, и даже больше… — фыркнул Олег, выпуская облачко дыма, и стряхнул пепел в банку из-под консервов, что тут была вместо пепельницы. — Только я что, блядь, сам что ли не мужик? Сам себе не заработаю?       — А-а, вон оно че… — со знанием дела покивал сослуживец, — ну так-то оно да, наверное… Не знаю, как там в таких случаях с распределением ролей в семье… ну там добытчик и хранительница очага, сам понимаешь… Я-то по контракту только ради бабла пошел. Катенька моя на сносях уже, хотелось бы и квартирку получше, и дочка чтобы после рождения ни в чем не нуждалась. А так бы я в этот ад — ни ногой.       — А я не ради денег, я просто… — Олег задумчиво нахмурился — мысли перекатывались в черепной коробке нехотя, словно в слоу-мо. Он так и не нашелся с ответом. «Просто» что? «Пытаюсь не чувствовать себя ущербным на фоне успешного партнера», «самоутверждаюсь, кромсая вражескую погань», «выпускаю пар, удовлетворяя низменную потребность в насилии»? Сложно было сказать, какой из этих вариантов был верным и был ли там верный вариант вообще, так что он лишь неопределенно пожал плечами:        —…Просто ради себя. Серега там и без меня справляется. У него сеть своя, контракты, разработки… что б я там делал? Мешался только.       Сигаретный дым теперь уже от двух подпаленных сигарет смешивался и уплывал куда-то к потолку, распадаясь там на шлейф горького аромата — Шурка тоже закурил. Затянулся максимально сильно — даже шея с щеками покраснела. Какое-то время рассматривал остатки небогатого пира на столе, прежде чем снова заговорить.       — Ты только не обижайся, Волк, но дурак ты, — серьезно произнес он, — с жиру бесишься. Нужды в деньгах — нет, любимый человек — есть. Да еще как любимый… Ты ж весь цветешь и пахнешь, когда наступает время созвонов, видно, что скучаешь. Так хули ты тут забыл? Нахуя жизнью рисковать? Жил бы себе припеваючи и наслаждался тем, о чем другие только мечтают. Как сыр бы в масле катался, потрахивая своего личного миллиардера, а ты… — он фыркнул с неприязнью, излишне эмоционально потушил свою сигарету, размазав фильтр по дну жестянки. — Да если б моя Катюшка… Да если б не копить на квартиру, чтобы съехать с того ссаного угла, да я разве бы!.. Ой, да ну тебя нахуй, Волков.       Он вдруг поднялся и, не говоря больше ни слова, ушел, оставив Олега одного. Тот в спину удаляющемуся сослуживцу не смотрел. Лишь выплеснул остатки анисового пойла из склянки в рюмку, а следом залпом опрокинул в себя, чувствуя как огнем полосует горло.       После этого сидел еще минут двадцать на месте, вперив взгляд в одну точку и размышляя о том, что Шурка его просто не способен понять. Что да, он скучает по Сереге, любит его беззаветно и в голове светлый образ держит практически каждый миг, но… но и самому из себя хочется что-то представлять. И пусть кого-то там устраивает должность прикормленного любовничка, сам Волков был не из этой породы. Не смог бы он, как Шурка сказал — счастливо прожигать жизнь, купаясь в роскоши, даже если именно этого для него и хотел Сережа. Олегу было необходимо разобраться в себе; понять, чего он хочет для себя сам. И это пока что было первоочередной задачей.       Впоследствии они с Шуркой эту тему больше не поднимали. На следующее утро, когда алкоголь выветрился из крови, а голова стала ясной, они оба сделали вид, что того пьяного разговора в пропахшей специями и араком забегаловке не было, хотя в подкорках у обоих он детально отложился — было заметно по изменившимся взглядам и жестам.       Тем не менее, Шурка сдержал свое слово — больше никому не трепался о том, что узнал, и Олег был за это искренне благодарен. Он не был готов в случае чего вступать еще в одну конфронтацию — на сей раз из-за собственных предпочтений; не хотел разбираться с возможной отрицательной реакцией сослуживцев, ровно, как и слышать в спину презрительное «педик», отложившиеся в памяти еще со времен детдома. Не желал, чтобы еще хоть одна живая душа узнала, кто именно согревает постель гению и филантропу Сергею Разумовскому. Нет, Олег его ни в коем случае не стеснялся, но прекрасно понимал, что здесь совсем не место для подобных откровений — это в кругу Сережиных айтишников со свободными взглядами на жизнь можно было не стесняться и не прятаться. Там ребята понятливые и доброжелательные… тут же — почти все старой закалки, с заплесневевшей картиной мира. Так что при особых обстоятельствах Волков точно имел все шансы превратиться из товарища и солдата в «того самого, которого ебет Разумовский». Переживать еще и эту драму у Олега не было ни времени, ни ресурсов — его голова должна быть холодной, когда нужно заниматься делами. К счастью, Аракчеев ему это обеспечил, сохранив молчанием мир.       Впрочем, через полторы недели любая возможность распространения ненужных слухов исчезает: Шурку снимает вражеский снайпер точным выстрелом прямо промеж глаз. И это расстраивает Олега куда больше, чем он ожидал.       При первой же возможности Волков отсылает приличную сумму денег — почти все свое месячное жалованье — по адресу похоронки — Екатерине Аракчеевой и ее еще не рожденной дочери.

❖

      Дни, проведенные в адреналиновом дурмане и томительном ожидании новых приказов, проходили мимо бесцветной кинолентой: кто-то из товарищей терялся в кадрах, навечно оставаясь в памяти Олега видом раскуроченного окровавленного тела, а кто-то, как и он сам — продолжал жить и сражаться неизвестно зачем и для кого. За долгие месяцы, проведенные на чужбине, песочно-желтые пейзажи Ливана начали надоедать, а от смуглых лиц бородатых террористов откровенно тянуло блевать. В очередной раз спуская курок, Олег не чувствовал былого воодушевления — когда голова в грязном тюрбане лопалась, подобно переспелому арбузу — тоже. Видимо, человек действительно привыкает ко всему, в том числе и к войне.       …Нельзя было лишь привыкнуть к тому, что сердце все также тревожно ныло, стоило задуматься о светлом лице, разукрашенном россыпью веснушек; о рыжих блестящих волосах, в которые так приятно было зарыться пятерней; о лучистых голубых глазах, смотрящих с лукавым прищуром, и нежных губах, которые хотелось зацеловать до мозолей… Как он там? Скучает ли? Ждет? Или злится за долгий перерыв в вещании?       Раньше бы Олег наверняка знал ответы на эти вопросы — раньше они созванивались стабильно — раз в неделю, но когда была возможность, Волков набирал и чаще. Однако в последние пару месяцев как-то особо не удавалось. Пришлось менять дислокацию: переброс требовал сил и времени, было не до чего, да и связь оказалась настолько плохой, что лишь на хриплое «жив» в трубку хватало, прежде чем эфир засоряли отвратительно шипящие помехи. Олег надеялся, Сережа отнесется к этому с пониманием, и не будет накручивать себя… зря.       Первый созвон после долгого перерыва поначалу действительно проходил гладко — удалось найти более-менее нормальную точку связи, в которой старенькая мобилка выжимала аж три столбца, и наконец-то поговорить по-человечески, а не урывками фраз. Олег был счастлив родному голосу: улыбался, слушая, что произошло с Разумовским за эти месяцы — как он выступал на каком-то важном форуме, куда заявился даже президент; о том, как произошла крупная сделка с дружественным медиахолдингом, а еще о том, что Сережа под свой непосредственный «патронаж» взял их родной детдом и сейчас активно вливал деньги в реконструкцию и модернизацию, так что «Радугу» уже было не узнать.       Говоря все это, он не звучал воодушевленным — был чрезмерно спокоен, словно отчитывался, но Олег это старательно игнорировал, лишь одаривая друга заслуженной похвалой. О своих успехах, впрочем, говорить не спешил — вскользь упомянул о последней операции: «да, ничего серьезного, двоих потеряли, один калека… но там не опасно, Сереж, не переживай. Клянусь, мне ничего не угрожало», рассказал о смене места и о том, что правду пишут в книжках — в пустыне по ночам адски холодно, но он, конечно, не мерзнет.       — Не представляешь, как сильно я скучаю по тебе, — признался Волков с улыбкой в завершении, ожидая услышать в ответ что-нибудь аналогичное… но на той стороне провода на пару мгновений повисла тяжелая тишина, а следом раздался голос — глухой и сдавленный, словно собеседник говорил сквозь зубы.       — Может тогда не стоило уезжать?       Олег вздохнул еле заметно, поводил носком ботинка по земле, поднимая облачко пыли, просто чтобы отвлечься. Тональность, которую приобрела их беседа, ему не нравилась.       — Ты же знаешь, я не мог… — начал он было оправдываться, но Разумовский его перебил, опровергая.       — Почему? Ты мог, ты просто не хотел.       — Серый… давай не будем, — выдохнул Волков в последней попытке замять неприятный разговор. Настроение портилось, хотя еще пару мгновений назад все было прекрасно.       — Мне просто интересно, в чем дело, — пытливо заявил голос в трубке. — Может, я тебя не устраиваю? Ты поэтому сбегаешь?       От такого дурацкого предположения Олегу хотелось лаяюще и нервозно рассмеяться, но в горле будто встал ком. «Как ты можешь не устраивать, Сереж? — билась в голове мысль. — Ты же такой умный, замечательный и хороший… Это мне впору волноваться, что я тебя не устрою». Вслух же он ничего не говорит, и друг продолжает — безжалостно ввинчивая слова прямо в сердце.       — Пожалуйста, ответь честно, Олег. Если нужно, я изменюсь. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Могу похудеть или, наоборот, вес набрать. Давай, волосы остригу. Или может, мне подкачаться? Какие мужчины тебе нравятся? У вас там все, наверняка, качки. Ты поэтому удираешь? Так я тоже так смогу, если постараюсь. Ты только скажи…       Волков широко прошел огрубевшей ладонью по лицу, словно хотел скинуть с себя невидимую вуаль, стереть с кожи следы усталости. Втянул жаркий сухой воздух, пахнущий бензином и потом.       — Не в тебе дело. Я сам себя не устраиваю.       — Ох, вот не надо только этого!.. — выругался Разумовский, и Олег вдруг на фоне услышал грохот — лязг стекла, а следом сдавленное ругательство, — твою мать, все разлил…       — Ты выпил, Сереж? — спросил он, догадавшись, откуда эта претензия в чужом голосе.       Красноречивое молчание по ту сторону дало понять — да. Он легко представил Серегу с бутылкой дорогого вина перед его обожаемым низким столиком, заваленном коробками с суши и роллами. Легко визуализировал легкий беспорядок, самого друга — растрепанного, в его любимом шелковом халате на футболку и широкие домашние штаны, с поддернутым пьяной дымкой взглядом и чуть раскрасневшимися щеками.       — А если и да, то какая разница? — огрызнулся тот, но вяло, немного пристыжено.       — Никакой, — пожал плечами Олег. — Но ты бы лучше отдохнул…       — Может, я и выпил, чтобы набраться смелости и поговорить с тобой об этом?! — взорвался тот. — Что меня гложет постоянно этот твой уход! Что я скучаю, аж выть хочется!       Его голос задребезжал, а он все продолжал кричать о том, как страдает, как тоскует, как места себе не находит от неведения и страха за жизнь любимого человека. Как ненавидит просыпаться в одиночку, как боится праздников и выходных, потому что вынужден проводить их в одиночестве.       …Но это были пьяные слезы, и Олег пытался убедить себя в том, что они не заслуживают какой-то особенной реакции. Однажды спьяну — когда они только въехали в квартиру после детдома и отметили это бутылкой водки на двоих, что с непривычки было многовато — Сережа тоже наматывал сопли на кулак и плакался об абсолютной ерунде. Под действием алкоголя он становился излишне эмоциональным, расстраивался от всего, даже как в тот раз — оттого-то они один тапок в приюте забыли, и теперь ему там одиноко, пока его бесполезный собрат валяется в прихожей.       Олег пытался себя убедить… но не получалось. Ведь не сравнить грустинку от потери старой вещи и тот факт, что близкий тебе человек в постоянной опасности где-то в чужой стране, а ты там — совсем один. Но что тут можно было сказать? Как залечить чужую рану? Все слова казались неловкими и неуместными, так что Волков не придумал ничего лучше, чем просто снова сбежать.       — Сереж, ты не расстраивайся. Уже недолго осталось, время быстро пролетит — не заметишь, и я вернусь. Помнишь, я же обещал? Я тебя люблю, — с максимальной нежностью попытался успокоить он, слушая пьяные всхлипы на ухо. — Все будет хорошо… И, у вас же уже ночь, да? Так вот, ты сейчас лучше ляг и поспи, а на утро все уже не будет казаться таким ужасным. А мне на самом деле уже давно пора идти…       — Да и катись к черту, — вдруг рыкнул тот и сбросил. Олег так и замер с телефоном у уха, со странным мерзким ощущением под сердцем. Нехорошо это… завтра серьезная операция, а доброе слово от самого любимого человека — как благословление, но теперь…. Если вдруг что-то пойдет не так, и Олег пострадает, то Сережа всю жизнь будет сожалеть об этих брошенных в пьяном запале словах. Волков сглатывает, мысленно давая себе пощечину за такие мысли, и отсылает короткое СМС на последний набранный номер: «люблю».

❖

      Предчувствие его, как и всегда, не обмануло. Все с самого начала пошло не так, как планировалось. Они с ребятами попали в серьезный замес — на выезде с подконтрольной территории их ждала засада. Олег плохо помнил, что тогда конкретно произошло — вроде вот только сидел в кузове большой военной машины, посматривая на проносящиеся мимо песочные барханы с редкой жухлой зеленью, и слушал вполуха треп Рустика с Савелием… а вот уже в следующий момент его оглушил ужасающий грохот. Автомобиль сильно дернуло, Олег успел больно приложиться спиной о металлическую перекладину, все вокруг заволокло клубами черного дыма, тянущегося со стороны капота. Сопровождающий их вездеход завьюжил на песке под бьющую набатом автоматную очередь, и это последнее, что успел различить Олег, прежде чем крепкая рука командира грубо схватила его за затылок и резко надавила под вопль: «Волков, вниз!». А дальше все смешалось: еще один взрыв, стрельба, огонь и крики…       Кровь разом будто вскипела, все чувства обострились, а реакция стала такой молниеносной, что в пору было бы чувствовать себя каким-нибудь супергероем. Олег был в панике — в хорошей ее ипостаси, и все его ресурсы были направлены лишь на одно — выжить, вернуться. Он обещал. Родной автомат будто сросся с руками, пули точно находили свою цель, оставляя на песке грязные кровавые росчерки и распластанные тела. Под сбитые указания раненного командира они с ребятами — такими же ошарашенными солдатами — действовали слаженно, не дав проклятым террористам загнать себя в котел. Но в какой-то момент произошла страшная случайность — брошенная противником граната отскочила от колеса заваленного набок автомобиля прямо под ноги Волкова… и бой на этом для него закончился.       Впоследствии он узнал, что в той стычке их отряд потерял двенадцать человек, включая командира. Сам Олег пострадал, но не фатально, хотя и пришлось несколько дней пролежать в полевом госпитале без сознания.       Когда он пришел в себя — перебинтованный с ног до головы, мокрый от пота и кровоточащих ран, с пересохшим ртом, кто-то из медперсонала ткнул ему в губы бутыль с водой, и он так жадно глотал ее, что человек в белом халате мягко предостерег: «Спокойнее, не захлебнись, — а следом добро, но вымученно улыбнулся, — было бы жалко умереть так глупо, раз тебя даже граната не взяла. Везунчик ты, Волков О. В. Разорвись снаряд поближе и костей бы не собрали, а так — царапины, ушибы, да и только».       Олег слышал чужой голос, будто через вату, а следом опять провалился в душное черное забытье.       При следующем пробуждении — уже более осознанном, его посетил Савелий. Он был красивый: с заплывшим красным глазом и огромной фиолетовой гематомой на половине лица. Олег в этот момент отрешенно подумал, что еще не успел увидеть себя в зеркало, а значит, мог выглядеть ничуть не лучше… Грудь и живот у сослуживца тоже стягивали бинты, уже успевшие порозоветь от раскрывшихся ран, но сильнее всего в глаза бросался гипс на левой ноге и нелепый самодельный костыль, упирающийся в подмышку.       Савелий молча привалился к стене, глядя на Олега хмуро, и после недолгого молчания кратко рассказал, что произошло после того, как Волкова оглушило — как дали отпор, как прибыла подмога и дожала чертовых террористов, как собирали храбро павших…       — Я сначала подумал, ты кони двинул — кровищи столько было, мрак… — он тяжело покачал головой, окунаясь в воспоминания, — воронка еще такая большая от взрыва — там шансы нулевые были, отвечаю. Я подполз, думал — все, хоть глаза покойнику закрою, если там осталось, что закрывать… а ты, прикинь, дышишь. Еле-еле так, тихонечко… но дышишь. Волк, серьезно, я в жизни так никогда не радовался, даже когда сестру-наркоманку откачали. Я там ссать был готов кипятком, и расцеловать тебя до кучи!       — Хорошо, что не стал, — хрипло усмехнулся Олег. На душе было странно светло и спокойно… но и грустно одновременно. Все же много хороших ребят потеряли, молодых совсем, им бы жить да жить… внутренне, конечно, брало облегчение оттого, что сам не попал в их ряды. Сережа бы ему этого не простил.       Савелий, тем временем, словно услышав его мысли, подковылял неловко к прикроватной тумбе, пошарился в карманах своей форменной куртки и выложил на заставленную склянками поверхность старенький кнопочный телефон.       — Вот, вывалился у тебя… я пока у себя придержал, чтоб не спиздил никто. К тебе там все кто-то пробиться пытается — надрывается, трезвонит уже четвертый день, сил уж нет. Ответь ты, наконец, — а следом, все также пошерудив за пазухой, вытащил на свет измятую и перепачканную в подсохших кровавых каплях фотографию Сережи. Олег вмиг похолодел, наверняка его лицо в этот момент приняло такое красноречивое выражение, что даже говорить ничего было ненужно. Но Савелий сказал, и звучал абсолютно спокойно и беспристрастно. — И вот еще… важный, наверное, человек. Нехорошо, если потеряешь.       Фотографию он вложил Олегу прямо в руку, а следом, выпрямившись, достал все из тех же карманов смятую папироску и зажигалку, прикурил с нескрываемым удовольствием, а после пошел на выход, бросив напутственное: «Поправляйся».       — Сав… — позвал Олег со своей койки, когда сослуживец уже оказался в дверях. Даже чуть привстал на саднящих локтях, сильнее сжимая в пальцах потрепанную фотографию, — спасибо большое.       Тот лишь рукой махнул, не оборачиваясь, мол: «мелочи», и ничего не сказал. Олег улегся обратно на жестковатую перину. Переведя дух, посмотрел на старенькое фото и отчего-то прослезился.

❖

      Очередного звонка Волков благоразумно решил не дожидаться. Как только ему сменили повязки и покормили, а значит, оставили в покое — он тут же взялся за мобильник, набирая до боли знакомый номер. Тяжелые гудки успели прозвучать лишь пару раз, прежде чем трубку на той стороне сняли. Первое, что услышал Олег — это свое имя, произнесенное родным дрожащим голосом, второе — отчаянное «прости меня!» и плач прямо в трубку. Сережа говорил что-то еще — бегло, быстро, захлебываясь в слезах и всхлипах. Вычленить из этого потока можно было немногое, но Волков отчетливо ловил обрывки фраз: «был пьян», «не хотел обидеть», «так устал», «никогда бы себе не простил» и «не злись».       Он и не злится — он улыбается широко, как последний дурак, хотя и больно было разбитыми губами, а у самого тоже — глотку перехватывало спазмом и глаза неприятно щипало.       — Я живой, Серый, — повторял он раз за разом, даже не надеясь заглушить этим чужую истерику — на сей раз хорошую, от облегчения и наконец-то нашедших выход переживаний, — слышишь? Я живой, и это главное. Я же говорил, что тебя не брошу.       Они проводят друг с другом практически весь вечер — успокаивают словами, признаются в любви и не могут насытиться звуками родного голоса, до сих пор пребывая в ужасе от страшного осознания — всего этого сейчас могло бы и не быть, разорвись проклятый снаряд чуть ближе.       Шутка ли, но неудавшаяся смерть восстанавливает между ними мир на какое-то время… А потом неприятный разговор происходит снова. Ведь обида никуда не делась, и Сережу все еще разрывало на части от вынужденного одиночества и ледяного непонимания.

❖

      Беда пришла, откуда не ждали. Конечно, ведение бизнеса в России всегда предполагало определенные риски, и у некоторых особо закостеневших индивидуумов в головах еще оставалась бандитская «культура» 90-х, но таких было минимум. И, вообще, какая вероятность, что такие люди положат глаз на уже вполне состоявшуюся популярную социальную сеть? Минимальная. Практически нулевая. А вот на те — положили…       При этом подобное нельзя было назвать стандартным рэкетом. С таким Сережа сталкивался впервые и оказался совершенно не готов. Он рассказал Олегу, что в один из дней к нему в офис пришли люди, представившиеся партнерами. У них даже было назначено, так что и Марго и охрана спокойно их пропустили. Разговор с глазу на глаз действительно шел в деловом ключе, пока гости вдруг не принялись угрожать, вынуждая Разумовского предоставить им базу данных определенного числа пользователей и вместе с этим — небольшой процент с доходов «ради вашего же спокойствия и общего благополучия», как пояснил один из мерзавцев.       К основателю «Вместе» и раньше приходили за информацией. Но это посещение не было похоже на запросы полиции, и даже не напоминало неофициальные визиты спецслужб, представители которых также не чурались в дружелюбно-угрожающей манере требовать личные данные пользователей, на что неизменно получали отказ и стандартное: «Отслеживание подобной информации технически невозможно. Наша политика — поддержание свободы слова, которое является неотъемлемым правом любого человека». Обычно после этого люди в штатском лишь усмехались снисходительно, пожимали плечами, и отступали.       Эти же гости не остановились перед обычным отказом. Они требовали, напирая грубо и ультимативно, а в конце даже посмели повредить рабочий ноутбук: ударить — будто случайно, по его крышке, и расплыться в неприятной злой усмешке: «Ой, извините Сергей Александрович. Эти штуки такие ненадежные и хрупкие… так просто ломаются. Прямо, как и люди. Надо быть осторожнее». Разумовский тогда аж дар речи потерял от такой наглости — лишь сжимал челюсти от злости до зубного скрежета, чувствуя, как внутри полыхает дикий огонь. Но сделать в тот момент ничего не мог.       — Олег, это кошмар. Я никогда еще не чувствовал себя таким униженным, — жаловался он впоследствии, звуча потерянно, но при этом негодующе. — Эти люди были прямо здесь — в моем кабинете, в моей башне и смели говорить со мной так, будто я какой-то!.. — он задохнулся на миг, — будто я все еще бесправный детдомовский мальчишка.       А Волков на той стороне провода жутко злился: на уродов, что посмели его Сережу кошмарить; на охрану башни «Вместе», которая не предупредила этот инцидент; но особенно сильно — на себя, такого бесполезного сейчас… Какой прок в его силе и навыках, в его умениях хладнокровно убивать неприятелей пачками, если он не может защитить самого важного человека в своей жизни? В венах кипела ярость, посылающая в конечности импульсы — бежать, бить, рвать обидчиков зубами, пока не останется лишь кровавая требуха… Но что он реально мог сделать, находясь в другой стране? Лишь выразить слова поддержки — не более. И от этого было еще паршивее.       — Что ты думаешь делать дальше? — по-военному сухо поинтересовался он.       — Пока не знаю, но соглашаться на их условия я не намерен, — отрезал Сергей. — Мне дали понять, что в случае неповиновения меня прокатят в багажнике и… представляешь, они сказали, что не хотят для меня повторение судьбы моих родителей.       Мрази. Давить на эту больную мозоль — просто верх садизма. Эти твари не имели никакого права, ведь не знали, как тяжело Сережа переживал эту трагедию, какой ценой он привыкал к статусу сироты, и сколько всего натерпелся. В груди заклокотало с новой силой, но Олег попытался успокоиться. Шумно сглотнул, только вот рот был пересохшим, и его голос от этого зазвучал необычно низко.       — Ты заявлял в полицию?       — Я… я обращусь, наверное. Пока руки не дошли, все еще… немного в шоке, — Разумовский тяжело выдохнул, а на фоне послышалось клацанье стекла и звук выбитой винной пробки. Олег нахмурился, догадываясь, что там происходило у Сережи, и посчитал это нездоровым решением проблемы, но ничего не сказал, понимая, что тому реально необходимо немного выпить и расслабиться. Тот продолжил:       — Мой нынешний глава безопасности обещал усилить защиту офиса. Сказал: «даже мышь не проскочит». Разберемся как-нибудь.       — Все будет в порядке, — попытался успокоить Волков, хотя и чувствовал, что эти слова звучат глупо, фальшиво и неуместно… но он просто не знал, что еще можно сказать в такой ситуации. Будь у него возможность — он бы голыми руками придушил ублюдков, встревоживших Сережу… но возможности не было и не предвиделось, по крайней мере, в ближайшую пару месяцев.       — Если бы я был рядом… — начал он, но Разумовский вдруг жестко перебил.       — Но ты не рядом. Тебя нет, Олег, — в голосе просквозило уже слишком хорошо заметное обвинение. — Тебя нет, когда ты мне очень нужен.       — Сереж, ты же знаешь…       Что он знает? Что Волков не может, как принц на белом коне, выдирать его, словно принцессу, из лап чудовищ, чем исправно занимался все детство и юность? Что теперь, хочет или нет, Сережа должен самостоятельно решать свои проблемы? Что ему на самом деле не нужна тень друга за спиной, чтобы принимать решения?       Задней мыслью он понимал, что дело не в этом — Сергей мог разнести все до щепки, и в стрессовых ситуациях особенно яро бросался в бой. Но ему нужна рядом поддержка, кто-то кто выбил бы из его головы дурные мысли, приласкал, заставил забыться и подставил плечо… но этот кто-то сейчас воюет в Ливане, проливая кровь за чужие идеи.       Окончить фразу Олегу так и не дали — Сережа, будто сдувшись вмиг, зазвучал спокойнее и тише, покладисто отступая, чтобы не провоцировать очередной конфликт (видимо, прошлого, окончившегося многодневным молчанием, ему хватило).       — Все хорошо, прости, я не хотел на тебя давить. Ты прав, я справлюсь и один. Справлялся же как-то и до этого… — он то ли кашлянул, то ли шмыгнул носом — из-за помех было неясно, и тут же отмахнулся. — Ладно, Олег. Мы и так тут уже наговорили … Мне нужно идти. Береги себя.       Трубка в руках отрывисто загудела, а у Волкова на душе стало особенно паршиво.       Впоследствии он перематывал этот разговор в голове раз за разом, переживал за друга, столкнувшимся с такой черной несправедливостью.       Как назло вскоре после этого произошел серьезный перебой связи, отключивший их лагерь от внешнего мира на долгие две недели. Внутренне Олег метался раненным волком, хотя внешне оставался спокоен — и в этот период понял отчасти, что чувствовал Сережа, перманентно пребывающий неведении… Впервые за долгое время вернулись тревожные сны — не такие как обычно, с взрывами и кровью, а другие, более жуткие, где Разумовский неизменно попадал в беду, а он ничего не мог сделать.       В итоге Волков решил, не без внутренней борьбы, что если при следующим созвоне ситуация не станет лучше — то черт с ним, он найдет способ вырваться из душного Ливана раньше. Официально же или побегом — неважно. Если он нужен Сереже — он придет, и гори все синим пламенем.       Когда они созвонились опять — Сережа звучал спокойнее и даже веселее. Как ни в чем не бывало, заворковал о замечательной выставке импрессионистов, приехавшей в Санкт-Петербург, и признался, что даже выкупил одну картину в личную коллекцию.       — Что там с теми бандитами? — поинтересовался Олег, не выдержав и перебив его. В последнее время он и так был напряжен, словно скрученная пружина, и даже еще минуту терпеть неведение было невыносимо, пусть Разумовскому, кажется, ничего не угрожало на данный момент.       Тот прервался. Задумался — будто уже и забыл о той неприятной ситуации, а следом легкомысленно отмахнулся.       — А, с ними… Ну, больше ко мне никто не совался, и вряд ли теперь сунется. В новостях говорили, что машину этого криминального авторитета сожгли вместе с ним и его подельниками. Вроде, там в салоне аж шесть трупов было, удивлялись еще — как они туда все влезли, — он вдруг фыркнул в смешке, будто веселую шутку рассказал. — Вот тебе и «прокатят в багажнике». Этого урода самого там и нашли с перерезанной глоткой. Видимо, не меня одного прессовать пытались, кто-то вот и дал ответку.       — Ты в порядке? — спросил Олег, даже не осознав в полной мере вопрос, и сам ему удивился. Слова будто вырвались.       — Я-то? Конечно! — изумленно ответил Разумовский, все с той же усмешкой. — А мне-то что быть должно? Этой мрази досталось по заслугам, сдох — да и не жалко. Такой падали самое место в земле — червей кормить. Есть еще на свете справедливость.       Пожалуй, так оно и было. Волков согласился, и от сердца вроде даже отлегло… только ощущение было какое-то немного… липкое, неприятное, словно разговор он вел с каким-то другим Сережей. Более грубым и саркастичным. Тот уже проявлял себя раньше — редко, но метко, и после каждого такого перформанса у Олега мурашки по спине проползали от пяток до загривка. Но он не подал вида — отмахнулся от своих же неприятных предчувствий, и напомнил:       — Уже скоро приеду домой, Сереж. Чуть больше месяца осталось.       — Приезжай, — улыбнулся тот, легко принимая смену темы разговора, — я уже давно тебя жду.

❖

      За пару недель до возвращения пришла пора подумать о сувенире. Олег, для человека, никогда не бывавшего на курорте, был удивительно убежден в том, что из теплых стран друзьям всегда нужно привозить подарки. Даже если ты был там не в отпуске, а по работе. Даже если там приходилось убивать людей.       Судя по всему, так думал не он один. Старожилы, успевшие поучаствовать в военных конфликтах по всему миру, жаловались, что из Ливана больно ничего и не утащить. Тем не менее, парни распихивали по сумкам всякое: добытое откуда-то золотишко, смятый шелк и бутылки арака.       Ничего из этого Олег брать не хотел. Украшения из ценных металлов (не факт, что не снятые с трупов) и легкие ткани — довольно спорный подарок для любимого мужчины, а арак Сережа пить не будет. Он предпочитал, что послаще — вино или ликеры. Изредка под настроение мог глотнуть виски, но тут же смешно морщился и торопился закусить. А от арака так мощно прет анисом и спиртом, что даже у Волкова пару раз глаза слезились.       Решение нашлось само собой, когда их с небольшим отрядом занесло на руины разбомбленного террористами музея на окраине незнакомого населенного пункта. Олег тогда оторвался от ребят, трусцой забежал на развалины, скалящиеся зубами расколотых стены и сломанных колон. Осмотрелся бегло, но внимательно: нашел под ногами, в бетонной крошке и многочисленных осколках поврежденный малый сосуд, какую-то обезглавленную статуэтку женщины и перекрученные жгутами тряпки… И вдруг его глаз зацепился за ровное маленькое блюдце с орнаментом, спрятавшееся рядом с поваленной витриной под разбитым стеклом.       Ровно в тот момент, когда он поднял находку, бережно отряхивая ее пальцами от налипшей грязи, снаружи грозно рыкнул Савелий.       — Волк, блядь, ты че там в пыли шароебишься? Пошли уже!       — Иду, — отозвался он мгновенно, не в силах оторвать взгляда от занятной вещицы. Сердце сразу подсказало — это был идеальный подарок.       — Да че ты… — уже было хотел начать ругаться сослуживец, но прервался, когда Олег показался в поле зрения с керамической штучкой в руках, которую Савелий одарил любопытным взглядом, — и ради этого мы тут жопами рискуем стоим? Мародер ты несчастный.       — Другу привезу в подарок, он такие древности любит, — довольно отозвался Волков, осторожно пихая предмет за пазуху, чтобы не сломать. В глазах собеседника промелькнуло понимание — видно догадался, что речь идет о человеке с фотографии, и смягчился.       — Спрячь тогда получше, а то как бы не загребли с такой ценностью, — напутственно сказал он. — А лучше вообще, бросил бы ты это и взял что-нибудь попроще. А то твой друг подарка не дождется, если тебя за жопу схватят и в тюрячку упекут за разбазаривание культурного наследия.       — Не упекут, — отмахнулся Олег, внутренне гордясь своим богатым опытом мелких краж. Такой у любого детдомовца накапливался с годами — кто-то вот ключи воровал от кабинетов, как Серый, а кто-то, как он — шоколадки в магазинах. Да и было у Олега одно отличие от прочих воришек — он еще ни разу не попадался. — Да и что попроще? Где ты тут магнитики видишь?       — Эх, Олег… — покачал головой Савелий с видом умаянного жизнью мудреца, — те, кто нас дожидается, не сувениров ждут из поездок, а нас — живыми и целыми по возможности. Так что пошли уже отсюда, а то мы тут как на ладони.       Волков кивнул с готовностью, и они продолжили путь.       Вообще, последние дни контрактной службы прошли удивительно спокойно — словно даже террористы решили дать передышку неприятелям, и показать, что раздираемая военными конфликтами Ливия неизменно встречает чужаков огнем и порохом, но при этом способна на мирные проводы.       Скоро солдат должны были вернуть домой. Олег считал дни до встречи с Сережей.

❖

      Стук железных колес отдавался набатом где-то под ногами, рядом сновали чьи-то шумные дети, а на фоне звучно хлопала дверь тамбура — и это все равно не перебивало длинных гудков в телефонной трубке, которую Олег прижимал к уху максимально плотно, чтобы не пропустить ни единого звука.       — Олежек, ты уже едешь? — прозвучало сразу же, без приветствия. Сережа теперь слишком занятой и для него даже такие миллисекунды — ценные. Волков не смог удержаться от широкой довольной улыбки.       — Да, — ответил он, глядя на лес, проносящийся за окном спешащего поезда. Настроение было отличным, как и всегда в предчувствии близкой встречи с любимым человеком. Страшно тянуло радоваться и нежничать, и Олег себе в этом не отказывал, промурлыкав в трубку:       — Совсем скоро буду дома и наконец-то смогу тебя обнять. Боже, Сережка, я очень соскучился!..       — Ага, кстати об этом, — заметил тот, и Волков услышал на фоне энергичный цокот клавиш — значит, снова не отвлекался от работы. «Трудоголик» — подумалось с любовью и под ложечкой засосало, а Сережа тем временем спокойно продолжил:       — Я не приеду на вокзал. Тут в последнем обновлении мои разрабы такую дичь учинили, что надо самому все исправлять, пока сайт полностью не слетел. Я поручил своей помощнице встретить тебя.       Уголки губ как-то сами собой опустились вниз, острое чувство эйфории резко притупилось, оставляя в груди неприятное жжение. Стыдно признать, но стало немного — самую малость — обидно. Они не виделись так долго, а Разумовскому были важнее команды на черном фоне… Однако Волков это деструктивное чувство с усилием подавил: «Не будь эгоистом, — сказал он себе мысленно. — Его детище — это его мечта. Он столько всего туда вложил, так что если все действительно под угрозой, то, конечно, он должен заняться проблемой, а не тобой».       — Хорошо, работай, — стараясь звучать ни капли не разочарованно, ответил Олег, и добавил значительно тише, но искренне. — Я люблю тебя…       В ответ раздались громкие отрывистые гудки.

❖

      В этот раз на перроне Олега не ждали ни нежные объятия, ни сладкие поцелуи… Сережа действительно не пришел. Вместо него среди снующих туда-сюда пассажиров и работников вокзала стояла женщина, которая с успехом могла бы быть его матерью — высокая, стройная, моложавая, хотя явно старше пятидесяти. Красивые черты лица — лишь чуть измененные временем, ровно очерченные брови, строгий взгляд — как у учительницы. Она держала в изящных пальцах простой листок с надписью «Олег Волков», а за ее спиной шкафом возвышался широкоплечий хмурый мужчина — видимо, кто-то из охраны.       Олег несмело подошел к ней, поправил тяжелую спортивную сумку на плече. Попытался придать своему лицу максимально дружелюбное и располагающее выражение, хотя это было затруднительно, учитывая неестественный для российских широт загар, усталые морщинки в уголках глаз и путанную черную бороду, из-за которой он сильно напоминал арабского террориста.       — Здравствуйте.       Женщина окинула его внимательным взглядом с ног до головы, и сдержано улыбнулась.       — Здравствуйте, Олег. Меня зовут Лариса, я — помощница Сергея Александровича, — она протянула худосочную руку, и он ее пожал. Хватка у дамы была крепкой. — Идемте, машина уже ждет.       — И куда едем? — спросил он, чувствуя неловкость от того, что сопровождающий ее бугай вдруг подошел ближе и твердо забрал его сумку, освобождая от ноши. Лариса удовлетворенно кивнула, пригласив следовать за собой.       — Вас приказано доставить в офис.

❖

      Большое здание из стекла и бетона — совсем не такое, каким Олег его запомнил еще на этапе строительства. Абсурдно, но оно теперь казалось выше, хотя конструкция явно не могла измениться. На солнце оконные панели блестели, практически ослепляя, приходилось жмуриться, прикрывая глаза рукой, чтобы хоть как-то довести взор до верхних этажей, где — он был уверен — и засел глава «Вместе», меланхолично рассматривающий раскинувшийся перед ним город в моменты покоя.       Территория вокруг башни теперь тоже выглядела иначе — была более благоустроенной. Прямо у подножья разбился выдержанный в деловом стиле парк — две параллельные аллейки с аккуратно подстриженными кустарниками и деревянными лавочками, на которых отдыхали люди в деловых костюмах и талантливая молодежь на пару с кофе и ноутбуком. Здесь же можно было заприметить некоторых туристов, что раскрыв рот, задирали головы кверху и фотографировали небоскреб на память. По бокам широкой подъездной дороги стоял ряд дорогих машин, и тут же рядом — велопарковка, практически полностью забитая двухколесным транспортом.       Олег осматривался, явно ощущая себя здесь неловко — в своей грязной военной форме, стоптанных берцах и с черными зарослями на лице. Со свалявшимися волосами, наверняка, пропахшими пылью и кислым потом, а еще с огромной спортивной сумкой подмышкой, которую все же удалось отбить у сопровождающего бугая. В этом раю современных технологий и серьезного бизнеса ему — солдату, только что вернувшемуся из горячей точки, как будто бы не было места, но, тем не менее, он был здесь. Послушно следовал за помощницей, поднимаясь вверх по лифтам и лестницам, преодолевал разные уровни защиты — Лариса прикладывала карту, и автоматические двери открывались. В какой-то миг, на одном из экранов Олег даже увидел Марго — все такую же полигональную девчонку, но будто бы тоже похорошевшую, как и все здание «Вместе». Она их пропустила, бросив приятным голоском: «Вас ожидают», и он вдруг понял, что это финиш.       — Сергей Александрович, мы приехали, — сказала женщина прямо с порога кабинета, пропуская Волкова вперед, и тот тут же увидел знакомую макушку за раскрытой крышкой ноутбука. Сережа оторвался от работы — клацанье клавиш прекратилось, он поднял глаза — все такие же чарующе голубые, внимательные, любимые… Олег забыл, как дышать. Застыл карикатурной статуей в просторном светлом кабинете, оттеняя своей фигурой репродукцию «Рождение Венеры» на дальней стене.       — Хорошо, спасибо, Лариса Львовна. Вы свободны, — отозвался Разумовский, легонько кивая — и его распущенные длинные волосы — все такие же неестественно насыщено-рыжие, поймали блик искусственного света ламп. Женщина кивнула и ушла, оставив их наедине.       На мгновенье воцарилась неловкая тишина. Так всегда случалось при встрече даже с самым близким человеком, когда до этого вы долго не видели друг друга. Олег заговорил первым — сделал вид, что не было этого года на чужбине, в отрыве от Сережи, словно и тот не маялся в одиночестве все это время.       — У тебя новый секретарь? Ожидал увидеть Милу, вот уж девчонка-то была, что надо.       — Секретарь у меня тот же — Марго, а это — помощница. К сожалению, пока не все подвластно искусственному интеллекту. Например, физическое присутствие, — разъяснил Разумовский с улыбкой, захлопывая ноутбук и поднимаясь на ноги. — И Милы уже давно нет, как и Аллы, что была после нее, и Анфисы.       — Стал строгим боссом, да? — усмехнулся Олег, — в чем же провинились?       — Попытались улучшить свое положение за счет служебного романа с работодателем, — пожал плечами тот, а заметив, как вытянулось в изумлении лицо гостя, тут же фыркнул в смешке, — всех выгнал взашей при попытке домогательства, и решил, что дама с пониженным либидо — лучший вариант на эту должность.       То, что Сережей интересовались в подобном плане — сюрпризом не стало, да и вряд ли дело было лишь в положении и деньгах. Он и раньше был удивительно хорош собой, но сейчас будто расцвел по-особенному — повзрослел, избавившись от подростковой неряшливости и наивного блеска в глазах. Было видно: уже сталкивался с непригодной стороной жизни, понял, что ожидать от нее можно всякого. И этот опыт явно пошел на пользу.       Теперь уже Олег не видел перед собой дорвавшегося до успеха юношу, искрящегося бездумной верой в светлое будущее и жаждущего нахрапом брать любую высоту. Теперь перед ним предстал молодой мужчина, особо притягательный в своей более глубокой осознанности и зрелом подходе к делам. Вряд ли бы этот Сергей стал наивно полагаться на лучшее в людях и ждать положительных изменений, скорее, сам бы использовал то плохое, что есть, чтобы окольными путями прийти к лучшему. Разумовский четче осознавал ценность воздвигнутой им же империи, понимал, какая большая ответственность каждый день давит на его плечи.       Он стал взрослым, даже не по годам… И все же в чем-то оставался все тем же Сережей, уже привычным и родным — с озорными искорками на дне зрачков, с безбашенными идеями, с привычкой не изображать перед Олегом кого-то, кем не является. И эта возможность знать настоящего Сергея Разумовского приятно грела сердце.       Так что Волков, наконец-то, спустил сумку на пол и широко расставил руки, приглашая обняться — и Разумовский, больше не удерживая маску серьезного человека, влетел в них с разгона.       — Я так по тебе скучал, Олежек! Сильно-сильно, — заворковал он, тут же осыпая лицо Волкова клевками-поцелуями — какой куда придется, но вдруг прервался, чуть отстранившись. — Ой, борода…       — Я побреюсь, если хочешь, — виновато выдал тот, плотно прижимая друга к себе — животом к животу, чувствуя даже сквозь слои ткани родное долгожданное тепло. Тот отрицательно закачал головой.       — Не надо, мне даже нравится, просто непривычно — а следом боднул носом от переизбытка чувств — словно ласковый зверек, прижался гладкой щекой к чужой, покрытой волосами, потерся не без удовольствия, — такой колючий!       Олег засмеялся, впервые за год ощущая себя дома — там где и должен быть — в объятиях Сережи.       Они, совсем как влюбленные мальчишки, наконец-то дорвавшиеся друг до друга — не могли оторваться, соединившись в очередном пьянящем сладком поцелуе. Ласкали с трепетом — проникая в чужой рот языком, оглаживая желанное тело настойчиво, но мягко. Прижимались близко, словно в попытке слиться воедино — зацепиться ребрами, сплавиться сердцами, разделить на двоих жар, сползающийся внизу живота. В эти моменты они забывали обо всех тяготах, что происходили в разлуке.       — Все-все, нам надо остановиться, а то слишком увлечемся, — спустя несколько долгих минут смеялся уже успевший раскраснеться Сережа — его белая рубашка была сбита и неаккуратно выдернута из-под пояса черных брюк, а ладонь Олега хозяйски шарила под ней, оглаживая рельефный торс и грудь. Сережа, кажется, действительно немного подкачался… было ли это связано с тем давним разговором в Ливане — непонятно, но Волкову не терпелось увидеть его обнаженным. Только вот тот даваться не спешил — увернулся ловко от очередного поцелуя, упираясь руками в плечи. — Хватит, Волче, я еще на работе вообще-то.       И тот уступил, пусть и нехотя: ослабил хватку, позволил отойти от себя на шаг. Сереже нужно было продышаться и тот, сгоняя неуместное сейчас возбуждение, поправлял волосы и одежду, пока Олег нырнул к оставленной на полу сумке.       — Я тебе тут, кстати, кое-что привез, — вспомнил он, потроша багаж под удивленным взглядом Сергея. Выдернул откуда-то со дна замотанную в ткань вещицу. Распаковал ее, удовлетворенно хмыкнул себе под нос, удостоверившись, что не разбилась, и протянул другу. — На, сувенир. Там музей какой-то разбомбили, и нас с ребятами занесло на развалины. Думаю, уже все равно никому не нужно, чего бы и не забрать?       Разумовский, изумленно приняв старое керамическое блюдце, внимательно осмотрел необычный орнамент на потрескавшейся от времени глазури.       — Волков, хочешь сказать ты просто взял и украл экспонат, которому может быть не одна сотня лет, и привез его мне в качестве подарка?       — Ну да, — просто пожал плечами тот, будто это было что-то само собой разумеющееся.       — Я тебя обожаю, — выдохнул Сергей, и тут же метнулся к одному из своих стеллажей, — такую ценность надо хранить под стеклом.       Под ним, кстати, были многие вещи в этом кабинете. От большой любви к искусству, Сережа всегда стремился окружить себя подобными предметами. Еще в детдоме клеил на стенку рядом со своей кроватью черно-белые вырезки из газет, на которых были запечатлены известные картины, или вешал на кнопки собственные рисунки — как оригинальные, так и пытающиеся дублировать известных художников. Еще ставил на тумбу саморучно вылепленные из пластилина крылатые фигурки, которые обычно долго не жили — оплывали от летней жары или плющились под неаккуратно брошенными учебниками.       В сознательном возрасте Сергей приобретал настоящие предметы искусства — например, статуи, закованные в стеклянные коробки и теперь стоящие прямо в его кабинете, не брезговал и качественной репродукцией — Венера, вон, красовалась на всю стену. Про свое творчество тоже не забывал — на рабочем столе примостилась крылатая фигурка, но уже не из пластилина, а из обожженной глины.       Олег лишний раз убедился, что не прогадал с подарком, и при этом отрешенно подумал, что следовало взять из тех руин что-нибудь еще. Внезапно по ушам резанул отрывистый громкий звук, и он совсем позорно вздрогнул. Но это была не опасность, а всего лишь уведомление на чужом телефоне. Надо же, как отвык от такого…       — Ай, черт, мне надо бежать, — сказал Разумовский, поглядывая в огромный экран флагманского смартфона, — встреча с инвесторами. Олег, можешь пока располагаться здесь. Попроси Марго — она организует доставку еды, если голоден. Или можешь найти Ларису — тогда тебя отвезут домой.       — Ты надолго? — спросил Волков, стараясь скрыть в голосе расстроенные нотки.       — Не знаю, зависит от того как скоро им наскучит полоскать меня за очередные нововведения, — пожал плечами Сережа, виновато улыбаясь. — Но, если честно, я не планировал сегодня возвращаться в апартаменты. Тут все есть, если решишь остаться: душ, кровать. А в пять все расходятся, так что я здесь вообще один.       — Тогда и я останусь, — с готовностью кивнул Олег.

❖

      Нескольких часов хватило, чтобы привести себя в порядок, худо-бедно обустроиться в кабинете Сергея и даже сгонять в ближайшую аптеку за всем необходимым для будущей ночи. У того, ожидаемо, с собой ничего не оказалось — и он предусмотрительно дал знать об этом СМС-кой, попросив разжиться и лубрикантом и презервативами: «смазка только дома и та для игрушек, презиков нет, не для кого было. Купи, Волче».       Олег также озаботился и ужином, проведя с Марго целых полчаса на сайтах разных доставок. Та любезно подсказывала любимые рестораны Сергея и наиболее часто заказываемые позиции. На основе этого Волков и сделал заказ, резонно решив, что в первый день можно дать себе расслабиться и не утруждаться готовкой. Тем не менее, совесть немного подъедала за то, что Разумовский и так сидит уже год на вредной пище… так что Олег твердо пообещал себе взяться за его рацион с завтрашнего дня и приготовить что-нибудь полезное и вкусное.       Сергей возвратился в кабинет практически в конце рабочего дня — изрядно возбужденный и чем-то недовольный, но на вопросы лишь отмахивался: «да ерунда, Волче, не хочу тебя этой ерундой грузить», и тот в итоге отстал. Для расслабления плеснул вина в бокалы, и Разумовский принял свой с нескрываемым удовольствием. Нехитрый ужин составили две сырные пиццы, куриные крылышки в горчичном соусе, салат из молодой зелени и два лоточка с томатной итальянской пастой. Оба ели не без аппетита, и в ходе ужина болтали о всяком.       Военной темы Олег старался особо не касаться — о службе рассказывал по минимуму, не желая портить вечер кровавыми воспоминаниями. Сережа тоже делился новостями своей соцсети выборочно. Наверняка, ему было сложно объяснить некоторые нюансы собеседнику, который в программировании вообще ничего не понимал. Из-за этого разговор казался немного куцым и очень скоро перерос в нечто совсем иное…       Они позабыли о еде, потому что другой голод оказался сильнее. Недопитая бутылка вина, скинутая со стола неосторожным движением, грустно проехалась по полу, кровоточа рубиновыми каплями мерло, когда Сережа — словно дикий зверь, одним рывком набросился на расслабленного Олега. Тут же впился в его горячий рот своим, не оставляя и шанса на сопротивление, а дальше все было, словно в тумане…       Такое поведение было непривычно. Конечно, Разумовский и раньше не стеснялся проявлять инициативу, но делал это спокойнее, элегантнее… теперь же словно взбесился, и это не могло не шокировать. Когда они оба оказались в одной постели, Волкову хотелось трусливо спасовать перед таким напором. Сережа дарил не поцелуи — укусы, болючие, раздирающие плоть до крови. Хватал руками цепко и грубо, оставляя на загоревшей коже синяки и кровоподтеки.       В какой-то момент Олег даже подумал, что окажется снизу — и его, абсолютно неподготовленного, возьмут грубо и жестко, возможно даже нанесут физическую травму… Но нет. Разумовский опрокинул его на кровать и властно оседлал, беря всю инициативу в свои руки. Не слезая, выпрыгивал на его бедрах до тянущей боли, пока полностью не удовлетворился.       И это было умопомрачительно, дико возбуждающе и ярко… только вот Олег задней мыслью подумал, что тут не так сильно скучали по нему, как по его члену. Так что когда Разумовский скатился с него на измятые влажные простыни, загнанно дыша рядом, Волков почувствовал себя очень неудовлетворенным — не физически, но эмоционально.       Он представлял себе эту ночь немного иначе. Он хотел любить Сережу, напомнить ему, да и вспомнить самому о том, как хорошо им бывает вместе, когда сладкие поцелуи тают на обнаженной шее, припечатывают губы и теряются в растрепанных волосах… Вместо всех этих трепетных нежностей — Олегу вовсе не чуждых и даже отчаянно желаемых после долгой разлуки, он получил бездушный траходром и вырубившегося сразу же после действа Разумовского, повернувшегося к нему спиной.       Это было неправильно. Что-то было не так, но он отчаянно не мог понять, что именно.       В подкорке гадким червячком даже закопошилась малахольная мысль: «а вдруг он меня больше не любит?», но Олег задавил ее еще в зародыше, не позволив проникнуть достаточно глубоко в свое сознание. Потому что нелюбимых так отчаянно не целуют, не обнимают при встрече, прижимаясь всем телом, и уж точно не смотрят прямо в глаза, соблазнительно облизывая губы, когда кончают…       И все же что-то не давало ему покоя. В попытке разобраться, последующие дни Олег ходил за Сергеем тенью — сопровождал всюду, где было возможно его присутствие. И первое, что он подметил — это то, что Сережа стал более строгим, чем был раньше. Словно за этот год оброс метафорической «шкурой», и стал требовательней к окружающим. Однажды Волков лично стал свидетелем того, как тот отчитал подчиненного за какую-то нелепейшую ошибку — спокойно, приличными словами… но даже Олегу, никакого отношения к разбирательству не имеющему, хотелось позорно свернуться в комок где-нибудь в уголке и никому на глаза не показываться.       Неясно, что там происходило в работе соцсети и какие новшества планировалось ввести, но Сергей казался более колким и нервным. Он засиживался за делами допоздна, пренебрегая возвращением домой, так что не единожды Олег оставался в офисе вместе с ним. Да и взгляд у Сережи поменялся — стал более цепким, придирчивым, да настолько, что казалось даже привычно голубая радужка, в моменты радости сверкающая небесной синевой, стала отливать прогорклым золотом.       Тем не менее, Разумовского все еще хватало на нежности — бесхитростные и приятные.       Он мог ни с того ни с сего прильнуть доверчиво к Олегу, прижавшись губами к шее; во время «официальных вечеринок», куда стекались все сливки общества, навязывал игру в переглядки, и начинал очаровательно краснеть, когда Волков ему подмигивал. Бывало, ластился как большой лис, обтираясь боками о друга — будто, как зверь, запахом его пометить пытался… Просто теперь все эти милые жесты стали настолько редкими, что Олег резонно начал задаваться вопросом: не пытался ли Разумовский так его за что-то наказывать?       Но, несмотря на все перемены, кое-что было неизменно — это жажда Сережи к миру во всем мире и справедливости для всех. Он хотел помогать, и особенно сильно его сердце отзывалось на таких же детей-сирот, среди которых он когда-то рос и сам.       Олег логично предполагал, что не в последнюю роль в этом сыграли неравнодушные воспитатели, общая обстановка, и он сам. В детстве было много плохого — чертов Борька Богданов и прочие задиры, отвратительное отношение некоторых преподавателей, продувающие окна в комнатах и бедность, но в целом, наверное, свое детство Сережа отчасти мог назвать счастливым, пусть это понятие и было искажено, отчего не сопоставлялось со счастьем ребенка, выросшего в любящей семье. В противном случае, его бы не тянуло помогать, он бы не хотел сделать для остальных жизнь лучше, чтобы дети не сталкивались с теми проблемами, с которыми они когда-то сталкивались сами.       Достаточно вспомнить, что маленькому Сереже, чтобы осваивать желанный навык, приходилось воровать ключи от кабинета информатики. Теперь же в подшефной ему «Радуге» был свободный доступ не только к компьютерам, но и к другим техническим средствам. Были кружки по интересам — рисование и лепка, музыка, хореография; проводились занятия — по иностранным языкам на выбор, робототехнике и спорту. Он давал все возможности для подопечных, и те развивались в ту стезю, в которую и хотели. Когда-то он один был «звездочкой» «Радуги», постоянно выигрывавший олимпиады. Теперь таких звездочек было много. А «Радуга» из казенного учреждения превратилась в современный образовательный центр, где работали лучшие специалисты. А еще там велась активная социальная работа и проводилась профилактика травли. Сережа действительно пытался избавиться от всего плохого, что стандартно характеризовало детдома.       Руководила «Радугой» теперь уже изрядно постаревшая, но все такая же добрая и неравнодушная Анна Алексеевна. Когда они оба приехали навестить свой бывший дом, она тепло обняла их и едва не прослезилась глядя на Олега: «как возмужал и похорошел» — сказала, утирая влажные ресницы, а тот не знал куда деться, растерянный донельзя видом растроганной пожилой женщины.       Персонал в учреждении был под стать директору — сплошь чуткие воспитательницы, горящие своей работой. Анна Алексеевна лично их отбирала, и педагоги показывали себя с лучшей стороны, находя язык даже со сложными воспитанниками.       В тот визит Волков не узнавал знакомые с детства коридоры и кабинеты — ходил, изумленно открыв рот, разглядывая изрядно преобразившиеся интерьеры. А в какой-то момент наткнулся на выставку, посвященную Сереже. Подошел, не без ностальгии разглядывая старые фотографии под стеклом, на которых мелькал и сам — черноволосый крепкий мальчишка, неизменно находящийся рядом с рыжим и очень красивым. Тут же лежала и Сережина тетрадь за пятый класс — Олег еще даже помнил, как тот в ней рисовал, сгорбившись на подоконнике. Рядышком — красный аттестат и золотая медаль за отличную учебу, выстраданная невообразимым упорством и трудом.       Разумовский, заметив интерес друга к экспозиции, смущенно отвернулся: «Анна Алексеевна, ну зачем тут опять этот алтарь? Я же просил убрать, » — без запала пожаловался он, а та лишь добро улыбнулась, ни капли не трепеща перед нынешним статусом мужчины — тот для нее так и остался любимым воспитанником: «У ребят должен быть достойный пример для подражания, Сережа».       «Радуга» стала настолько хорошим местом, что даже полноценные семьи иногда интересовались: можно ли своих детей туда как-нибудь устроить на обучение? Полноценно — было нельзя, но на дополнительные курсы принимали всех желающих, правда, тут уже родителям приходилось вносить деньги, которые шли на дальнейшее улучшение учреждения.       Сережа истово гордился этим своим детищем, едва ли не больше, чем соцсетью и Марго. Он часто туда приезжал: дарил ребятам подарки на праздники, иногда даже заявлялся на уроки и классные часы, а еще неизменно вливал большие деньги в развитие.       Вскоре он решил, что не стоит ограничиваться одним подобным учреждением, и положил глаз на еще один дом ребенка, который тоже требовал основательной модернизации. Набросал первоначальный план проекта, подключив экспертов из своей команды, загорелся идеей создания второго образовательного центра, и на чистом энтузиазме умудрялся совмещать ее проработку с основными обязанностями.       На все про все нужны были деньги — и они были, но доступ к ним должен был быть согласован. В этом и крылась проблема. Да, Сережа был гендиректором и основателем… но сверху все еще стояли учредители. Те, кто помог превратить мечту в реальность, спонсируя своими деньгами тогда еще предприимчивого юнца с горящими глазами, и мнение этих людей, к сожалению, учитывалось.       В один из дней Разумовский пришел взбешенный — его проект по восстановлению детского дома не одобрили. Благотворительность была не слишком интересна тем, кто, как дракон, собирал под своим брюхом залежи золота. А если до нее и доходило, то лишь в целях белого пиара. Такой подход очень контрастировал с мировоззрением основателя «Вместе».       — Тупорылые богачи, — в сердцах рычал Сережа, постукивая в невротическом тике ногтями по гладкой крышке рабочего стола, — бесполезные зажравшиеся мрази…       — Ну, это же ваши общие деньги, — осторожно заметил Волков, за что друг гневно на него зыркнул.       — И что? — прищурился тот, а воздух вокруг как будто стал наэлектризованнее, готовый разразиться молниями в любой момент. — Хочешь сказать, ты можешь сравнивать меня с этими тварями?       Видя, что Сергей, несмотря на напускное спокойствие, распаляется все больше и больше, Олег обругал себя за болтливость. И зачем только рот открыл? Смолчал бы — Сережа перебесился и успокоился, а теперь дороги назад уже не было.       — Конечно, нет, — покачал он головой. — Дело же не в этом. Просто ты же тоже, по сути, богач…       — А я скажу тебе, в чем разница! — резко огрызнулся Разумовский, от злобы аж подрываясь на ноги. — В том, что я на свои деньги организовал несколько благотворительных фондов, восстановил наш детдом, и выкупил старое здание на адмиралтейке, чем спас его от сноса! А еще мои сотрудники не пашут в кабале за мизерную зарплату! Ну и конечно, это я разработал «Вместе», которая дает людям хоть какой-то уголок свободы от пронырливых глазок нашего гнилого правительства!       Волков и спорить-то не хотел — он никогда заслуги Сережи под сомнение и не ставил… но было поздно. Тот уже остервенел, будто это лично Олег нанес ему смертельную обиду, обвинил во всех страшных грехах и до кучи не дал благоустроить какой-то детский дом.       — А теперь скажи, — вкрадчиво, но все с такой же яростью, продолжил Разумовский, — я — такая же гнида, которая жирует и купается в роскоши, пока наш город и наша страна утопает в грязи беззакония и несправедливости?       Волков почувствовал острое желание жалобно застонать.       — Серый, я этого и не имел в виду…       — Да каждый из них заслуживает смерти! Каждый и сдохнет — попомни мое слово! — закричал тот, звучно ударив кулаками по столу. — Весь этот город должен утонуть в огне, чтобы возродиться заново, как феникс! Очиститься от всего этого гнилья!       — Серег, угомонись…       Олег, в попытке успокоить, необдуманно подошел к разъяренному другу… и тут же попал под горячую руку: чужая ладонь ударила по щеке с размаха, со всей силы. Его голова, как какой-то нелепый мячик на веревочке, резко дернулась, кожу обожгло огнем. Но в следующий же миг опаленную болью щеку пригладили теплым прикосновением — лицо Волкова мягко поймали в ладони, удерживая крепко, но осторожно. Во взгляде Разумовского застыл такой неописуемый ужас, словно он сам испугался того, что сделал. А вскоре в омуты невыносимо голубых глаз примешалось и горькое чувство вины со стыдом…       — Прости, — прошептал он едва слышно, словно вмиг охрип, — я очень устал…       Олег и не злился, если честно. Накрыл чужие руки своими — и мягко спустил их с лица, лишь для того, чтобы тут же уткнуться в бледные пальцы сухими губами.       — Тогда отдохни, Сереж, — попросил он тихо. — Ты перенервничал.       — Я тебя ударил… — Разумовский несчастно констатировал неприглядный факт, и его глаза вдруг влажно заблестели, словно он был в шаге от того, чтобы расплакаться. Олег успокоил его назидательным «тшшш» и бережными объятиями.       — Ничего страшного, — покачал он головой, чувствуя мелкую дрожь чужого тела в собственных руках, — я знаю, что ты не хотел. Просто сильно расстроился и сорвался. Со всяким может случиться.       Разумовский все же всхлипнул, утыкаясь Олегу лицом в плечо. Уложил ладони на чужие лопатки и вжался так плотно, словно спрятаться хотел от самого себя.       — Со мной так может случиться, что я в итоге пойду и убью кого-нибудь, — глухо пробубнил он куда-то в шею, невольно коснувшись сухими губами чувствительной кожи. Волков поморщился, но не от случайного прикосновения, а от чужих слов.       Дурная шутка. Несмешная. И уж точно ничего общего с реальностью не имеющая. Он тогда не поверил Сереже ни на йоту, неодобрительно подумал: «наводит драму…», и поспешил успокоить страдающего друга осторожной лаской.

❖

      Впрочем, это была не единственная ситуация, когда Разумовский вел себя не совсем так, как от него ожидалось. Тут важно понять: Олег знал его практически всю свою сознательную жизнь — ближе Сережи никогда никого не было, так что он резонно полагал, что фраза «знаю, как облупленного» в отношении лучшего друга, любимого человека и партнера в одном лице — отлично характеризует их степень связи. Конечно, предложения за ним Волков не оканчивал, но вполне успешно мог предугадать, что тот скажет и как себя поведет в определенных ситуациях.       Однако после того, как вернулся из Ливана, временами казалось, что он встречал незнакомца в теле с родным лицом, и «пришельца» Олег не всегда мог понять. Это напрягало, особенно когда всплывало время от времени, и не всегда при особых обстоятельствах.       …В новостях уже который день гремела отвратительная новость — чиновник избил и изнасиловал свою секретаршу, но не понес за это даже малейшего наказания. Популярные ток-шоу собирали звезд отечественной эстрады, каких-то экспертов и зрителей для того, чтобы раз за разом мусолить эту тему и смаковать шокирующие подробности. Самое ужасное крылось в том, что за насильника вступались его коллеги, обвиняя молоденькую девушку в том, что та сама спровоцировала изверга, придя на работу в короткой юбке и, вообще, вымогала деньги за молчание (как будто бы это должно было оправдать его поступок!). В общем, стандартный скандал, в котором якобы была виновата жертва.       Олег что-то где-то слышал, краем глаза видел, но не особо интересовался данным разбирательством, а вот Сережа — наоборот, как-то болезненно пристально следил за всей этой историей — новости постоянно листал в ленте и жаловался помощнице на несправедливость: «Как они могут обвинять жертву?! И это — взрослые мужики, якобы примерные семьянины, которые разрабатывают законы, по которым мы с вами живем!». А потом качал головой и злился, когда Лариса отвечала: «Все, что вы можете сделать со своей стороны, Сергей Александрович, это публично осудить этот поступок. Но я бы не рекомендовала — и так напряженка из-за того, что мы данные пользователей спецслужбам не предоставляем, а уж если чиновника обвиним, может выйти очень серьезный конфликт. Поверьте, вы этого не захотите — много ресурсов и сил уйдет впустую — на борьбу и отмывание доброго имени, а ведь их можно потратить с пользой. В том числе на благотворительность». Только возможность помогать людям и остужала разъярившегося Разумовского, но отнюдь не успокаивала его. Он все также ругался и негодовал, совсем как в студенчестве, когда ему доводилось наблюдать очередной произвол.       Обостренное чувство справедливости никуда не делось даже спустя годы, только вот теперь обличалось в немного иные формы. Олег особенно четко понял это, когда они снова коротали вечер в кабинете Сережи — тот упорно отказывался уезжать домой, и Волкову ничего не оставалось, кроме как заявиться к нему в офис с пакетом домашней еды и бутылкой вина.       Уже который час они, словно старые супруги, проводили на диване: пялились в огромный экран, листая телевизионные каналы, и комментировали всякое. Разумовский полулежал, бесцеремонно закинув ноги на колени друга. Наверняка и полностью бы лег — его развозило от усталости и недосыпа, но все же оставлял верхнюю половину тела в относительно прямом состоянии ради бокала вина в руках.       В какой-то момент в вечерних новостях появился очередной сюжет все по тому же нашумевшему делу. Про то, что чиновника выпустили из-под стражи, а следующим кадром — как издевка — шел крупный план его рябой рожи. Этот козел еще смел зубоскалить в камеру и грозить своей жертве судебными тяжбами и ответным иском.       — Иногда жаль, что таких ублюдков нельзя просто легально устранять, — нахмурился Сергей, скалясь в экран так, будто рассчитывал, что негодяй увидит его недовольство и ужаснется, — и я сейчас не о моратории на смертную казнь. Потому что даже при его снятии, лишать жизни отпетых мерзавцев будут максимально гуманно и безболезненно. А они этого не заслужили. Я говорю об истинном возмездии — страшном и неотвратимом. Дать им пережить всю ту боль, что они принесли остальным, или даже увеличить ее, сделать невыносимой… — он вздохнул, и окончил, масляным взглядом гипнотизируя скользящее по стеклу бокала вино. — Было бы можно, я бы их всех сам линчевал. Максимально болезненным способом: животы бы им вскрывал и глотки наживую скармливал крысам. А изувеченные трупы бы потом сжигал, чтобы мест на кладбищах не занимали. Нечего этим уродам какую-то память оставлять…       В целом, не то чтобы Олег был не согласен с тем, что преступников надо наказывать… просто описание кровавой экзекуции в устах Сережи — самого доброго человека, которого он знал, звучало особенно жутко и неправильно, а на фоне лихорадочного золотого блеска в глазах, так и вовсе прогоняло по спине толпу мурашек.       Волков сказал невпопад:       — У нас однажды мужик сгорел в машине. Такая вонища жуткая стояла, что аж глаза резало.       Сережа перевел на него недоуменный взгляд, будто только заметил чужое присутствие, хотя Олег последние минут двадцать нежно гладил его натуженные ступни, и игнорировать это не вышло бы в любом случае.       — Его тоже подожгли? — вскинул брови Разумовский, отхлебывая напиток.       — Да, но не в наказание. Террористы огнемет где-то раздобыли, устроили засаду, ну и вот, — пожал плечами Волков, раздумывая о необходимости детальных пояснений, — металл хорошо схватился — от первого же залпа. Минуты не прошло, как машина сгорела до основания, и водитель вместе с ней.       — Огнемет? — переспросил Разумовский. Кажется, упоминание оружия заинтересовало его сильнее, чем паршивая участь другого человека.       — Ага. Хрен знает, где достали. Может, реально их янки спонсировали или еще кто. У нас таких крутых игрушек не было, — пожал плечами Олег, опуская часть о том, как они с товарищами закапывали в песке обгоревшего сослуживца… вернее то, что от него осталось. Рассказывать это Сереже не хотелось, да и не стоило.       — Хм, — только и выдал тот, а следом снова приложился к вину. Отпил немного, и, после непродолжительной паузы продолжил, — тогда бы я использовал огнемет. Прямо на живую — чтобы эти мрази мучились… Есть символизм.       — Какой? — отозвался Олег, меланхолично крутя пальцы на чужой ноге.       — Огнем выжигали заразу, — с готовностью пояснил Разумовский, дернув ступней, когда друг намеренно ущипнул его за мизинец — несильно, просто ради реакции, — в средних веках так избавлялись от чумы — жестко и радикально. Оно и верно, с крысами по-другому и нельзя. Только жечь.       Волков хмыкнул. Вести этот разговор дальше не хотелось, так что он перевел тему, боковым зрением заметив, что эфирная картинка сменилась блоком рекламы.       — Может, переключим? Там вроде на ТНТ «Властелин Колец» шел.       Сережа медленно моргнул, а следом, переведя взор с друга на экран, утвердительно кивнул. Снова смочил губы алкоголем, удобнее устраиваясь на подушках.       — Да, давай. Я как раз в той кондиции, чтобы терпеть этих твоих эльфов и гномов.

❖

      Надо заметить, что в своем собственном доме Разумовский был гостем нечастым. Он уже давно сменил небольшие апартаменты в высотной бездушной новостройке на широкую жилплощадь в старом фонде, и даже умудрился облагородить ее так, что на квадратных метрах как-то уживались и лепнина на стенах вкупе с отреставрированной старой мебелью, и современная навороченная плазма в половину гостиной, а также прочие технические штучки. Новую квартиру он покупал с расчетом на двоих: Олег был приятно удивлен собственным кабинетом, просторной кухней и полукруглой лоджией, куда можно было выходить покурить. Только вот сам владелец появлялся в родных стенах редко, да и то — преимущественно в выходные. Ездить домой на неделе не видел смысла — экономил время.       В ту пятницу Сергей тоже вернулся поздно. Как-то умудрился успеть до развода мостов, хотя на часах было уже за полночь, когда он покидал офис, разговаривая с Олегом по телефону. Доехал на такси, не напрягая дежурящую в башне охрану. Вошел в дверь крайне измученной сонной тенью, и Олег, приняв его пальто, отправил друга приводить себя в порядок, а сам озаботился поздним ужином.       — Садись есть, — бросил Волков, закончив накрывать на стол, когда Сережа — уже в домашней одежде и с влажными волосами, показался на пороге кухни. — Я особо ничего не готовил. Греческий салат и котлеты с картошкой. Потом еще чай тебе сделаю.       Разумовский был какой-то странный — словно с луны свалился. Смотрел на Олега этими своими огромными голубыми глазищами, забавно приоткрыв рот, и ничего не говорил. Разрумянился только страшно — что в пору было озаботиться его здоровьем, а потом подошел ближе и так же молча коснулся щеки друга губами.       Олег не сдержал улыбки. Прихватил его руками под бока, несильно сдавливая, и тоже чмокнул куда-то в скулу. А следом практически усадил на стул, пододвинул поближе тарелку с едой, вложил в пальцы вилку, и, бросив: «Приятного аппетита. А я пока постель застелю», — удалился, оставив одного.       Когда вернулся — кухня уже была пуста, а чистые мокрые тарелки лежали стопкой на вафельном полотенце. Сережа нашелся в гостиной — сидел на диване, умещая на коленях ноутбук, и в синем свете экрана казался совсем бледным и худым.       — Ложись, я попозже приду. Кое-что еще проверю, — отозвался он, когда заметил Олега. Тот чужой наказ проигнорировал: уверенно шагнул в комнату, мягко приблизившись к Сереже со спины, и положил ладони на его плечи. Принялся усердно разминать затекшие мышцы, отчего Разумовский не сдержал блаженного стона и, запрокинув голову, уперся затылком в чужой живот.       — Давай ты все-таки отложишь свой ноутбук и немного отдохнешь? — склонившись, соблазнительно прошептал Волков, и невесомо поцеловал мужчину за ухом. — Уже глубокая ночь, хватит на сегодня работы. Я сделаю тебе массаж, а потом мы ляжем спать. Как тебе идея?       — Замечательная, — тихо выдохнул Разумовский с легкой улыбкой, тут же разомлев от ласки.       Многострадальный ноутбук отправился на стол, а они оба — в спальню, где уместились на широкой кровати: Сережа с наслаждением распластался по свежим простыням, еще хранящим цветочный запах кондиционера для белья. Уткнувшись лицом в подушку, балдел от уверенных прикосновений сидящего рядом Олега к своей беззащитно открытой спине. Тот гладил с нажимом по бледной коже, прощупывал ноющие мышцы и разгонял застоявшуюся кровь, отчего по плечам будто пробегали короткие электрические разряды…       И все. Ни намека на что-то большее. В этих движениях не крылось двойного дна — они не призывали к возбуждению, не распаляли желания, не предупреждали о намерении заняться сексом. И отчего-то именно такие моменты Олег резонно считал самыми интимными. Ведь было что-то сакральное в том, что упрямый Сережа наконец-то уступал и отпускал себя, позволяя партнеру решать. Лишних слов не было нужно, как и действий. Они наслаждались обществом друг друга и покоем. Ничего больше не тяготило, и не было никаких проблем, а мир сузился до размеров их спальни.       — Иногда мне кажется, что если бы тебя не было рядом — я бы давно уже с ума сошел, — промурчал Сережа сонно, ощущая, как ловкие пальцы проминают закостеневшие мышцы у основания шеи, — ты просто чудо, Олежек, я так тебя люблю…       Тот фыркнул со смешком, а следом опустил губы во всклокоченную рыжую шевелюру.       — Да ладно, глупости, Сереж. Это ты — потрясающий. И я тебя — тоже…       — Не бросай меня больше, ладно? — попросил тот вдруг удивительно четко, словно и не дремал, а следом потянулся, и, зевнув, пробормотал уже на грани сна и бодрствования. — Я один не вывезу… Обещай, что не уйдешь…       Волков напряженно замер — даже руки перестали скользить по чужой спине. С ответом он так и не нашелся, а друг тем временем мирно соскользнул в сон и сладко засопел, оставив Олега с ноющим чувством вины под сердцем и четким неприятным пониманием — ничего обещать он не мог.

❖

      Для Олега Сережа был глубоким таинственным морем. Неважно, как долго они знали друг друга и сколько всего пережили — всегда находилось что-то новое, отчего проводить время вместе не надоедало. Даже наоборот: тянуло со страшной силой быть рядом и просто трещать о всяком. Впрочем, в своих обсуждениях они редко касались личных серьезных и важных тем. Так и получалось: что-то значимое, как, например, решение Олега заключить новый контракт, становилось известным лишь в последний или критический момент, а Сережа умалчивал свои проблемы, доводя себя до срыва — и только тогда высказывал все накопившееся недовольство.       Однако алкоголь нехило развязывал язык, и это было актуально для обоих, ведь в последнее время Разумовский и Волков на него налегали… Просто стресса было многовато: во «Вместе» накопилось немало проблем, требующих масштабного вмешательства, а еще шло согласование возможных нововведений. Не все они нравились Сереже, и тот не стеснялся говорить об этом инвесторам, что только порождало новые конфликты. Видя это, Олег начинал беспокоиться просто за компанию, ведь понимал, как непросто другу.       …Вот и приходилось расслабляться с бокалом хорошего вина в руках, прикусывая сладким виноградом и изысканным сыром. А в таких обстоятельствах всяких неожиданных разговоров было не избежать. Они, разве что, о вечности еще не рассуждали, используя пример со старой птичкой на звездолете, летающей раз в тысячу лет к огромной горе, чтобы поточить свой клюв, но и это — лишь вопрос времени. Впрочем, в тот раз тема была действительно внезапной и даже шокирующей.       Тогда Олег и Сережа привычно проводили время в кабинете, уже давно перепрофилировавшегося в своеобразное жилое помещение. Рабочий день уже был окончен: большинство сотрудников разошлись по домам, на этажах не горел свет, а за окном на иссиня-черном небосводе, еще слегка подсвеченным красным у горизонта, белела невзрачным пятном молодая луна.       Мужчины расползлись по кабинету: диван занял Сергей, вольготно закинув ноги на низенький столик, а Олег — неожиданно даже для себя, располагался за рабочим столом своего друга. Листал на его ноутбуке каталог кино, выбирая то, которым можно было скрасить вечер, прежде чем отправиться на боковую. Не очень успешно — яркие постеры сменяли друг друга, но ни с чем не хотелось ознакомится…       Так они и сидели в тишине, разбавляемой лишь треском колесика мыши и видео камина, которое занимало большой экран в режиме ожидания, пока Сергей в какой-то момент просто не кивнул сам себе (Олег ему до этого ничего не говорил) и не пригубил чуть из бокала, задумчиво выдав:       — Все же надо заморозить немного спермы…       — Что? — Волков тут же удивленно вскинулся, забывая о фильмах. Поначалу подумал, что ослышался и воображение сыграло глупую шутку… но нет. Разумовский смотрел прямо, с нахальной усмешкой на тонких губах, и во всем его образе не читалось и толики смятения.       — Ну, на всякий случай, — пояснил он, пожав плечами. — Глядишь, доживем до того возраста, когда захочется детей. Нескоро, конечно, но мало ли разрешат в России однополые семьи? И вот ты попросишь у меня ребенка, а я тебе такой: «не могу, Олежек, у меня уже не встает». А тут вдруг «бах!» — лезем в морозилку, а в закромах еще немного биоматериала осталось — можно вынашивать потомка.       Олег с трудом мог представить, что в их стране разрешат подобные браки, и уж тем более позволят двум влюбленным друг в друга мужчинам выращивать детей. А еще сильно сомневался, что даже если бы все это каким-то чудом оказалось осуществимым, они бы справились с такой задачей. Оба — детдомовские, без качественного примера в виде родительских фигур. Хотя, у Сережи, вроде, отец с матерью были нормальными… но что он особо мог помнить об их воспитании? Судьба их разлучила слишком рано. У Волкова же воспоминания о детстве с отцом были преимущественно неприятными — тот пил, орал и мог ударить. Становиться таким же Олег не хотел. А о матери можно было и не вспоминать — типичная кукушка, не способная взять на себя ответственность.       Олег улыбнулся неловко, словно защищаясь от этих мыслей, и, покачав головой, отшутился:       — Тебе, правда, лучше притормозить с алкоголем…       — Да ладно, я же шучу, — фыркнул Разумовский, отмахнувшись — ты же не думаешь всерьез, что мы доживем до такой старости?       — Не думаю, — легко ответил Олег, то ли в шутку, то ли нет, и добавил, — но ребенка с тобой я бы хотел.       Сережа вмиг смутился — его выдали покрасневшие кончики ушей, да и сам он весь как-то стал ужиматься: кокетливо пересел, стрельнул красивыми глазами из-под челки, и неловко рассмеялся. Вроде и отрицал… а с какой же неохотой в голосе!       — Да ты только нас представь: два вредных деда… и ребенок. Бедное невинное создание.       Волков на очевидную провокацию не купился: почувствовал, что на свои слова Сережа вовсе не хотел услышать подтверждение: «да, ты чертовски прав, вышло бы нелепо». И хорошо, потому что он бы его и не предоставил.       — Уверен, было бы прекрасно, — выдохнул Олег мечтательно, визуализируя эту картину. Вот Серый — с первыми седыми волосками в поблекшей рыжине и аккуратными морщинками на лице; Вот он сам — уже не такой красавчик: с обрисовавшимся под майкой пузом, и в черных квадратных очках на постаревшем лице — он помнил, у отца были такие, и в детстве искренне верил, что и у него они будут. У ребенка в этой фантазии лица не было и каких-то отличительных черт — тоже. Просто фигурка без пола, характера и возраста.       — Ну, тогда можно организовать, — вдруг тихо и очень серьезно сказал Сережа, вырывая Волкова из задумчивости, — если хочешь ребенка — возьмем из нашего детдома. Там Анна Алексеевна сейчас всем заведует, она доверит. Оформить на двоих сразу не получится, по понятным причинам, но можно на меня, и…       — Серый, ты перепил, — криво усмехнувшись, перебил Олег, маскируя совсем иррациональный страх, пробежавший по плечам мурашками — такой, наверное, испытывают молодые парни, когда их девушка говорит, что понесла, — мы ж гипотетически рассуждаем, не всерьез. Какие дети? О себе бы позаботиться, а ты предлагаешь такую ответственность на плечи взваливать.       Разумовского как отрезало — он замолчал мгновенно. Потупился, поджав губы, наверняка, чувствуя себя очень неловко, и Волкову стало совестно за свои слова — они могли бы звучать и помягче, хотя смысла он бы не менял… Когда Олег уже был готов сказать хоть что-нибудь, дабы сменить тему, Сережа вдруг выпрямился. Взор его поменялся — из пристыженного и растерянного стал просто очень спокойным и даже отстраненным — словно тот в себя заглядывал, а не буравил взглядом видео с камином.       — Ты смеяться, наверное, будешь, но я думал об этом, — признался он тихо и медленно поболтал бокал в руке, размазывая красную жидкость по тонким прозрачным стенкам, — раньше, еще когда ты на службу засобирался. У нас в параллельной группе была беременная студентка. На пары ходила, но вместо учебы трещала с подружками, и все рассуждала, что ребенок — это отличный якорь, что им можно привязать к себе понравившегося парня. Рассказывала, что запала на ветреного паренька, и быстро поняла, что он ее поматросит — и бросит. Тогда решила забеременеть, ведь с ребенком разрыва уже, вроде, не получится. Хвасталась еще, что их родители встретились и договорились о свадьбе. Что он теперь хочет-не хочет — а все равно на ней женится из-за ребенка. Я слушал тогда, и думал: жаль, что я не девчонка. Залетел бы от тебя, и все — ни в какую армию ты бы не ушел, и в Ливан этот злосчастный не уехал бы.       Он вздохнул, как-то влажно, словно плакать собрался, и Олег предостерег, прекрасно зная его состояния подшофе.       — Серый…       — А потом подумал, что не обязательно же рожать, — наконец-то Разумовский повернулся к нему, на его лице тлела какая-то неуютная горькая эмоция. — Что вот усыновим мы кого-нибудь, и ты больше не уйдешь … А потом вдруг вспомнил, кто мы такие, — окончил он уже без воодушевления. — Что я живу работой и бываю очень невнимателен к окружающим, что ты с войны своей, наверняка, привез букет сопутствующих психических заболеваний, и понял, что только хуже сделаем. Маленькому человеку жизнь загубим.       — Сереж…       — Да и кто, вообще, захочет иметь семью с кем-то вроде меня?       — Хватит глупости городить, — строго отрезал Олег, повысив голос. — С кем мне еще создавать семью, если не с тобой? Я никакие варианты больше не рассматриваю. Просто ты как-то несвоевременно этим вопросом озаботился. Мы оба пока что слишком молоды и не готовы к такой ответственности. Но дальше — кто знает? Я не собираюсь носиться по горам с автоматом. И, скорее всего, однажды захочу остепениться, да и тебе тоже понадобится кто-нибудь, кому бы ты свои миллионы оставил. Сейчас нечего загадывать, но в будущем, возможно, еще придем к этому разговору… и серьезнее, а не под вино.       Сережа вдруг улыбнулся — слабо, лишь чуть поднимая уголки губ, но это уже было потепление.       — Ты правда думаешь, что для нас такое возможно? Обычное счастье?       — У нас с тобой никогда ничего обычного не было, Сереж, и не будет, — признал Олег и вдруг поднялся с места — подошел к дивану, усаживаясь рядом под внимательным взглядом Сергея. Взял его свободную руку в свою, и потянулся вперед — поцеловал в кончик носа, так глупо и невинно… но это был именно тот жест, который нашел ключик к чужой душе и позволил ее обладателю выйти из странного напряженного оцепеневшего состояния. Олег продолжил, заглядывая в голубые глаза с искренней нежностью:       — …Но за это я тебя и люблю. С тобой скучать не приходится. У нас будет даже лучше, чем у остальных.       Разумовский уже привычно усмехнулся и вдруг подсунул между ними свой бокал с вином, вынуждая Олега чуть отстраниться.       — Звучит как тост.       Волков насторожился, но улыбаться не прекратил. Лишь мягко упрекнул, вскидывая бровь:       — А не многовато вина для одного вечера?       — Обижаешь, Волче, — покачал головой тот, — я только начал.

❖

      Полным ходом шла масштабная подготовка к серьезному обновлению — без лишних слов, самому важному в этом году. Во «Вместе» планировалось ввести несколько ключевых сервисов, связанных с доставкой и почтой, а все это требовало много сил и времени.       Сережа зарывался в делах — все чаще был отрешенным, и нередко оставался ночевать прямо в офисе. Из-за этого Олег, находящийся на квартире, чтобы не мешаться, был вынужден засыпать в гордом одиночестве. Это рождало в груди тоску — они вроде и были вместе, вроде рядом, а друг друга практически не видели. Отдающийся теплом в груди Санкт-Петербург начал напоминать Ливан этой своей прохладой в отношениях и недостигаемостью Сережи.       В какой-то момент Волкову надоело это вынужденное одиночество, и он решил действовать. К тому же, в последний раз на полноценном свидании они были очень давно, и надо было нагонять… впрочем, понимал — момент не очень удачный: Сережа полноценно расслабиться себе не позволит, пока дамокловым мечом над головой нависает проект, так что о полноценном отдыхе где-нибудь загородом в снятом коттедже на тур-базе можно было и не мечтать (хотя Олег и вздыхал с тоской, листая красочную интернет-страничку), да даже банальный ужин при свечах или прогулка по парку становилась проблемой, потому что Сережа работал практически круглосуточно, давая себе перерыв лишь на еду и сон. Так что вполне логично, что с этой стороны Волков к нему и решил подобраться.       В один из дней он лично выцепил Серого по рабочему телефону — миновал пытливую Марго на автоответчике, и пригласил того пообедать и провести хоть немного времени вместе, пусть и не наедине. Разумовский в восторге не был — но от него и не ожидалось. Пометался немного, помычал в трубку, и после недолгой внутренней борьбы согласился уделить родному человеку время своего обеда.       Через час Олег подъехал за ним на машине прямо к офису. Сережа выпорхнул из широких стеклянных дверей, старательно игнорируя обращенные на него взгляды зевак, и едва ли не трусцой добежал до пассажирской двери. Распахнув ее, юрко нырнул в салон, и сразу же предупредил:       — Олег, у меня только час, потом совещание.       — Нам хватит, — успокоил тот, и вдавил газ в пол.       Конечно, по пробкам тащить главу «Вместе» куда-то далеко от его детища Волков не собирался — приличная кофейня нашлась всего лишь в десяти минутах езды, и представляла собой аккуратное двухэтажное здание с открытой верандой на верхнем этаже. Олег по таким местам обычно не ходил, но по случаю поинтересовался и поискал по отзывам в интернете. Нашел. Это был не набивший уже оскомину Старбакс с работягами-фрилансерами на каждом углу, и не крохотные сетевые кофейни, куда обожали набиваться школьники. Скорее, спокойное уютное маленькое заведение с незамысловатым меню, состоявшим из десертов и кофе.       Они зашли в помещение, где витал удивительно приятный запах жареных кофейных зерен и молочной пены. В зале практически не было посетителей — лишь пара заблудших пташек сидела по углам, поглощенная неживым светом своих ноутбуков. Мужчины тут же проследовали к торговой зоне: Олег — прямо к кассе с улыбчивой молодой девочкой, а Сережа застрял на подходе — у красочно украшенной витрины с холодными десертами.       Заказать два кофе — по стандарту, известному еще со времен студенчества: Сереже капучино с ванильным сиропом, а себе большой стакан американо — не составило труда. Бариста с готовностью сформировала заказ и тут же предложила отведать вкусные бисквиты и пончики, рядом с которыми все еще крутился Серый, абсолютно безразличный ко всему остальному.       — Ну, что хочешь? — спросил Олег, приблизившись к другу за пару шагов, тот неопределенно пожал плечами, и его можно было понять: от такого разнообразия цветной глазури, крема и кондитерской обсыпки действительно разбегались глаза.       — Выбери мне сам, — в итоге попросил он, и Олег мог это понять: когда и так все постоянно решаешь, хочется отпустить себя хотя бы в такой мелочи и положиться на кого-то другого. Что ж, он постарается не разочаровать.       Волков пробежал взглядом по десертам, задней мыслью осознавая, что не выбирал бы никакой — лучше бы сам приготовил. Но в данный миг это было невозможно, поэтому он решил выбрать меньшее из всех зол. Сразу же отпали слишком яркие и кремовые пирожные — чересчур химозные. Эклеры не выглядели свежими… И тут его взгляд упал на разрезанный квадратами полосатый пирог. В голове вспыхнул далекий образ из практически позабытой части детства — когда отец еще окончательно не спился, и у них на столе время от времени появлялась такая выпечка — пожилая сердобольная соседка приносила, жалела их обоих…       — Катламу с маком будешь? — спросил он, по ценнику наконец-то узнав, как правильно назывался тот десерт.       — Мак в зубах застрянет, а мне сегодня еще надо долго и красиво улыбаться, — несчастно вздохнул Сережа, однако глаза его голодно заблестели, — хотя выглядит ничего, вкусно…       — Я тебе жвачку дам, — нашел решение Олег и сделал заказ. Себе тоже взял, поддавшись странной ностальгии, хотя и не планировал изначально.       — С вас две тысячи сорок рублей, — улыбнулась девушка, и Серый тут же потянулся в карман за банковской карточкой, но Волков остановил.       — Я заплачу.       — Да ладно, мне не сложно, — отмахнулся тот, все-таки выуживая из дорогого кожаного бумажника блестящий прямоугольник.       — Не надо. Это я пригласил, дай хоть угостить тебя, — настоял Олег, и так быстро приложив свою карту к терминалу, словно боялся, что Разумовский его опередит. Послышался утвердительный писк, и Волков продолжил с небольшим укором. — А то вообще смешно выйдет, если я за твой же счет на свидание тебя повел… И так уже меня в содержанку превратил, Серый.       Тот замер, нахмурился как-то странно, но ничего не сказал. Олег тем временем успел ввести пин-код — день и месяц рождения Сережи — а следом принял десерты из рук бариста. Сережа чуть погодя забрал кофе, и они вместе заняли свободный столик у панорамного окна с красивым видом на улицу.       Завязавшийся было разговор снова незаметно утек в сторону работы. Сережа совсем не позволял себе расслабляться, и Олег после пары попыток увести диалог на что-то отвлеченное, понял, что смысла пытаться соскочить с привычной темы — нет. Лишь хмыкнул, слушая о том, насколько инвесторы не образованы в вопросах информационной грамотности, параллельно пробуя пирог. И вот же… катлама в его детстве была вкуснее. Надо попробовать сделать самому.       …Импровизированное свидание в итоге завершилось как-то неприлично быстро: успели лишь допить кофе, как Марго любезно напомнила о скорой деловой встрече уведомлением на смартфоне, и они оба были вынуждены покинуть кафешку, напоследок оставив персоналу щедрые чаевые. Черный внедорожник быстро и с ветерком домчал их до парадного входа небоскреба «Вместе». Олег притормозил практически у ступеней, а Сережа тут же засобирался, выпутываясь из ремня безопасности. Но, несмотря на общую спешку, вдруг замер прямо перед тем, как открыть пассажирскую дверь.       Повернулся к Олегу, зардевшись, и произнес на выдохе, глядя прямо в глаза:       — Спасибо большое за сегодня и… пригласи меня еще, ладно? И угости чем-нибудь, если захочешь…       Просьба была странной. В смысле — конечно! Разве не очевидно, что Олег не раз захочет накормить Сережу чем-нибудь вкусным и, несомненно, еще пригласит его на свидание? Да и сам угощенье организовать не прочь! Они же были вместе, и в ухаживании за партнером не было ничего необычного, поэтому слова и вызвали у Волкова небольшое недоумение. Тем не менее, он ничего не сказал и серьезно утвердительно кивнул.       Разумовский тепло, и словно виновато, улыбнулся, а следом, мельком огляделся по сторонам, и, не заметив в окнах машины совсем уж откровенно любопытных глаз, стремительно приблизился и коротко клюнул Олега губами в уголок рта. Тот удивленно моргнул.       От Сережи очень вкусно пахло кофе и клубничной жвачкой.       — Ну, я пошел. Увидимся вечером, — оповестил Разумовский и быстро выпорхнул наружу, тут же трусцой посеменив по плоским ступеням башни к главному входу. Олег провожал его взглядом, ощущая как непередаваемо приятно печет в груди знакомое чувство…

❖

      Свидание — так свидание. Олег резонно считал, что это не всегда должна быть встреча в дорогом кафе или посиделки на смотровой площадке у воды. Иногда обычные бытовые дела тоже могли стать неплохим свиданием. И так уж вышло, что Сережа в последние несколько лет совсем не ходил в магазины — в башню постоянно прибегали курьеры, доставляющие все, начиная от каких-то технических штучек и заканчивая продуктами питания. И, конечно, это было по-своему удобно… но в этом как-то не было души. Поэтому в один из вечеров Олег потащил не очень воодушевленного Сережу в обычный универсам с приставкой гипер-, а перед этим предложил: «Давай сами купим продукты и сами приготовим ужин. Я подсмотрел пару неплохих рецептов».       Разумовский тогда пошленько ухмыльнулся:       — Чур, тогда после ужина я съем тебя.       И Олег кивнул так же игриво:       — А ты думаешь, я бы оставил тебя без десерта?       Идея-то была неплохая, но чтобы ее осуществить, пришлось надеть на приметные рыжие волосы Сережи старую Олегову кепку и закрыть лицо широкими очками с полупрозрачными фиолетовыми линзами. Сережа теперь был знаменит, и его лицо все-таки начали узнавать на улице. Он признавался, что ему было приятно… поначалу. А потом невозможность спокойно погулять начала угнетать. В том числе по этой причине курьеры наизусть знали нужный адрес, а он сам прекратил часто «выходить в мир». Но такой маскарад был даже забавен, потому что Сережа выглядел умилительно по-дурацки в тонком кардигане от Брунелло Кучинелли и в старой выцветшей кепке с рынка на голове.       Они гуляли по торговому залу «Перекрестка», постепенно пополняя тележку разными продуктами. Наполнялась она небыстро, в основном потому, что Волков сразу же попросил друга не нагромождать пространство коробками с сухими завтраками, чипсами и банками с газировкой.       «У тебя все это добро на работе есть — в вендинговом автомате. Давай хоть дома будем питаться здоровой пищей, » — сказал Олег и Сережа, насупившись вроде поначалу, принял эти условия. Пожал плечами и начал выбирать то, что им было нужно для романтического вечера…       В какой-то момент Олег с чистой совестью отправил его за грейпфрутом для салата, а сам остался торчать у прилавка с сырами, придирчиво осматривая небольшую «таблеточку» камамбера… Однако фокус его внимания сместился, когда он спиной почувствовал чужой взгляд. Даже успел напрячься… как вдруг услышал знакомый голос.       — О-о, Волчара! — его по-дружески хлопнули по плечу знакомой тяжелой рукой. Олег резко повернулся и увидел слегка заросшее лицо Савелия — тот улыбался во все зубы, и был так рад его видеть, что аж глаза светились, и это чувство было взаимно. — А я все думаю, ты — не ты! Похорошел-то как на гражданке!       — Могу сказать о тебе то же самое, — рассмеялся Волков и коротко обнял старого товарища одной рукой, прихлопнув по спине, — какими судьбами?       Тот пожал печами.       — Да так, нарисовалось тут… одно семейное дельце. Опять сеструха моя хуйней какой-то мается. С иглы вроде слезла, а шило в жопе жить спокойно не дает — влезла опять в какой-то криминал. Пришел ей жрачки прикупить, а то в холодильнике мышь повесилась. А ты что здесь, на романтик закупаешься? — Савелий бесцеремонно заглянул в чужую тележку, и собравшийся там набор был весьма красноречив: итальянская мясная нарезка, вино, коробка пастилы и во всем этом великолепии — согревающий интимный гель, стыдливо прикрытый сверху двумя плитками горького шоколада, — влюбленный волк уже не хищник, да?       — Да ну, с чего бы, — вскинул брови Олег с усмешкой. Это была их стандартная манера общения — и он в тот миг вдруг осознал, что сильно по ней скучал. Сава был как глоток… не свежего воздуха, нет. Он был как запах пороха и пыли на фоне приторного аромата от какого-нибудь именитого парфюмера — бил в нос и будоражил рецепторы, вынуждая тело готовиться к атаке, а мозг входить в адреналиновую эйфорию. Призрак прошлого, которого до безумия было радостно видеть.       — Да ладно, весь вон лоснишься аж, пушистый! Прям так и хочется тебя выдернуть из этой сладкой жизни… И, кстати об этом, — Савелий доверчиво прильнул, убавил громкость голоса, и вкрадчиво посвятил. — Тут еще один контракт нарисовался, Волк. Почти там же, где в прошлый раз — в соседней с Ливаном Сирии. Интересно?       Олег почти ненавидел себя за то, что да — интересно. Где-то тут между торговых рядов ходил Сережа, которому этот разговор мог бы разбить сердце… но ему все равно любопытно. Это было странное мальчишеское незрелое чувство — как когда они в приюте с Разумовским принимали решение сбежать после уроков в город, или снова зажаться в углу, пока никто не видит… Это пьянящее ощущение свободы, сиюминутное желание нашкодить. Только теперь в роли своеобразного «жандарма» были не учителя и воспитатели, а сам Сережа. И перед ним за это было чудовищно стыдно… и, тем не менее, Олег спросил.       — А условия? — свой голос показался чужим. Быстрым, дрожащим от возбуждения. Но нужно было узнать, пока не застукали, пока не поймали… знакомая доза адреналина только раззадоривала.       — Удобные, — довольно усмехнулся Савелий, — минималка на полгода, а дальше как пойдет. Со сроками вообще сказка — можешь сам выбрать. При этом все вполне официально. Кстати, суммы должны выходить больше, чем те, что нам платили в Ливане. Но и, соразмерно, обстановка там пожестче. Из наших, кстати, кто-то вроде собирался. Мне вообще командир форму выслал, и распространить сказал по возможности. Вот, распространяю!       Он засмеялся, и Волков невольно поддержал его. Возможность выбирать срок службы — просто сказка. Теоретически, он мог съездить ненадолго — туда-сюда и обратно. Серый бы даже не заметил, даже соскучиться бы не успел!.. Нет, нельзя. Эта Ливанская разлука и так далась им непросто, и Олег не был уверен, что сейчас подходящее время для проверки отношений…       — Так что? — заискивающе поинтересовался сослуживец, хотя наверняка заметил, как поменялось выражение лица собеседника с радостного на напряженное.       — Не знаю, — честно ответил Волков уже без былого воодушевления. — Это все так внезапно, мне надо подумать…       — Понимаю, — покладисто кивнул Савелий, — тот, кому ты этот набор Ромео несешь, явно не обрадуется.       — Это-то тут при чем?       — При том, — пожал плечами сослуживец, и продолжил со вздохом. — Мне сестра всю плешь проела, как узнала, что я опять поеду. Она всегда была против моего выбора профессии. Иногда мне кажется, что и ширяться начала чисто от злости — мол, глянь, до чего себя довела, и это ты виноват! Но ты же сам понимаешь, Олег… контракты, служба — это все такая забористая хуйня, страшнее наркотиков. Раз побываешь во всем этом дерьме, и обратно тянет, как магнитом. Самому тошно — и от себя и от гражданки и от того, что близких заставляешь волноваться… а туда приедешь — тошно вдвойне, и, тем не менее, все равно возвращаешься каждый раз. Тянет. Потому что только там чувствуешь себя по-настоящему живым.       Звучало страшно… и так правдиво. Действительно, в последнее время как-то не хватало адреналина, отчего все казалось немного пресным. Конечно, Сережа скрашивал будни, и Олег его безумно любил… но это не умаляло недостатка драйва, азарта, безумства.       …А тут нарисовалась возможность получить все это. Причем, лишь за полгода. Срок маленький — не так страшно расставаться. Да и Серый, наверняка, поймет и примет в очередной раз…       Волков было открыл рот, чувствуя как из груди рвется утвердительное «я еду», но весь его порыв смял неуверенный тихий голос за спиной — растерянный, недоуменный, настороженный.       — Олег?.. — позвал Разумовский тихо, чем привлек внимание обоих мужчин. Савелий не мог не узнать в этом незнакомце того рыжеволосого юношу со старой фотографии — и мимолетно промелькнувшая в его глазах эмоция только подтвердила это — узнал. Олег напрягся, невольно прикрыв Сережу своим плечом. На это переминание Сава лишь беззлобно ухмыльнулся, и тут же закачал головой: — Ладно, Волк. Мешать не собираюсь, но все же обмозгуй мое предложение хорошенько, — и хлопнув товарища по плечу, не убрав ладони, чуть потянул того на себя, говоря едва ли не на ухо. — Если что — знаешь, как со мной связаться. Бывай, брат.       Олег серьезно кивнул. Хлопнул его в ответ по предплечью.       — Бывай.        И Савелий, наконец-то отстал — отодвинулся и пошел дальше. Лишь поравнявшись с Сережей, взглянул на него, не удержав лукавой ухмылки:       — Здрасьте.       — Здравствуйте, — растерянно отозвался тот, выдерживая чужой насмешливый взгляд, а следом, когда незнакомец ушел на десяток шагов вперед, обернулся к Олегу, — кто это был?       — Да так, сослуживец.       Сережа насторожился — весь как-то подобрался, словно мангуст, обнаруживший у своей норы гадкую змею.       — О чем говорили? — прищурился хищно и спросил таким требовательным тоном, что если бы Волков знал его недостаточно хорошо, подумал бы, что тот приревновал. Но ведь смысла ревновать не было — это несусветная глупость и пустая трата времени.       …Тем не менее, на миг внутри что-то дрогнуло так, словно у него действительно была за плечами какая-то интрижка. Взор Сережи обжигал, неприятно давил плечи.       — Да о ерунде всякой… — отмахнулся Олег в итоге, и тут же спросил, переведя тему, — ты выбрал грейпфрут?       Сережа моргнул, словно сбрасывая с себя оцепенение, и удивленно опустил глаза на зажатый в ладонях круглый фрукт, будто только сейчас вспомнил, что все это время держал его в руках. Виновато отозвался:       — Только один. Они там все какие-то не очень…       — Пошли тогда вместе посмотрим, — предложил Олег, и, подойдя, забрал цитрус, пощупал придирчиво. — Для салата нужен спелый.       А следом толкнул скрежещущую тачку по затертому кафельному полу, отправившись в сторону отдела со свежими фруктами и уже не заметил, как Сережа за его спиной обернулся Савелию вслед, и то, какой неприязнью и злостью наполнились голубые глаза, непривычно блестящие золотом.

❖

      После той встречи в магазине мысль об очередном контракте превратилась в идею-фикс. Олег с ужасом осознал: со страшной силой потянуло обратно — к громким взрывам, рокоту автоматных очередей, перманентной опасности и адреналиновой эйфории. Организм пресытился размеренной ленивой жизнью на гражданке — тело требовало невыносимых нагрузок, а мозги — изнуряющей работы, направленной лишь на то, чтобы выжить. Не хватало драйва, какого-то смысла… И постоянная занятость Сережи только подливала масла в огонь.       Очень кстати в один из дней на электронную почту пришло письмецо от Савелия. Тот писал, что не настаивал на сиюминутном решении, а лишь робко интересовался — надумал ли Олег? А еще форму для заполнения выслал как бы между прочим: «ни к чему не призываю, но если будет желание…»       Желание было, как и предчувствие очередного скандала на этой почве. Но все же… Волков считал, что имел право поступать так, как считает нужным. К тому же, Сереже в последнее время было совсем не до него — тот занимался своим бизнесом, решал какие-то вопросы… Так что плохого в том, что и ему захотелось быть полезным, а не штаны просиживать?       Уверенность в собственной правоте подогревала изнутри — Олег убеждал себя, что не делает ничего плохого, за что ему должно бы было быть стыдно. Он — взрослый состоятельный мужчина со своей головой на плечах, и Сережа это понимает, а значит, примет чужое решение, даже если оно ему не понравится. Да и вообще, у него самого — все в соку. Олег хотел также, только на своем поприще. Он хотел на войну.       Все важные решения принимались быстро. А потому, пару суток провисевшее прочитанным сообщение Савы нашло ответ: «собираюсь». Олег заполнил форму, собрал за короткое время все необходимые документы и отправил запрос в Министерство обороны. Вот так, просто — оказывается, лишь клик мышки отделял его от песочных барханов и терпкого запаха крови. Тогда он еще не знал, как круто впоследствии это короткое действие изменит всю его жизнь…       Подтверждение не заставило себя долго ждать. Уже через неделю пришли необходимые бумаги, а Олег подписал контракт. Сережа, полностью зарывшийся в трудовые будни, даже не заметил перемен.       Сборы проходили быстро. Во многом помогло то, что данные уже находились в базе, так что Волкова ждали в рядах солдат с распростертыми объятиями. Он понемногу паковал сумки, от греха подальше запрятывая их в глубине личного шкафа. Ожидал со дня на день судьбоносного звонка-отмашки, морально готовился к неизбежному…       Откладывать разговор было нельзя. И Олег серьезно к этому подошел — ему даже удалось убедить Разумовского приехать домой посреди рабочих дней, чтобы за ужином — в спокойной обстановке, поведать ему о принятом решении.       Он долго прокручивал предстоящую беседу у себя в голове. То мысленно оправдывался: «Не сердись, Сереж… меня позвали, понимаешь?», то дерзил: «Не всем повезло с профессией так же, как и тебе! Служба — тоже работа и ее должен кто-то делать», то подходил к вопросу серьезно: «Послушай, для меня это очень важно, и я бы хотел, чтобы ты меня поддержал», то, наоборот, превращал все в нелепый фарс: «Сережка, спасибо за все, но я сваливаю. Не ссы, надолго, возможно даже вернусь живым!». Но что бы воображаемый Олег не говорил воображаемому Сереже, реакция последнего оставалась сугубо негативной. На подкорке сознания Волков уже смирился, что придется пережить очередной приступ обиды и скандал. Но ничего, расставания никогда не давались им просто… Да и в итоге Разумовский лишь подуется немного и отойдет — как и всегда. В конце концов, на стороне Олега аргументов тоже было предостаточно, чтобы убедить друга в необходимости временной разлуки.       План разрушился в тот же миг, когда Сережа возник на пороге дома и напомнил собой выжатый лимон. Уставший в край, он с трудом стянул с себя обувь, тут же забросив ее куда-то в угол. Направился прямиком в ванную, а выйдя оттуда с мокрым лицом, сразу упал ничком на широкий диван. Олег предложил ему ужин, и тот даже согласился… а следующие двадцать минут клевал носом в тарелку, с трудом впихивая в себя еду. Закончив, тут же отправился обратно — лежать.       Момент для разговора был упущен, но иного могло и не представиться. Волков решился: пан или пропал. Взял себя в руки, собрал в кулак все мужество, и начал:       — Сер…       — Умоляю, Олег, я чертовски устал, — оборвал тот моментально, глухо бухтя в подушку. — Что бы там у тебя ни было — пусть это подождет до завтра, ладно?       Что ж, это кардинально сбило настрой. Волков сначала замялся, потом смутился, а следом сдался. Со вздохом присел рядышком. Положил ладонь на чужую спину, нежно погладив напряженные мышцы.       — Сделать тебе массаж? Или, может, заварить чай?..       — Просто дай мне поспать, Волче, — голос прозвучал чуть раздраженно, но следом Сережа виновато добавил, сглаживая, — спасибо за все, правда… Но ни на что сил нет, даже на тебя.       — Все хорошо, — улыбнулся тот, и кончиками пальцев переполз повыше — смахнул с лица Сережи растрепанную рыжую прядь. Тот шумно втянул воздух носом и прикрыл глаза… и уже через пару секунд задышал глубже, провалившись в сон. Олег поборол желание его поцеловать, потому что боялся разбудить. Вместо этого накинул сверху плед, и тихо вышел из комнаты. Как раз вовремя, потому что сразу после этого телефон в его кармане пиликнул сигналом о входящем сообщении.       На экране высветился почтовый конвертик с лаконичным: «Сава», а текст СМС заставил сердце в груди затрепыхаться с учащенным ритмом практически в горле: «Волк, проверь почту. Все готово. Вылетаем через три дня. Заканчивай все дела, труба зовет!»

❖

      На следующий день Олег сам приехал в офис «Вместе», решив не дожидаться вечера и уж тем более не заставлять друга тащиться домой через половину Питера на ночь глядя. Поймать Сережу оказалось просто — тот как всегда был занят работой: сидел за своим широким столом, ожесточенно лупил по клавишам ноутбука и по громкой связи раздавал приказы Ларисе и Марго.       Таким его и обнаружил Олег, когда неслышно прошел в кабинет. Залюбовался невольно, ощущая как в сердце искрит легкая грусть… В последнее время они жили словно и не вместе, а каким-то невнятным гостевым браком — пересекались изредка, а когда и удавалось — то проводили вместе совсем немного времени. Из-за этого, или нет, но Олег снова очень остро почувствовал себя бесполезным — словно он куковал на пыльной обочине, пока шоссе жизни уносило Сережу все дальше и дальше… Складывалось ощущение, что тот меняется, взрослеет, обрастает связями, средствами и властью. А Олег на его фоне — все тот же: по-щенячьи преданный, простой, и не совсем такой, какого Сережа заслуживает…       Разумовский не сразу заметил неприметного гостя в своем кабинете — лишь когда оторвал внимательный взгляд от экрана ноутбука.       — О, привет, — тут же растекся в искренней сияющей улыбке, будто бы расцвел от чужого присутствия, и это не могло не послать в сердце Олега ответные импульсы радости, — погоди чуть-чуть, Олеж, я сейчас закончу. Еще одна встреча через полтора часа, и на сегодня я свободен, можем съездить поужинать куда-нибудь.       Волков кивнул и приблизился. Зашел за спину, и погладил мужчину по напряженным плечам, следя поверх рыжей макушки, как тот сохраняет большой текстовый файл, как код на черном фоне мелькает и исчезает, как сворачивается окошко с какой-то схемой. Захлопнув девайс, Сережа поднялся на ноги, и Олег откатил офисный стул подальше, чтобы встать к нему вплотную, по-домашнему сложив руки в замок на чужом животе. Разумовский и ухом не повел, продолжая собирать в стопку какие-то бумаги… И осекается лишь когда, почувствовал на шее знакомые губы.       Волков едва-едва прихватил зубами бьющуюся жилку, а следом, широко и влажно лизнув, мягко поцеловал, не оставив на белой коже следов.       …В этот раз он тоже выбрал момент. Намеренно склонял Сережу к ласкам прямо в кабинете — приставал, отвлекал от дел. Поглаживал по животу, талии и бедрам. Прижимался, нашептывая на ухо милые глупости. В какой-то момент Сережа не выдержал напора, и ожидаемо капитулировал.       — Ну чего ты, Олежа? — развернувшись в чужих руках, ласково спросил он, вплетая тонкие пальцы в густую черную шевелюру.       — Соскучился, — проурчал тот, словно прирученный зверь. Посмотрел прямо Сереже в глаза и облегченно выдохнул, не найдя там крупинок шального золотого блеска. Разумовский же виновато улыбнулся, покрылся румянцем от такого пристального внимания.       — Прости, забегался совсем… времени ни на что нет. Может, подождем до вечера?..       — Не-а, — игриво помотал головой Олег и снова перешел в наступление: поцеловал нежно, но настойчиво, лаская чужой рот языком. Конечно, если бы Сережа был реально занят, он бы не рискнул отвлекать — не стал бы заставлять выбирать между собой и работой… Но сейчас видел, что тот интересуется лишь для проформы, да и им обоим не помешало бы расслабиться. Много всего накопилось за эти дни.       Они долго миловались в полуденной тишине: скользили губами по лицам друг друга, гладили прикосновениями, смешивали дыхание воедино, растапливая между собой долгожданную горячую нежность. Очень скоро стало невыносимо душно, а ноги начали дрожать от переизбытка чувств и желания. Тогда Олег приподнял Сережу на руках и усадил его прямо на рабочий стол, мягко освобождая от одежды — обязательно с обожанием целуя открывающиеся участки бледной кожи.       Разумовский был не в силах сопротивляться — запрокидывал голову, подставляя шею под требовательные губы, елозил, расставляя колени пошире, и очаровательно дрожал, когда пальцы Олега с нажимом проходились по внешней стороне бедра, а следом мягко соскальзывали на внутреннюю.       Вот оно — лучший момент. Олег избавил его от одежды окончательно — стянул белоснежную рубашку, отшвырнув ту в сторону; выдернутый из шлевок ремень закинул на «каменные полотна» позади себя, брендовые кроссовки уронил на пол, и брюки вместе с бельем — вслед за ними. Сам же Волков избавился лишь от бадлона, хотя и казалось, что невидимый огонь печет все тело. Собственные штаны не тронул, даже несмотря на то, что у него стояло и неприятно упиралось в металлические зубья ширинки. У Олега была иная цель — не получить удовольствие, а доставить его, как можно больше.       Поэтому он плавно сполз на колени под затуманенный возбуждением взгляд Сергея, и прижался губами прямо к его члену, даря легкий поцелуй и не без удовольствия прослушивая трогательный всхлип сверху. А следом, будто дразня, приоткрыл губы, обильно смачивая их слюной. Скользнул языком по возбужденной плоти, не отрывая глаз от раскрасневшегося поплывшего Сережи, чтобы потом приникнуть к розовой головке и втянуть ее в жаркую полость рта, проходясь по чувствительной коже языком.       Сережа не выдерживает этой сладкой пытки: его дыхание мгновенно сбивается, а ноги совсем непроизвольно стискиваются вокруг чужой головы. Наверняка он почувствовал внутренней стороной бедер щекотку от чужой более ровной, но все еще не сбритой бороды. Олег положил свои ладони на его ноги, успокаивающе погладил, а следом властно развел, давая себе место для маневра. Начал двигаться, прикрыв глаза: скользил губами по крепкому стволу, растирая по поверхности сбивающуюся в пену слюну и предэякулят. Не без удовольствия ощутил, как партнер вплел пальцы в его волосы, сжал их, чуть дергая. И тогда Олег втянул щеки, упираясь кончиком языка в уретру, почувствовал, как дернулся член во рту, а чужие бедра вздрогнули особенно сильно.       Посмотрел исподлобья, как кайфует Сережа — жмурится, губу прикусывает, дышит так часто, что аж страшно становится.       — Поглубже возьми, — простонал тот, направляя его голову, и Волков послушно прикрыл глаза, максимально расслабил горло и разжал челюсти, чтобы чужой член вошел до упора. Вскоре уткнулся кончиком носа в жесткую рыжеватую щетину на лобке, и удовлетворенно прослушал откуда-то сверху благоговейный стон.       Снова начал осторожно двигаться, то практически выпуская изо рта — оставляя на губах лишь раскрасневшуюся головку, то снова вбирая на всю длину. Нескольких раз хватило, чтобы Сергей, зарычав и до боли сжав его волосы, излился прямо внутрь, выгнувшись в оргазменной судороге.       Олег принял все — сглотнул сладкое семя, а после выпустил изо рта чужое достоинство, чтобы следом осторожно поцеловать, а потом, чуть сместившись, клюнуть губами в паховую складку, цепочкой легких касаний переползти на бедро, обязательно потерять один поцелуй в пупке…       Сережа его благодарно приласкал — осторожно погладил ладонью по розовой щеке.       — Я люблю тебя.       Волков взглянул на него снизу-вверх. Кивнул, синхронно с этим снова целуя солоноватую кожу, без слов давая понять: «я тебя тоже», а следом чуть отстранился и сказал:       — Сереж, мне надо будет уехать.       Тот еще не понял всего, продолжая в посторгазменной неге лениво перебирать тонкими пальцами черные волосы… но его улыбка вмиг стала какой-то неживой.       — Далеко? Надолго? — спросил он, не скрывая в тихом голосе тревоги. — Я могу поехать с тобой?       — Это вряд ли, — невесело усмехнулся Олег, все еще поглаживая Разумовского по острым коленям, но чувствуя, как неприятно холоднеют кончики пальцев. — В Сирию. Предположительно, на полгода, но пока неточно. Я заключил контракт.       Лицо Сергея потемнело моментально — словно кто-то просто переключил тумблер. Он одним резким движением сбросил с себя чужие руки, быстро вскочил на ноги, и как ужаленный принялся метаться по комнате, собирая свою одежду.       Он ничего не говорил, и Волков, поднявшийся вслед за ним, мог видеть лишь, как тот напряженно сжал челюсти, словно боясь закричать, да ошалело оглядывался по сторонам в поисках своей одежды.       — Сережа, — позвал Олег, но ему не ответили, только быстрее начали метаться, — Серый.       Когда Разумовский попытался пронестись мимо — уже успев натянуть на себя белье со штанами и не застегнутую рубашку — Волков с легкостью поймал его. Ухватил за талию, но тот вдруг со всей силы ударил его локтем в бок — не настолько, чтобы искры из глаз посыпались, но достаточно, чтобы сбить дыхание и вырвать из горла сдавленное «ох». Руки, впрочем, Олег не разжал.       — Не трогай меня! — оскалился Разумовский, пытаясь вырваться и уже не скрывая в голосе ярости. — Отцепись!       — Успокойся, — попросил Олег, притискивая его лишь крепче — как удав, сжимающий кольцами добычу, — давай нормально поговорим как взрослые люди.       — Не о чем тут говорить! — взвизгнул тот, затрясся — очередной приступ истерики, которые у Сережи в последнее время стали повторяться тревожно часто. — Ты снова решил меня бросить! Ну и катись на все стороны!       — Сереж, это моя работа, — постарался оправдаться Волков, перетянул одну руку повыше, сдавливая плечо в неуместном жесте успокоения, и стараясь притянуть того еще ближе — чтобы поцеловать куда-нибудь — в волосы, в ухо, в щеку — неважно, но Разумовский не поддавался, упираясь в его грудь ладонями и отворачиваясь, — я тебя не бросаю, дурак. И не брошу никогда.       — Именно это и делаешь, раз за разом! Давай найдем тебе другую работу! — сорвался Сергей, сверкнув глазами, в его голосе сквозило неприятное истеричное отчаянье. — Чем ты хочешь заниматься? Тебе же готовить нравится, да? Ну, так давай, иди, выучись на повара. Я тебе лучшие курсы оплачу! И ресторан потом откроем — будет твоим! Олег!       Этот вариант звучал как мечта… только вот Волков никогда не хотел превращать хобби в обязаловку. Да и куда ему на профессиональную кухню? Нет, готовка расслабляла, а ему от профессии нужны было диаметрально противоположные ощущения.       — Я уже все решил, Сереж, — покачал он головой, и эти слова подействовали на Разумовского как красная тряпка на быка. Тот вдруг ощерился, как бешеный лис — чистые глаза цвета летнего неба потемнели, превращаясь в грозовое — с золотыми раскатами молний на фоне.       — Решил снова меня бросить, да? Что, под пулями скакать лучше, чем быть со мной?! Ты в пустыне сдохнуть предпочтешь, чем жизнь прожить здесь — в комфорте и уюте?!       — Не говори чушь, — поморщился Олег, — я люблю тебя, но…       — Что «но»? — взревел Разумовский. — Пока ты там под пулями скакал каждый день, я просыпался и гадал, жив ты еще или нет! Ты хоть представляешь, каково это? Как тошно лезть на стенку от тревоги, когда телефон не отвечает? Как надоело бояться каждую секунду своего существования и чувствовать себя абсолютно беспомощным, потому что ты уже можешь быть мертв, а я все еще на что-то надеюсь?! Врагу не пожелаешь!       Злые слезы брызнули из глаз, Сережа весь горел в его руках — как неистовое разъяренное пламя. Олег чувствовал напряжение его мышц, готовность сопротивляться до последнего. Казалось, дай волю — и тот сорвется в драку, чтобы хоть так — низменно и жестоко выпустить пар… Он действительно пережил много боли, и это — вина Олега, но… Что Волков мог сказать? Наверное, многое, но почему то в тот миг выбрал самый неудачный вариант.       — Да что со мной случится! — легкомысленно отмахнулся он, растянув на губах глупую улыбку, хотя и сам знал — случиться могло всякое. Еще было свежо воспоминание о том, как за месяц до возвращения на родину ему ногу повредило осколком, и ее зашивали прямо на живую. Сергею знать об этом случае было необязательно. Олег берег его от таких подробностей. — Выдумываешь всякую ерунду, Серый. Заняться тебе, что ли, больше нечем?       Слова легко сорвались с языка, а Разумовский вдруг стал выглядеть так, словно получил унизительную пощечину. Неудивительно, ведь все его переживания, страхи и боль обесценили до уровня глупых вымыслов, и Олег понял свою ошибку слишком поздно, чтобы хоть что-то исправить.       Сергей забрыкался с новой силой, выворачиваясь из захвата.       — Отпусти меня!       И Волков подчинился: расслабил руки, и друг мгновенно отлетел на пару шагов. Тяжело пыхтел, смотря прямо в глаза. Злой, взбешенный… но безумно красивый с этими дрожащими губами, с кривой болезненной ухмылкой, с влажным взором, пылающим на дне зрачков яростной обидой.       — А знаешь что? Катись в свою паршивую Сирию. Да, куда угодно вали, хоть в пустыню, хоть на подводную лодку. Я ждать тебя больше не буду.

❖

      Конечно, Олег не собирался оставлять все, как есть… но в тот момент принял единственно верное, на его взгляд, решение — временно капитулировать и дать Сереже остыть. Именно поэтому собрался и, не говоря ни слова, покинул кабинет. Лишь у подножья башни достал телефон из кармана и отправил Разумовскому короткое СМС: «дома все обсудим», а после вернулся в их просторную квартиру практически в центре Петербурга.       Нашел чем себя занять, хотя тяжелые мысли все еще возвращали к неприятному эпизоду и бередили сердце тревогой. Как на иголках Волков просидел до позднего вечера: успел приготовить ужин и испечь рулет на десерт, но Серого все не было…       Ясно. Значит, решил отсиживаться в офисе. Что ж, не беда — Олег начал одеваться. Как говорится, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.

❖

      Еще издалека Волков заприметил творящийся у офисного здания ажиотаж: с неба летели денежные купюры номиналом от тысячи рублей, а за воротами территории толпились зеваки, надеющиеся на сильный порыв ветра, который принес бы им внезапное богатство. Фургончики с эмблемами телеканалов стояли кучей едва ли не на тротуаре, повсюду сновали репортеры и прохожие, записывающие странный перфоманс на камеры и телефоны.       Бросив автомобиль едва ли не на дороге — пренебрегнув всеми правилами парковки, Олег тут же ринулся в разношерстную толпу. Протискиваясь через людей, подскочил к главным воротам и заприметил знакомого охранника — растерянного всем происходящим Веньку, пытающегося в одиночку сдержать кучу возбужденных людей. Он тщетно просил: «тут нельзя снимать, необходимо разрешение», «отойдите от ворот», «вход только по пропускам», но его голос тонул в бурлящей какофонии звуков.       Волков вынырнул прямо перед ним, и, кажется, даже напугал: паренек побелел весь, отступив, и вытаращился на него так, что, казалось, еще чуть-чуть, и глаза бы вылезли из орбит.       — Что у вас тут происходит? — строго спросил Олег, ухватив парня за лацкан форменного пиджака, и поморщился от того, как синхронно с этим мерцнули на периферии десятки вспышек фотоаппаратов.       — Олег Викторович, — проблеял тот несчастно, — босс совсем ополоумел — выгнал всех раньше окончания рабочего дня, закрылся у себя, и никого не пускает. А теперь вот деньги выкидывает из окна… Что делать-то?       — Почему сразу не позвонили?! — рыкнул Волков, наступая. Испуганный паренек попятился.       — Да не сообразили! Мы тут сами в шоке! Герасимов меня вообще одного на пункте оставил, а сам туда… в башню… — вдруг, спохватившись, Венька заметался, выискивая по карманам ключ-карту под цепким взглядом Олега. — Да вы лучше сами сходите, может он хоть с вами поговорит. Нас Сергей отфутболил: «идите домой» сказал. А как мы сейчас уйдем, когда такое творится?..       Жалобы Веньки Олег пропускал мимо ушей. Лишь дождался, как тот открыл ему проход, и тут же юркнул внутрь — на территорию башни «Вместе». Краем глаза заметил, что охранник ловко преградил путь настырной журналистке, которая попыталась проскочить следом: «Девушка, я уже говорил, доступ закрыт! Только для персонала».       Волков быстро проскочил открытый участок парка, небольшую плоскую лестницу и просторный холл здания. По пути к лифтам зацепил комнату охраны, из которой раздавались беспокойные голоса. Вычленить из их разговора можно было немногое, но Олег безошибочно определил в говоривших того самого начальника смены — Герасимова и его зама.       — …Да что я сделаю, он целый этаж заблокировал! Ни у кого доступа нет наверх! — разорялся в негодовании начальник, едва не кипя от возмущения. — Мы даже вызвать никого не можем, потому что Марго никого не пустит!       — Ну, должен же быть способ, Михаил Степаныч… — несчастно отзывался собеседник.       И все бы ничего, но за этими спорами Олег прошмыгнул незамеченным, и это был серьезный прокол для службы безопасности. Конечно, желание мужчин помочь Сереже и хоть как-то решить проблему — похвально, но этот факт полностью обесценивал все их благие намерения.       А что если в следующий раз на месте старого друга окажется какой-нибудь негодяй со злым умыслом? И что тогда?.. Олег мысленно дал себе установку указать на этот просчет позже. Пока что были дела поважнее.       Он оказался у заблокированных лифтов. Нетерпеливо нажал на панель, и в небольшом окошке увидел четкое изображение Марго. Та мило улыбнулась и пояснила спокойным жизнерадостным голоском:       — Сергей сейчас никого не принимает. Дождитесь рабочих часов.       — Мне надо к нему, — упорно заявил он, и взгляд виртуальной ассистентки вдруг стал безапелляционным и холодным, она даже рот открыла, наверняка, чтобы повторить отказ, и тогда Олег выдохнул совсем отчаянно, — пожалуйста…       Электронная девчонка словно задумалась — подвисла, потирая свои левитирующие ладошки друг о друга, медленно моргнула и покачалась из стороны в сторону… пока наконец-то не просияла в ослепительной улыбке.       — Ну, ладно, раз уж просите. Ваш уровень приоритета — высший. Доступ разрешен. Добро пожаловать, Олег Волков.       Индикатор лифта загорелся светло-зеленым, блокировка была снята. Он улыбнулся в ответ и благодарно тронул нарисованные волосы кончиками пальцев, будто хотел погладить, забыв, что Марго — лишь код из нулей и единиц на плоском экране. Та довольно зажмурилась, наморщив нарисованный курносый носик. В тот миг она действительно казалась живой, умной и хорошей девочкой…       Олег вошел в лифт, и захлопнувшаяся стеклянная кабинка за считанные секунды унеслась на верхние этажи. Но даже этот крохотный отрезок времени показался ему непозволительно долгим… а потому, когда прозрачные двери наконец-то разъехались, он мгновенно бросился вперед — прямиком по коридору, к заветной двери…       — Серый, ты что устроил? — прикрикнул Волков сразу же с порога, влетев в огромный кабинет, погруженный в полутьму. Широкое пространство освещалось лишь светом далекой луны и полотном городских огней за панорамными окнами.       Сергей обернулся, и уже по его заплывшее-маслянистому взгляду, по раскрасневшейся коже на щеках, по неловким угловатым движениям было понятно, что он вусмерть пьян. Это подтверждали и початые бутылки с вином на захламленном закусками столике, и горлышко шампанского, зажатое в чужих пальцах. Разумовский невозмутимо приложился к стеклу снова — глотнул демонстративно много, и тут же швырнул опустевший сосуд на диван, прямо под взглядом Олега.       — Гляньте, кто пришел, — расплылся Разумовский в неприятном оскале. — Чего не собираешься в свою командировку? Чемоданы не пакуешь? Небось, не чаешь, как свалить? Ну, потерпи еще денек, Олежа… Еще немного и свобода!..       Он заливисто рассмеялся, но не весело, а безумно. Поплелся к распахнутому сейфу, из которого, видно, и таскал материал для своих расточительных фейерверков, собравших внизу толпу зевак. Взял пачку купюр и, сорвав кольцевую бандероль, без капли жалости швырнул в распахнутое окно. Подхваченные ветром ценные бумажки всплеснулись за его спиной, как морская волна, и потянулись к земле в причудливом танце. Олег мельком глянул на оставшейся в ладони Серого клочок бумаги. Полоса была голубой. Минус двести тысяч рублей. Истерика Серого обходилась дорого.       Тот хмыкнул, оценив итог своих трудов — купюры совсем не зрелищно оседали вниз, и потянулся к новой пачке… и вот тут Олег не выдержал.       — Прекрати выкидывать деньги! — потребовал он громко, но Разумовский лишь пожал плечами, схватив банкноты.       — А на черта они мне нужны? Я и так могу купить все, Олег, — сказал он, листая в руках толстую пачку, а следом поднял на друга ненормальный, сияющий золотом взгляд, — Все, кроме твоей любви. Ну и пошло оно тогда к черту!       С криком он швырнул и эти купюры в окно. Олег рывком приблизился. Схватил за запястья. Сил на то, чтобы смотреть, как Серый уничтожает все, что сам зарабатывал непомерным трудом, не было. Тот зашипел — опасно и вкрадчиво, точно придавленная сапогом ядовитая змея.       — Не трогай.       — Хватит, Сереж.       — Ничего не хватит! — зарычал тот, набирая громкость и усердно пытаясь вырвать свои руки из чужой хватки, — не держи меня!       — Зачем ты это делаешь? — спросил Олег, проигнорировав требование. Тот снова оскалился в подобии усмешки, расслабился даже, будто прекратил сопротивление… но тут же дернулся со всей силы, надеясь выбиться, но Волков был готов и удержал.       Разумовский покачивался в чужих руках и улыбался, как умалишенный: широко, но стыло и неприятно. Глаза лихорадочно блестели. Он начал говорить елейно, поддразнивая хмурого друга.       — Ну, тебе ж мое состояние покоя не давало? Ты ж комплексовал, бедный. Так вот я от него и решил избавиться… Может, стану я обратно оборванцем, и ты меня снова полюбишь, может, прекратишь срываться черт знает куда…       Разговор принял неприятный оборот — всплыла скользкая тема, которая повисла между ними двумя уже очень давно, но еще ни разу не обсуждалась. Олег не обманывался: из-за чужого богатства временами реально было… неловко, но он никогда бы не позволил себе отказаться от Сережи из-за такой глупости. При деньгах или нет — тот все еще оставался его самым родным и близким человеком. Так что просквозившее в чужих словах предположение о том, что Волков его не любит иначе, как форменным бредом, не назвать.       А потому Олег для профилактики крепко встряхнул друга, надеясь таким образом привести его в чувство, и безапелляционно приказал:       — Серый, прекращай дурить.       Тот взорвался. Глаза налились кровью, лицо побагровело, и он забился в чужих руках так яростно, что Волкову пришлось прилагать недюжинные усилия, чтобы удержать его на месте.       — Отъебись от меня! Вали, куда хочешь! Ты мне не нужен! — захлебывался в истеричном крике Разумовский. — Мне плевать, что ты меня не любишь!       — Неправда, — просипел Олег в ответ, от греха подальше оттаскивая беснующегося друга от открытого окна, — я тебя очень сильно люблю.       Кажется, тот признанию не поверил — оно, наоборот, лишь распалило его сильнее. И тогда Сережа — не проявляя и малейшей пощады, со всей силы попытался ударить Волкова коленом в живот. Но не удалось — сработали отточенные навыки самообороны, и тогда он попробовал снова…       Завязалась короткая борьба, в которой у Разумовского изначально не было шансов на победу. Все сопротивление окончилось, когда Олег взял его в захват, даже не прикладывая к этому особых усилий. Прижал крепко, но осторожно, чтобы не причинить боли.       — Успокоился? — прошептал Волков, выдерживая пылающий злостью взгляд. В ответ Сергей грубо боднул его лбом, пытаясь, видимо, ударить, но тут же сам застонал от боли.       На миг Волков даже невольно улыбнулся — это было так нелепо… что даже чуть разрядило обстановку.       — Ну, что ты устраиваешь? Сереж, милый мой… маленький, хороший… — он подался вперед, пытаясь поймать чужие губы своими, приласкать, перенаправить энергию в другое русло, но тот вдруг завопил, отбиваясь.       — Уйди! Не трогай меня! — рычал, как одержимый, упирая ладони в чужую грудь. Царапался и отталкивал. Проблеск веселья тут же смылся беспокойством и виной, но Олег не сдавался, продолжая поглаживать мужчину и прижимать к себе плотнее, дабы ограничить радиус действия, и не дать Сереже раззадориться еще сильнее.       — Успокойся, прошу тебя… — выдохнул он тихо, тщетно выискивая в расширенных зрачках хоть какой-то проблеск здравомыслия. — Я ж тебе ничего плохого не делаю.       С завидным упрямством Разумовский продолжал упираться, и все же даже его силы были не безграничны… Постепенно сопротивление гасло само собой, и в какой-то момент Олегу даже показалось, что он одержал верх над чужой истерикой — Сережа прекратил ломать комедию, орать, и драться… Но, черт возьми, лучше бы он продолжил, ведь следующие его действия оказались еще хуже. Тот вдруг заплакал: беспомощно и жалко. Так, как не плакал, кажется, никогда. Слезы катились по румяным щекам, и Разумовский шумно всхлипывал, качал головой, дрожал, скулил.       — Уйди, — просил душераздирающе, перемешивая голос с рыданиями, — уйди, я не хочу тебя видеть.       — Сереж… — тихо позвал Олег, ощущая как от вида любимого человека — такого разбитого, опустошенного, болит в груди… и вместе с тем жалит от обиды — он уже принял решение, он все равно уедет, но почему Сережа не мог просто проводить его с улыбкой? Зачем каждый раз всю душу вытряхивал? Отчего просто не мог поддержать, хотя бы раз в жизни?.. Вся эта горечь вылилась в отчаянную фразу, проговоренную едва слышно — сиплым шепотом:       — Ну за что ты так со мной?       — А ты? Ты за что? — мгновенно взвился Разумовский, его взгляд дрожал, крупные соленые капли катились по лицу. — Мы всегда были вместе, всегда только вдвоем, я думал так и будет… а потом ты начал сбегать!       — Ты не понимаешь, — попытался объяснить Олег максимально мягко, но голос уже начинал срываться, — это — моя работа. Думаешь, я сам хочу тебя оставлять?       — Хочешь, иначе бы не уезжал!       — Сереж, ты не прав, — осторожно отозвался Волков, попытавшись убрать выбившиеся рыжие пряди, упавшие на чужое лицо, но Разумовский снова дернулся, отвернувшись, — я бы хотел быть с тобой постоянно, но я не могу забрать тебя с собой. Мне в любом случае нужно уехать, понимаешь?       …ни черта он не понимал. Насупился снова, спрятался за длинными волосами, как за вуалью. Максимально отстранился. Олег уже не знал, что делать, а потому пошел иным путем, ему не очень свойственным. Просто хотел достучаться хоть как-нибудь…       — Ну, посмотри на меня, — попросил тихо, отчаянно, — мальчик, родной, солнышко мое…       Сережа не растаял. Наоборот, взъерепенился; вспыхнул как неукротимое дикое пламя, готовое спалить дотла любого, кто окажется рядом. Будто каждое доброе слово, каждая вербальная нежность била его жестокой пощечиной.       — Чего ты добиваешься опять?! Что тебе нужно?! — закричал он, выбиваясь из рук Олега, но тот не отпустил. Ждал, когда перегорит, и снова перегорело — Разумовский опал весь, плакал все тише и жалобнее. У Волкова сердце кровью обливалось.       — Я всю жизнь тебя любил, Олег, всегда… — выдохнул Сережа тяжело, опустив голову, — но сейчас… сейчас, я тебя ненавижу.       Слова сорвались с бледных губ легко, но ударили в грудь очень больно. Сбили дыхание. Что-то надломили внутри, отчего сразу же стало невыносимо горько и холодно… Олег надеялся, что ослышался, надеялся, что показалось… но нет. Лицо напротив — серое, мокрое от слез и в нем — ни капли лжи. Взгляд — в сторону, заволочен мутной пеленой. Плечи дрожат. Сереже было противно, он не хотел сейчас быть рядом: прижиматься, словно в объятии; дышать одним воздухом; чувствовать тепло чужого тела.       — Оставь меня одного, — попросил снова, стараясь звучать отстраненно, но не выдержал, тихонечко заскулив под конец, — пожалуйста, Олег… Ну, уйди уже, я больше не могу!..       Волков ослабил хватку.       — Ладно, хорошо. Я ухожу, — покладисто согласился, окончательно отпуская. Руки Разумовского беспомощно опали, и тот быстро спрятал лицо в ладонях.       Сережу было так жалко, так хотелось его в объятиях спрятать, мокрое лицо расцеловать, согреть собой, вытравить эту тоскливую обреченность… но теперь Олег даже не был уверен, что имеет на это право. Единственное, на что его хватило, это тихие слова, и нелепая попытка коснуться чужого плеча в жесте утешения, так и не увенчавшаяся успехом — пальцы в нерешительности замерли в сантиметре от трясущегося тела, а потом опустились:       — Сереж, я буду дома, если вдруг понадоблюсь. Пожалуйста, приходи. Давай все обсудим, ладно?       Тот проигнорировал. И Олег больше не видел смысла оставаться здесь. Пошел на выход и тихо прикрыл за собой дверь, отсекая вид изможденной фигуры на фоне панорамы ночного Петербурга…       Деньги с неба больше не летели. На улице к нему подскочили журналисты и сотрудники, но он их проигнорировал. Чужое «ненавижу» разъедало грудную клетку серной кислотой, все еще звучало в ушах проклятьем, отпечатываясь в сердце клеймом. Ради чего тогда все это?.. Ради чего вообще все, если самый главный человек в его жизни его ненавидит? Но в тот же миг Волков не позволял себе раскиснуть, убеждал внутренне: Сережа пьян, а известно, насколько сильно он драматизирует в таком состоянии. Может, у него просто вырвалось, брякнул, не подумав…       Олег надеялся, что Разумовский образумится — приедет домой, и они спокойно все обсудят, расскажут друг другу о внутренних страхах и проблемах, и придут к какому-то общему решению.       …Но Сережа не вернулся. Ни с утра, ни в обед, ни даже вечером. Последний день до отъезда он провел в своей башне из стали и стекла, а на СМС Волкова: «Сережа, я жду тебя дома, давай обсудим все, как взрослые люди», — прислал лишь пресный, но лаконичный ответ: «Нечего обсуждать. Я занят. Заночую в офисе».       Звонить и уговаривать Волков не решился, да и времени уже почти не оставалось — в прихожей стояла упакованная дорожная сумка, а подготовленная форма болталась на вешалке в гардеробе. Впервые за все свои отъезды он засыпал один в огромной — даже слишком огромной для него одного — постели. Было тоскливо, и почти до слез обидно оттого, что даже те крохи времени, что у них были друг для друга, они умудрились провести порознь, в этой нелепой ссоре…       То ли в отместку, то ли просто ради собственного комфорта, Олег перебрался на сторону Сережи, зарылся лицом в его подушку, вдыхая родной запах, поелозил на и без того сбитых простынях, вынул изо рта как-то умудрившийся прилипнуть к языку длинный рыжий волос… Так создавалась хоть какая-то призрачная иллюзия того, что тот — рядом.       Олег заснул прямо так — на чужой половине кровати, без сновидений, до самого утра.

❖

      Волков уезжал с тяжелым сердцем и глупой надеждой на то, что все образуется: что конфликт безболезненно разрешится сам собой, что все будет так же хорошо, как прежде, и что эта ссора не станет переломным моментом в их отношениях… Надеялся зря.       Ожидаемо, в этот раз Сергей не провожал его. Он даже из офиса не вышел, когда Олег заехал к нему по пути в аэропорт — как был, уже в военной форме и со спортивной сумкой через плечо.       Милая Марго на терминале для посетителей улыбнулась солдату своими полигонами обворожительно, но будто неловко, и выдала: «Сергей сегодня никого не принимает. Извините за неудобства. Можете переназначить встречу на завтрашний день», а потом добавила — «Ваш уровень приоритета позволяет пройти в рабочий кабинет и другие помещения башни «Вместе». Однако это не предполагает встречу с Сергеем. Желаете воспользоваться доступом?»       Он кивнул. И сам поднимется — не гордый.       В тот момент Разумовский работал, так что не было никаких слезных прощаний с поцелуями или ценных напутствий в дорогу. Тот лишь окинул Волкова взглядом, в котором явно читалась неприязнь к аляповатой камуфляжной расцветке, принял без особого энтузиазма короткий поцелуй в щеку и бросил что-то из разряда: «Постарайся там не сдохнуть».       Олег, конечно, постарается, хотя это определенно была задача со звездочкой. Он не сказал другу, что его определили не в самый спокойный регион.       …Вообще, конечно, проще было бы остаться в дождливом Питере, под боком у Сергея. Ведь, по сути, какой смысл был Волкову в этом контракте? Деньги? Так их сейчас у Сережи — куры не клюют, да и он сам предлагал приличное жалованье за «работу» личного телохранителя, хотя Олег справедливо полагал — работой там и не пахнет. Просто нужно было таскаться за Разумовским хвостом — посещать светские вечера, прогонять бокальчики шампанского, и, может, иногда танцевать с ним на вечеринках… А если бы грянул гром и какой-нибудь ублюдок решился Сереже навредить — так Олег и так бы вступился и любому рыло начистил — ему для этого никакого жалованья было не нужно, он этим на постоянной основе с самого детства занимался. Абсолютно бесплатно и по доброй воле.       Военная слава — тоже пустой звук. Олег не был ярым патриотом, он не воевал за идею, да и не нуждался в тех благах, которые могла предложить карьера в милитаристской сфере. Он не ждал от государства в подарок нового жилья, раннего выхода на пенсию и прочих льгот.       Впрочем, в его работе действительно было кое-что притягательное, но признаться в этом было неприятно даже самому себе — Олегу просто нравилась война. Нравилось, когда адреналин отшибал все мозги и тело двигалось, будто по инерции — быстро и стремительно, на грани человеческих возможностей. Нравилось, когда под градом взрывов в голове становилось кристально чисто — никаких проблем и мыслей, кроме одной — выжить. Нравилось, как от подступающей со спины опасности подрагивали мышцы, и сердце начинало качать кровь быстрыми громкими толчками. Нравилось одерживать вверх над противником — отбрасывать в сторону очередное обмякшее тело, отплевываясь от крови, и чувствовать себя победителем: «Нет, сука, не в этот раз. Еще поживу».       Олег обожал это пьянящее чувство, которое испытывал лишь в зоне боевых действий. Когда-то кто-то назвал его адреналиновым наркоманом, и, наверное, так оно и было… Ведь остановиться и слезть с этой «иглы» оказалось невозможно…       Сергея он тоже любил, и даже больше, чем этот нездоровый угар, но просто отказаться от дозы адреналина и закопать себя в серой унылой рутине не мог.       Впрочем, в тот день, дожидаясь своего самолета в Пулково, и глядя на экран телевизора в какой-то кофейне, по которому крутили новости, где на кадрах мелькал его Сережа на очередной технологической выставке, он четко для себя решил: этот контракт — последний. Все.       Олег вернется из душной пыльной Сирии и больше не уйдет. Он будет как верный сторожевой пес находиться у ноги своего хозяина. Он найдет, чем заняться… каждый раз так трепать Сереже нервы тоже неправильно — тот имел право злиться, имел полное право отказаться от их отношений, в попытке избежать боли. Сережа не хотел его хоронить — можно ли было осуждать за это? Хотя, конечно, Олег хотел бы, чтобы так в итоге и сложилось. Он бы предпочел уйти первым. Но не сейчас — не в этом возрасте. Он не мог оставить Сергея одного так рано…       …А значит надо выжить, вернуться и больше не рисковать понапрасну. Срок контракта пройдет быстро, а дальше — безмятежная жизнь на гражданке…       Однако, в итоге, все складывается совсем не так, как выстраивалось в его голове. Видимо, у вездесущей судьбы на Олега Волкова были другие планы.