Глава седьмая: исцеление
8 октября 2022 г., 09:00
Просыпаясь в больнице, Олег думает, что все произошедшее — просто дурной сон. Наверняка, его контузило в Сирии, он впал в кому, и ему приснился лютый бред, где его ненаглядный Сережа сошел с ума, а он сам стал для некогда родного и любимого мужчины обычным исполнителем и мишенью…
Пять уродливых ран на теле и нестерпимая боль в правом плече быстро опровергли эту наивную попытку сознания защититься от потрясения. Волкова выбросило в уродливую реальность, где его пытался убить самый важный человек в его жизни и с этим теперь предстояло как-то существовать.
Впрочем, выбросило ненадолго — очень скоро сознание снова потонуло в медикаментозном дурмане. Вообще, в первые дни госпитализации с ним носились, как с гребанным младенцем: ставили капельницы, что-то измеряли… да даже долбанные мочеприемники меняли, потому что он был не в состоянии встать и поссать самостоятельно.
Болело, казалось, абсолютно все, а лица врачей, медсестер и санитарок сменялись перед затуманенными глазами с пугающей частотой. Кажется, Олег даже слышал их голоса, но совсем не мог разобрать то, о чем они говорили. Сознание, отчаянно цепляющееся за жизнь, крепко держалось за эти неясные образы, но неизменно опять укатывалось в темноту под невыносимое чувство досады и тревоги.
Потом ему стало лучше, и тогда уже настала череда утомительной вереницы следователей и непрекращавшихся расспросов о тех проклятых событиях в венецианском замке. Будто ему и так было мало постоянно удерживать перед внутренним взором образ жестокого, но некогда любимого, лица: холодного блеска янтарных глаз и бледности губ, что обычно целовали его нежно, а теперь отстраненно шептали: «…правила есть правила».
Волков ничего толком не отвечал страждущим правоохранителям — отмахивался стандартным: «Я не помню», — и был очень благодарен, когда приставленная к нему бойкая медсестра выпроваживала незваных гостей, экспрессивно размахивая руками и бегло тараторя на итальянском. Олег понимал через слово — это Сережа у них владел языком в совершенстве, но точно мог разобрать: «ему нельзя волноваться», «уходите» и «бедняжка столько пережил».
Ха, «бедняжка»… Знала бы эта синьорина, что этот бедняжка лично поставлял невинных людей тому самому кровожадному монстру, о котором нон-стоп крутят передачи по телеканалам, и которые Олегу не позволяют смотреть — переключают тут же на скучные документалки, дабы «не нервничал» и «скорее поправлялся».
Но нет. Официально пособник и террорист Олег Волков умер в тот злополучный день от взорвавшегося на горле ошейника — причем настолько неудачно, что лицо оказалось полностью обезображено, но, вне всяких сомнений, это был именно он… Поначалу Олега удивляло то, что его никто не приходил арестовывать, но потом выяснилось, что следователи верят в эту объективно дурацкую байку.
Своей свободой, как оказалось, Волков был обязан службе в Сирии. Он понял это, когда в палату пришла женщина: статная, серьезная, но по-матерински понимающая. Она держалась ровно и прохладно, хотя в ее глазах мелькало сочувствие. Это была Летиция Форезе… когда-то Олег со своей командой спас ей жизнь, теперь же его ребята были мертвы, а роли поменялись: она спасала его.
Госпожа дипломат появилась в дверях с огромным букетом белых лилий, и Волков отстраненно подумал о том, что эти цветы неплохо бы смотрелись на могиле, которую он избежал лишь чудом. Женщина коротко поприветствовала его и разместила цветы в небольшой керамической вазе на прикроватной тумбе. Сразу после этого по-деловому перешла к сути вещей, совсем не смущаясь его испытующего взгляда.
— Вы меня помните? — спросила она, на что он незамедлительно кивнул, это вызвало у госпожи дипломата слабую, но искреннюю улыбку. — И я вас помню. Вы спасли мне жизнь, мистер Волков. Словами не передать, насколько я вам благодарна… Так что, узнав, что произошло с вами и вашей командой, я не могла остаться в стороне.
— Стоит полагать, благодаря вам я все еще не в наручниках? — хрипло спросил он, чуть расслабившись. Летиция подтвердила догадку кивком.
— Я сделала все, что в моих силах, чтобы следствие забыло о вашем существовании. Официально вы мертвы и теперь по-настоящему, — сказала она, а Олег невольно ухмыльнулся на этих словах, ведь, по сути, так и было. Его сердце билось, дырявые легкие качали воздух (пусть и не без помощи специального аппарата), кровь бежала по венам… Но он не чувствовал себя живым… не после пяти пуль, выпущенных рукой любимого человека. Женщина, кажется, заметила эту вымученную эмоцию. Поджала накрашенные губы, ограненные мимическими морщинками.
— Я помогу вам получить все необходимые документы. Ваши старые счета не будут заблокированы, однако мы позаботимся, чтобы средства были переоформлены на новое имя. Как только окончательно придете в себя, сможете по своему усмотрению решать, как ими распорядиться и куда направиться дальше, — объяснила она, рассматривая его бледное и даже чуть отстраненное лицо. — Вы уберегли мою жизнь, и я хочу отплатить тем же — подарить новую жизнь вам.
Начинать все заново… этого ли он хотел? Неприглядная реальность была безжалостна: ему некуда идти и, откровенно говоря, незачем жить.
Насколько Олег успел понять из отрывков новостных передач, которые ему удавалось подглядеть, пока медсестра не отбирала пульт, венецианский замок, в котором произошла бойня, теперь стоял опечатанным. Его обещали выставить на торгах. Имущество Сергея тоже было арестовано, а на банковские счета наложены запреты использования… при этом не говорилось ничего конкретного о дальнейшей судьбе самого эксцентричного миллиардера, лишь по быстрым кадрам — как того ведут куда-то в тюремной робе, было понятно, что он жив.
— Что случилось с Сергеем Разумовским? — Волков задал вопрос даже быстрее, чем обдумал его. Сейчас это действительно интересовало больше всего, и уж точно было куда весомее собственной «новой жизни». — Я знаю, что он выжил, но мне не позволяют даже новости по телевизору посмотреть.
Летиция одарила его сочувственным взглядом — таким обычно глядят на плачущего ребенка или на собаку с перебитой лапкой. А следом, видимо, заметив, насколько ее внимание не соответствует нормам этики, переключилась на принесенные ею же цветы — словно они вмиг стали интереснее искалеченного молодого мужчины.
— Он наговорил достаточно, чтобы принять его за сумасшедшего. Судебно-психиатрическая экспертиза это только подтвердила. На время разбирательств Разумовского поместили в спецучреждение для душевнобольных, где держат под присмотром докторов. Как только расследование будет завершено, он предстанет перед судом и понесет наказание по всей строгости закона, — отчиталась Форезе четко и сухо — сказывался наработанный годами профессионализм. Однако когда она снова посмотрела на Олега, маска «железной леди» дрогнула: брови несчастно изогнулись, глаза стали глубже и печальнее. От этого трепетного сочувствия его потянуло блевать. — Мне очень жаль, что все это случилось с вами, мистер Волков. Жаль, что полиция не застрелила его на месте…
Губы Олега сами собой поджались, а горло сдавило до боли, словно чьи-то невидимые руки стискивали его в попытке задушить. Наверное, его лицо приобрело такое болезненное выражение, что госпожа дипломат, сострадательно положившая свою аккуратную ладонь на его перемотанное плечо, приняла это за такую же досаду и бессильную ярость на несостоявшегося убийцу… Она не знала всех нюансов.
Олегу не было жаль, что Сережа остался в живых, даже после всего… Наверное, любой на его месте желал бы обидчику смерти, и проклинал тот день, когда судьба свела их вместе. Это была бы простая и понятная реакция. Но когда у Олега хоть что-то было просто? Пока что он не мог разобраться в самом себе — чувствовал слишком много всего по поводу этого кровавого предательства: печаль, обиду, полное опустошение… но не злость. Ее не было. Невозможно пробудить в душе ненависть к человеку, которого искренне любишь любил так долго. Всю свою жизнь он верил Сергею, даже больше чем самому себе, тот всегда был его частью, его сердцем… и Волков не мог просто отшвырнуть все это в урну, как более ненужный мусор. Даже если бы захотел.
Впрочем, это не значило, что пять пуль и больничная койка прошли бесследно. Они оставили глубокий шрам — не физический, но от того не менее болезненный. Произошедшего оказалось достаточно, чтобы притупить глупую восторженную влюбленность. Не стоило забывать, что именно из-за Сергея Олег лишился старых друзей, профессии, доверия, уважения… Теперь же получил новое имя и новую жизнь, о которой не просил… Было так тошно, что хотелось удавиться.
Но в одном Летиция была права. Там, в Венеции, в тот роковой день, когда в огромном зале разыгрывалась шахматная партия между двумя непримиримыми врагами, Олег Волков — профессиональный наемник, друг детства Сергея Разумовского, его единственная семья и верный партнер… действительно умер. Тот, кто сейчас лежал на стерильных белых простынях и терпел жалость взрослой женщины — им уже не был. Не в полной мере.
Да и по новым документам никакого наемника-террориста не существовало, осталась лишь невинная жертва безумного психопата-убийцы. Один из заложников со странным путанным именем… и вдребезги разбитым сердцем.
занимает занимал важное место в его сердце и нет ничего удивительного в том, что теперь он чувствовал пустоту в душе. Заполнять ее хламом было совсем необязательно. Сейчас Волков просто хотел хорошенько все обдумать — осознать себя в этой новой жизни. Понять, что да — вот ты теперь и независимый, и не обязанный никому… но есть ли от этого счастье?
Была ли, вообще, необходимость так отчаянно рваться к этой самодостаточности все эти годы, переступая через свои и его нужды?
…Ответы, находящиеся на эти вопросы, были неоднозначными. Да и подобным рассуждениям не место в олд-скульном пабе, где голоса посетителей смешивались с воем колонок, а дым от сигарет утомлял даже таких заядлых курильщиков как Олег. Находиться здесь больше не было ни смысла, ни желания.
— Слушай, спасибо за все… Но я, пожалуй, пойду, — покачал он головой, с противным скрежетом отодвинув стул. Игрока это повергло в шок.
— Ты че? — воскликнул он, не спуская пораженного взгляда с хмурого сослуживца. — Мы ж всего ничего сидим!
— Устал, — прохрипел Олег, демонстративно поведя нездоровой рукой, — плечо ноет адски.
— Вот и обезболим!.. — подхватил друг, подцепив за горлышко бутылку со спиртным, но жест остался проигнорированным — Волков продолжил собираться, и тогда Игрок предположил. — Ты обиделся на что-то?
Тот удивленно вскинул брови, уже накидывая на себя снятое с вешалки пальто — преступно холодное для питерского климата. Честно сказать, Олег даже не был уверен, что оно было его, а не Сережино…
— Нет, конечно, — заверил он. — Реально, просто немного хреново…
Игрок сжал пальцы в кулак. Застыл в напряженной позе, исподлобья пронзая собеседника осуждающим взглядом.
— И будет хреново, пока ты от жизни бегаешь… Олег, вытягивай себя из этого болота, — сказал он тихо, но раздраженно — словно змея прошипела, а следом выплюнул громче, со злостью, — сукин ты сын, тебя пули не взяли, так какого хрена ты сам в гроб ложишься?!
— Никуда я не ложусь, — возразил Волков, выкидывая из бумажника на столик пару крупных купюр, — это за выпивку.
— Олег!..
— Я свяжусь, если что, — бросил тот через плечо, уже развернувшись к выходу. — Спасибо, что пригласил.
Игрок повержено покачал головой и ударил по столу, просто чтобы выпустить пар. От импульса даже пепельница чуть-чуть подпрыгнула, а ладонь обожгло отрезвляющей болью.
— Страдалец чертов, — проворчал он в сердцах, закуривая очередную сигарету. Волков его уже не услышал. Слишком сильно хотел убраться из этого заведения, подальше от разговоров, шума и неприятных воспоминаний…
любишь — любил — мысленно поправлял себя Волков, не позволяя при этом чувствам взять верх — было очень непросто, но он справлялся. Не в последнюю очередь в этом помогал пистолет, преднамеренно висящий на портупее так, чтобы и Разумовский его видел.
Их первая встреча с Сергеем, который наконец-то пришел в себя и перестал напоминать неживую куклу, прошла немного не так, как рассчитывалось. Волков принес еду, рассчитывая, что тот все еще без сознания… но ошибся. Успел швырнуть поднос с нехитрой снедью в камеру, как ошарашенный Разумовский бросился на него с извинениями. Олег еле-еле успел захлопнуть дверь прямо перед чужим носом. Припав спиной к поверхности, он отчетливо слышал чужие рыдания, просьбы и даже слабый стук — «Олег, ты здесь?.. Пожалуйста, умоляю, послушай меня…»
Пока что он не был готов. Не мог выносить эти стенания, отгородиться от них, напоминая себе — там, за перегородкой из дерева и металла — может прятаться хитрый враг. Обманщик, готовый играть на чувствах и совести, чтобы подманить к себе поближе и завершить начатое в Венеции. Глупое сердце все равно ныло, несмотря на то, какие барьеры пытался выстроить разум.
Через какое-то время Сергей затих. Позже Олег различил шорох целлофана, и скрип пластиковой бутылки, значит тот, наконец-то, обратил внимание на паек. Ничего примечательного на подносе не было — пшеничная лепешка и вода. Неизвестно, сколько Разумовский голодал, он выглядел осунувшимся, и Олег решил начать с чего-то попроще, чтобы не перегружать организм.
Спустя пару часов тот ожидаемо постучал в дверь снова, привлекая внимание.
— Что? — как можно более безэмоционально спросил Волков. Он вовсе не караулил, но при любом удобном моменте оказывался напротив железного полотна, пытаясь различить происходящее за ним.
— Мне нужно в туалет, — попросился Сергей, но Олег не спешил открывать дверь — вслушивался в звуки голоса, пытаясь определить, насколько тот сейчас стабилен. Разумовский расценил тишину по-своему. Возмущенно отозвался. — Ты же не заставишь меня ходить в угол, как собаку? Я — последняя сволочь, спорить не буду, но все же даже для такого…
Договорить он не успел — дверь распахнулась.
— Только быстро, — отчеканил Волков, стараясь не рассматривать изможденное лицо, и глаза, мигом потерявшие всю спесь. Сергей позволил вывести себя под локоть, сделав вид, что не заметил пистолет на чужой портупее. Послушно проследовал за Олегом до нужной двери — такой же обшарпанной и старой, как и все вокруг.
Он почти зашел в уборную, как Волков двинулся следом. Сергей развернулся. Несмотря на смятение, в его глазах просквозило упрямство.
— Ты со мной пойдешь? — спросил он, интонацией показывая, как ему не нравится эта перспектива. — Пожалуйста, Олег, дай мне сохранить хоть крупицы какого-то достоинства…
Тот остановился. Посмотрел мрачно, испытующе.
— Попробуешь что-то выкинуть — и я пристегну тебя наручниками, — пообещал он, — к окну даже не суйся — это третий этаж.
— Я и не собирался, — слегка раздраженно отозвался Разумовский, но моментально смягчился, виновато потупившись, — мне, правда, просто нужно…
С этими словами Сергей и скрылся за дверью.
Волков знал, что тот все равно попробует выведать хоть что-нибудь. Что заберется на унитаз с ногами, вынырнет головой в небольшое окошко, чтобы просто убедиться, что Олег не лжет. Лесные пейзажи вряд ли будут достаточно информативными и ему о чем-то скажут…
Минуты тянулись друг за другом невыносимо долго, и в какой-то момент Олег решил, что Сергея нет слишком долго. Он громко ударил костяшками по обшарпанной древесине.
— Ты закончил?
— Подожди, не входи, — приглушенно попросил Разумовский, через пару мгновений послышался звук льющейся воды. И когда дверь со скрипом открылась, Олег снова бросил:
— Все?
Тот смуро кивнул. Стряхнул капли с кистей рук. Сережины ладони всегда были очень нежными — чуть что — небольшая прогулка без перчаток зимой или мойка посуды ледяной водой — сразу же появлялись цыпки и ранки. В том, что они и сейчас появятся на бледной коже из-за постоянных сквозняков в здании, сомневаться не приходилось…
«Нужно принести ему полотенце и раздобыть увлажняющий крем» — это было базовой мыслью Волкова, простой и понятной. Заботиться о Сереже было так же естественно, как дышать, и он делал это, даже не заостряя внимания. И неудивительно, что наблюдая, как тот трет пальцы друг о друга в попытке согреть, Олегу хотелось сжать их с своих — растереть, и, поднеся к лицу, обдать горячим дыханием…
Нет! Ни в коем случае.
Он одернул себя. Нельзя его жалеть. Не так.
А потому Волков лишь отвел взгляд, продолжая конвоировать своего пленника. На попытки Сережи завязать разговор не обращал никакого внимания, пропуская мимо ушей очередное жалкое «прости». В упор не видел виноватого слезного взгляда, когда захлопывал тяжелую металлическую дверь прямо перед чужим носом.
…И все же через некоторое время принес Сереже плед и свою теплую кофту, чтобы тот не мерз лишний раз в этом каменном склепе.
любишь любил — всегда неприятно, но Волков заставлял себя это делать: быть настороже и держать Сергея в поле своего зрения, всегда наготове, чтобы — если тот что-нибудь учудит — дать отпор, или поймать, если вдруг захочет дать деру в густой лес. Впрочем, за все свои недолгие визиты наружу Разумовский еще ни разу не предпринял попытки к бегству, а в первый раз вообще попросился обратно в камеру.
Тогда Олег вывел его под локоть, и не терял с ним физического контакта ни на миг. Казалось, только отпусти, только дай какую-никакую свободу действий — и поплатишься за это. Сергей, несмотря на свой крутой нрав, не возникал. Лишь кутался в покрывало, глядел на стройные пики деревьев, на разноцветье трав, складывающееся в пушистый благоухающий ковер, на рыжеватое небо с постепенно укатывающимся к горизонту солнечным диском… Смотрел потеряно на лес, дышал им, глубоко втягивая ноздрями свежий воздух.
…А Олег тогда смотрел на него. Очаровывался заново этими красивыми голубыми глазами, этими родными чертами лица, поблекшими веснушками на белых щеках… А потом Сергей вдруг повернул голову, поймав его взгляд, чем заставил Волкова на короткий миг растеряться и почувствовать себя так, словно у него ушла земля из-под ног.
— Давай вернемся, — выдал Разумовский вдруг ровным голосом.
— Неважно себя чувствуешь? — предположил Олег, но друг лишь отрицательно помотал головой. — А что тогда? Мы же только вышли.
— Ты нервничаешь, — констатировал Сергей печально, и добавил тихо, практически шепотом, — я ничего тебе плохого не сделаю, клянусь… Но если сомневаешься во мне, то лучше оставь взаперти, где я точно до тебя не доберусь. В клетке самое место такому монстру, как я…
— Дыши свежим воздухом, Серый, — устало оборвал Олег, проигнорировав чужие самоуничижения, и его тон звучал отчетливым, но не выговоренным вслух: «замолчи», — тот и замолчал послушно, продолжив, вжав голову в плечи, просто стоять рядом.
Так они и жили… вернее существовали бок о бок: боролись с болезнью, терпели недомолвки и привыкали к изоляции от внешнего мира. Олег надеялся, что состояние Сергея постепенно улучшится, и тогда они смогут наконец-то перешагнуть через этот этап их жизней: оставить позади мрачный старый замок в лесу, камеру с решетками на окнах и пугающую неопределенность…
Впрочем, то, что заставило их покинуть убежище, оказалось намного тривиальнее и проще.
люблю… любил тебя больше всего на свете. Я бы принес тебе его голову на блюдечке с каймой, если бы ты только пожелал. Я бы положил к твоим ногам весь мир, сделал все, о чем бы ты не попросил… неважно, насколько неправильными и болезненными были бы твои желания. Я бы сделал все. Твое счастье всегда было первоочередной задачей для меня. Я живу жил ради тебя!
«Почему ты все еще ведешь себя так, будто любишь меня?»
Я запутался, не могу понять, что значу для тебя. В очередной ли раз ты играешь спектакль и смотришь на меня, как на послушного солдата, как на боготворящего тебя дурака, как на простое средство достижения своей цели? Или я действительно тебе дорог? Скажи, ты еще любишь меня? Если нет, то когда разлюбил? А если да то… разве ж поступают так с теми, кого любят, как ты со мной?
«Почему ты не убил меня?»
Врачи назвали меня чудом, они сказали, что вероятность выжить была минимальна. Если бы твои руки не дрожали — каждая рана была бы смертельной. Если бы мой ошейник сработал, я бы точно умер, но у тебя — гения, который способен предугадать все — оказывается порченый девайс. Ты сам сломал его? Так ты хотел дать мне шанс выжить, или это действительно всего лишь случайность? Прошу, скажи! Для меня это очень важно!
…Сергей не мог ответить ни на один из наболевших вопросов. Он бесконечно извинялся, плакал, посыпал голову пеплом, но не говорил того, что требовалось, и это глодало Волкова изнутри. Вдруг Разумовский снова играет с ним? Изводит горькими слезами, пытает своими виноватыми взглядами… и трепетными объятиями, робкими касаниями губ к щеке, от которых Олег дергался так, словно его пришпорили раскаленным железом. Чужие поцелуи ощущались именно так — вплавленным в кожу клеймом принадлежности: «ты — мой, хочешь того или нет».
И поначалу он пытался сопротивляться, но очень скоро сдался.
«Я твой…»
Олег был близко, но сбрасывал чужие руки. Заботился, но не оставался рядом. Успокаивал после кошмаров, утирая тканевой салфеткой чужой вспотевший лоб, но тут же покидал комнату, когда в иступленных от ночного ужаса глазах Разумовского показывалась искра осознанности.
«…но я тебе больше не верю».
А потом стало ясно, что к теме нужно подходить с другой стороны. Ведь, по правде говоря, во всей этой уродливой истории изначально было больше действующих лиц. И одно из них все еще оставалось скрытым — существовало лишь на старых Сережиных рисунках и в медицинских отчетах, спрятанных в папке на столе Олега.
Когда в один из вечеров речь зашла о «Птице» для Волкова хоть что-то прояснилось.
Сергей говорил о воображаемом друге нехотя, но все же это было информативнее его стандартных извинений. Так уж вышло, что Разумовскому было легче фокусироваться на себе и своих переживаниях, нежели на том факте, что он причинил вред другу. Он уже не плакал, просто был подавленным. Сверлил взглядом свои ладони, длинные белые пальцы с местами обкушенными ногтями — еще не до конца избавился от этой пагубной привычки, но уже значительно реже тянул их в рот в моменты сильной тревоги. Олегу хотелось думать, что это оттого, что тревог у него теперь было меньше…
— «Птица»… так психиатры называли его в отчетах, да? — слабая улыбка на лице Сережи была горькой и вымученной. — Он так себя никогда не звал. Мы делили одно имя.
Олег внимательно наблюдал за собеседником — тот сидел напротив, на незаправленном диване, и визуально казался невозмутимым и спокойным. Только вот Волков слишком хорошо знал чужие повадки, чтобы купиться на это. Сейчас Сережа нервничал, и разговор ему не нравился — это выдавали его театральные ужимки: то прядь волос подергает, то отвернется, то сморщит нос, то щелкнет суставом пальца…
— Что он такое? — невозмутимо поинтересовался Олег с профессиональной холодностью опытного врача, хотя на самом деле внутри у него тоже все дрожало. Он чувствовал, что сейчас его пускали на территорию, доступ на которую был раньше закрыт. И как опытный наемник, он ступал аккуратно, настороженно относясь к любым изменениям обстановки — в частности, к переменам в чужом настроении.
Усмешка на губах Сережи вышла жалкой.
— Он — это я, Олег. Я и есть эта страшная грозная «Птица», которая убивала людей, устраивала публичные казни и терракты, — на миг он пронзительно взглянул в чужое лицо, — … и которая стреляла в тебя.
— Твой лечащий врач так не считал, — невозмутимо сказал Волков, словно не услышав последних слов приятеля, — он писал, что есть ты, и есть «Птица», и вас следует разграничивать.
— Ему-то откуда знать, как правильно, — раздраженно бросил Сергей, насупившись, словно Рубенштейн мог видеть это недовольство, — он с этим не жил в отличие от меня. А я жил с этим постоянно. Постоянно, Олег!
Голос дрогнул на миг, сорвался. И Сергей мгновенно замолк, словно застыдился этой несдержанности. Закрылся, вжимаясь в мягкую спинку дивана. Ну, уж нет, нельзя давать ему погружаться в себя… если переживает что-то, пусть лучше проговорит.
С этой мыслью Олег спокойно спросил:
— Как давно с тобой это происходит?
— Это было всегда, — ответил Разумовский, фокусируя взгляд на полу, на бежевом ковре, на ножках мебели… да на чем угодно, кроме собеседника, — с самого детства постоянно возникали мысли, образы… жестокие, страшные, они пугали меня до чертиков. Но «Птица» — как часть меня, как личность, появился позже. Наверное, после смерти родителей. Стоило мне подумать о них, что кто-то посмел их убить, то во мне просыпалась такая злость… Я часто представлял, что вот стану взрослым, сильным, найду потом тех, кто это сделал, заставлю их пожалеть… Вот «он» и появился — взрослый я. Сильный, смелый. Мог все, что угодно, даже летать. У него были красивые черные крылья, как у ангела… Иногда я просто не могу поверить, что смог выдумать что-то такое…
В памяти Волкова возникли картинки из прошлого: куча рисунков с воронами, волками, лисами, изящными женскими фигурами… и с этим странно-длинным «Сережей», у которого за спиной разверзлись огромные черные крылья, а вместо глаз были золотые бусины. Обычно нарисованный человечек неестественно широко улыбался тонкой грифельной линией от красного карандаша. И только спустя много лет Волков вдруг понял, что это была не улыбка — оскал.
Сережа тем временем продолжал.
— Когда он появился, все плохие и злые мысли стали не мои, а его. Я дистанцировался, был хороший робкий «я» и плохой смелый «Птица». Он, в отличие от меня, мог позволить себе представить, как люди горят заживо в огне, как ненавистную учительницу разрывает на части, как обидчики умирают в муках… И я позволял это, думал, что не несу за него ответственности… Но, по правде сказать, не было никакого «его». Был лишь я и это были мои мысли — я сам желал другим смерти, хотел видеть их мучения. Только я…
Олег нахмурился. Паззл немного не складывался.
— Но мне казалось, что воображаемый друг был хорошим воспоминанием для тебя, — заметил он, — ты часто рисовал его держащим тебя за руку. Да и в целом его образ не был жутким или злым.
Сережа невесело, вымучено улыбнулся, его глаза наполнились грустью.
— Птица не только думал и делал плохое, но еще был моим другом. До того как им стал ты, — уточнил зачем-то, на короткий миг стрельнув взглядом в напряженное лицо Олега. — Было одиноко, дружба ни с кем не клеилась, и тогда начал приходить он. Мы играли, рисовали, придумывали истории… Жутко, наверное, выглядело со стороны. Птица для меня был реальным. Я его как тебя сейчас видел, понимаешь? Перья эти черные, мое лицо, желтые глаза… Однажды, помню, мы играем, а воспитательница подходит — спрашивает, чем я занимаюсь, а я ей: «с другом дурачусь». А она улыбнулась так… по-доброму, снисходительно, и выдала: «какое живое воображение!..» А мое «воображение» людей убивало, Олег.
— Когда ты понял, что что-то не так? — спросил Волков, продолжая выстраивать хронологию чужого помешательства… или чем бы это все ни было. Признаться, пропустить такой объемный пласт в жизни главного человека в своей жизни было страшно. Олега вовсе не пугала перспектива узнать что-то неприглядное, больше его ужасало то, что он узнавал обо всем только сейчас.
Сережа молчал, но Волков не торопил, и впоследствии тот все же решился приоткрыть завесу тайны.
— Помнишь, у нас в лагере весной трое ребят сгорело? Хотя откуда… Ты пришел только летом. Они тогда собаку мучали на берегу, а я там недалеко гулял… ну и вступился. А дальше все как во сне, как в кошмаре наяву… Помню, что побили меня, помню, как разозлился. Потом урывками: они в сарае, а я замок закрываю, поджигаю спичку… Но, вроде, и не я — Птица. Так реально, а вроде и нет… А потом очнулся — одежда пахнет дымом, волосы в копоти, все в копоти… Сарай этот злосчастный полыхает, и я стою рядом — со спичками в руках, с пустой бутылкой из-под солярки. Откуда она взялась вообще? Ты не представляешь, в каком ужасе я был.
Сергей прикрыл глаза, будто одни лишь воспоминания причиняли ему боль, и продолжил натужено, нервно:
— …Как я его возненавидел после этого, как боялся… Но потом понял — не он это сделал, а я сам. Во сне, кстати, из-за этого же кричал. Видел этот проклятый сарай…
— Почему не говорил раньше? — пытливо спросил Волков. Даже подался чуть ближе, словно в желании оказаться рядом, утешить… но все еще оставался на месте. Сережа покачал головой.
— Как бы я тебе сказал, Олег? Я это забыть пытался, как страшный сон, и в какой-то миг получилось. Обманул себя, мол, привиделось… Сам поверил, что лишь сон. Да и тебя… — во взгляде засквозила болезненная нежность. — Ты был моим первым… единственным настоящим другом, а потом и любовью… Я не хотел тебя потерять, не хотел, чтобы ты отвернулся от меня.
— Серый, я бы не отвернулся, — убедил Олег. — Мы бы просто знали, что такое может произойти, и были бы осторожны. Тебе была нужна помощь…
— Ты и помог, — ответил тот вдруг с улыбкой, — ты стал моим лекарством, Олег. Мне нужен был близкий человек рядом, кто-то, кто смог бы вступиться за меня, кому можно довериться… И таким человеком стал ты. Когда я встретил тебя, Птица забылся, стал обычным глупым детским воспоминанием. Таким, которое вроде как, и не происходило, но кажется чертовски реальным. И все было хорошо… вплоть до похоронки.
Внезапно даже слабый намек на что-то светлое в лице Сережи исчез. Уголки губ опустились вниз, взгляд опустел. Разумовский поник, и было видно, что ему даже просто припоминать тот период жизни, когда считал друга мертвым, чертовски сложно. Олегу тоже резко сделалось дурно, но не в физическом плане — это чувство вины снова сдавило грудь, напоминая: «к его безумству руку приложил и ты, защитничек…».
Сережа меж тем заставил себя продолжить рассказ.
— Однажды я увидел тебя… уже после того, как пришло письмо. Знал, что это не ты, помнил… Но так хотелось поверить, что ты рядом, что ты жив… Я позволил себя обмануть, — слова давались тяжело, и не только Разумовскому, который их произносил. Волков замер на своем месте, чувствуя, что каждый вздох дается с болью. — Наверное, мое глупое подсознание пыталось так справиться с потерей, только вот лучше не становилось. Птица надел твое лицо, исказил тебя до неузнаваемости, изуродовал… И даже так я продолжал быть покорным: шел на поводу, слушался, был готов сделать все, что угодно. И он знал, какую власть ты имеешь надо мной, что если мой Олег попросит, поддержит, скажет что так правильно — я уступлю… Я и уступил. Потерял себя. Передал контроль, а сам остался сторонним наблюдателем с редкой возможностью выхода на свет. Вся моя месть Грому, начиная побегом из тюрьмы и заканчивая Венецией — все прошло как в лихорадке.
Странно, но после этого откровения Волков был готов полностью оправдать Сергея, снять с него всю ответственность, простить что угодно. Какой спрос, если, по сути, виновен в кровавой бойне был не сам Разумовский, а тот — другой?
Их действительно было легче воспринимать как двух разных людей: был родной и знакомый Сережа и жестокое нечто, жадное до чужой крови. И вопреки обещанию быть осторожным, Олег легко в это поверил, пойдя на компромисс с собой. Был ли смысл дальше бередить старые раны, не давая им зажить, если все стало так кристально ясно?
Волкову хотелось знать лишь конец этой истории.
— Что потом случилось с Птицей? — спросил он вкрадчиво. — Я не понял всю эту мистику с воронами в Сибири.
Сережа поморщился, наконец-то сбрасывая с себя печальное оцепенение. Выпрямился чуть, слегка сместился на диване.
— Его не стало, — неожиданно жестко отрапортовал Сергей. — Кутх откусил ему голову, а потом сожрал. Туда и дорога.
— А что, если это был не ты? — предположил неожиданно Олег. — Что, если Птица — не часть твоей личности, не механизм для защиты психики, как говорил твой психиатр. Может, это был какой-нибудь демон или злой дух?
Сергей посмотрел на него так выразительно, что любой другой человек скукожился бы, почувствовав себя последним идиотом. Но не Олег. Раз уж они дошли до подобных откровений, он был намерен высказать мысль, которая нет-нет, да и проскакивала в голове. Слишком уж много необъяснимого тянул за собой этот Птица.
— Я имею в виду, что раз какой-то Сибирский бог вдруг появился из ниоткуда, и не стал для мира особым сюрпризом, то, может, и такая вероятность имеет место быть? Если Птица — реально какая-то демоническая сущность, то это бы многое объяснило. И стало бы понятно, что ты себя не контролировал, что не был виноват…
— Я виноват! Не пытайся оправдать это, Олег! — неожиданно закричал Сергей, и это был едва ли не первый случай после Венеции, когда он так открыто поднял голос. — Я очень сильно виноват! Даже если все так, как ты говоришь, именно я потерял контроль, именно я допустил все это!
— Ты никак не мог повлиять, — настоял Волков, но Разумовский словно не желал его слушать. Он совсем не цеплялся за возможность оправдать себя и упорно не позволял этого Олегу.
— Не мог, но и не попытался даже! Я никогда не прощу себе того, что сделал с тобой. Слышишь? Никогда! — голос уже откровенно срывался, в голубых глазах стояли слезы. Сережа истерил и злился на самого себя. Глядя на него такого, Олег снова ощущал как сердце в груди екает от желания обнять и защитить… Сказать привычно: «дурак, до чего ты себя доводишь?», но он молчал, пока Разумовский продолжал высказываться.
— И я знаю, что не достоин твоего прощения… но, поверь, если бы я только мог… Я бы умереть предпочел, чем навредить тебе. Клянусь, я… Прости меня! Прости… прости меня, Олег…
…И снова началось. Волков решил, что конструктивный диалог окончен и лучшее решение сейчас — дать другу успокоительное, напоить травяным чаем, и игнорировать весь оставшийся вечер. Цинично, но так Сережа приходил в себя быстрее, чем когда вокруг него приходилось сновать и упрашивать успокоиться.
Когда Олег поднялся, готовый перейти к исполнению плана, тот снова заговорил, но уже тихо, надломлено.
— Я больше не хочу быть твоей проблемой и болью, Олег. Так что если ты возишься со мной, лишь потому, что чувствуешь, будто должен… то не надо. Уйди, займись своей жизнью — я не буду тебя останавливать или беспокоить. Я навсегда исчезну…
Волков громко вздохнул, но на душе вдруг стало спокойнее. Даже будучи эмоционально разбитым, Сережа все еще оставался гордецом, который не мог обойтись без пафосных речей. Он, определенно, медленно, но верно приходил в себя…
— Ничего такого я не чувствую, — бросил Олег делано равнодушно. — Я делаю это потому что хочу.
…Вот и все. Понимай, как хочешь, Сережа, и так раскрылся тебе больше, чем хотел.
любимого… несостоявшегося убийцы.
— Олег, ты что, пьян? — спросил тот, вскидывая брови в изумлении и беспокойстве.
Губы невольно тронула невеселая кривая улыбка — раньше они выпивали вместе — немного, чисто для настроения и всегда — вино. В студенчестве — дешманское пойло из тетрапака вроде «Изумрудной лозы», а потом, когда Сережа поднялся — какое-то элитное винище за несколько сотен баксов, доставленное прямиком из уютных погребов Италии.
…Теперь же Волков надирался в хламину ромом, в одиночестве, даже несмотря на то, что друг был рядом. Вместо ответа он сел прямее — его даже почти не вело, и, заметив, что все также сжимает в руках вытянутое горлышко бутылки, содержимое которой изрядно поубавилось, снова щедро отхлебнул.
Сережа вдруг схватился за стекло, с усилием опуская вздернутое кверху донышко. Терпкая жидкость отхлынула от губ, оставляя после себя только пустую жгучую горечь.
— Может, хватит? — снова заговорил он, мягко, но настойчиво потянув бутыль на себя, — ты даже не закусываешь. Будешь болеть.
Ха! «Болеть»… как же тупо это звучало на фоне того, как сильно выкручивало суставы конечностей сейчас; как саднили перенапряженные мышцы, а нервные волокна, по ощущениям, превратились в оголенные провода, искрящиеся колючим электричеством. «Болел» Олег сейчас, а вот будущее похмелье и рядом не стояло с этим дискомфортом.
Простое проявление заботы со стороны Сережи — немного неловкое и неумелое, вызвало в нем только злорадный гнев. Забавно было, что тот пекся о здоровье друга, в которого сам недавно разрядил целую обойму…
Волков был уже изрядно пьян, и зашкаливающий градус в крови оказался единственным оправданием его отвратительному поведению. Он так вцепился в бутылку, что костяшки пальцев побелели, и решительно потянул ту на себя.
— Отстань, — от долгого молчания голос стал совсем хриплым, и звуки больно царапали глотку, — я хочу напиться. У меня пиздецки болит плечо.
— И чем же тебе поможет выпивка? — Сережа не спешил уступать, хотя все еще пытался быть предельно вежливым и кротким, а, не дождавшись ответа на риторический вопрос, предложил:
— Давай я разомну тебе плечо? Сделаю массаж — станет легче… И вообще, надо было обезбол выпить, а не…
— Не работает уже обезбол! — раздраженно рявкнул Волков, неожиданно даже для себя. — Я его столько выжрал, что стал резистентным! И не лезь руками — помог уже!
По-детски глупый упрек — лишь два ничего незначащих слова, в которые и сам Олег-то не особо верил, но Разумовский вмиг сделался никаким: его маска покладистого дружелюбия словно разбилась, и из трещин наружу прорвалась горькая вина и ставшая невыносимой печаль.
Олег уже не мог выносить этого. И если в трезвом состоянии его тянуло отвернуться поскорее, чтобы не ощущать тянущую в груди жалость, бросающую его вперед — обнять, утешить, успокоить, хотя и нельзя… То пьяным скорбная физиономия Разумовского его лишь невыносимо злила.
— Хватит давить на жалость! — грозно прохрипел он, с усилием дергая рукой — желанная бутылка выскользнула из вмиг ослабших пальцев Сергея, а Олег оскалился на него, словно бешеный пес, — и свали к себе, уже тошно смотреть на твою несчастную физиономию.
Задней мыслью, на краю сознания, уже начинала саднить совесть — зачем обижаешь? Сам же хочешь вернуть его в норму, так какого черта?.. Заткнись, идиот-идиот-идиот!.. Но Волков не желал прислушаться, да и алкоголь успешно гасил голос разума, раздувая в груди злобу и нелепую жалость к себе.
Но Сережа не был бы Сережей, если бы проглотил все это. Несмотря на свое уязвимое положение и перманентные самобичевания, чувства собственного достоинства ему было не занимать. Он взял себя в руки — заставил лицо принять подчеркнуто отстраненное выражение, и снова не позволил Олегу насладиться терпким напитком.
— Уйду, но и бутылку тебе не оставлю, — тихо, но четко проговорил он, снова ухватываясь за сосуд, и с усилием отстраняя его ото рта Волкова. Тот грозно блеснул глазами исподлобья.
— Нарываешься, — пророкотал предупреждающе, — думаешь, не отберу?
— Отберешь, конечно, — легко пожал плечами Разумовский, и вдруг со всей силы дернулся, с концами вырывая предмет раздора из рук Олега, — если останется, что отбирать!
Следом раздался звук бьющегося стекла — Сережа с размаху швырнул трофей об пол. Из-за толстых стенок бутылка разбилась аккуратно — не выдержало лишь соединение горлышка и откололось, разбрызгивая по полу карамельную жижу.
— Ты! — яростно взревел Олег, подскочив на ноги, и резко шлепнул Сергея раскрытой ладонью по лицу. Не врезал, как умел, чтобы прям до выбитых зубов и хлынувшей из носа крови… Именно «шлепнул» — так рассерженный родитель может ударить ребенка, или хозяин — нашкодившего питомца. Не для того, чтобы сделать больно. Это было не о силе, а, скорее, о воспитании… об унижении.
Сергей зажмурился на короткий миг — сработал базовый инстинкт на опасность, и это было его единственной реакцией на такой варварский жест. Он не разозлился, не вздрогнул даже, а, распахнув глаза, спокойно посмотрел на друга — печально, немного устало… без хотя бы толики обиды или осуждения. Он просто принял то, что произошло. И Олега моментально размазало от этого, полностью деморализовало.
— Блядь… — огорошено выдохнул он, медленно осознавая, что прямо сейчас позволил себе то, о чем раньше даже помыслить не мог. В прошлом они, бывало, дрались пока тренировались, порой толкались в шутку; возились иногда, чтобы придать пикантности прелюдии… но никогда — всерьез. Олег ни разу в жизни не хотел его ударить по-настоящему, и вот сейчас — из-за какого-то пустяка… Пиздец.
В их ситуации до пьяного рукоприкладства еще только дело не доходило…
Волков взвыл — спрятал лицо в ладони, до боли вцепившись пальцами в черные волосы, и уронил себя обратно на жалобно скрипнувший диван. Вот уж действительно — стал копией отца: нажрался, рассердился хрен пойми на что, и попытался выместить злость на том, кого любит.
Докатился…
Он не видел, как Сережа робко мялся рядом, сам не зная, как реагировать. Но, взяв себя в руки, мягко коснулся чужого плеча ладонью, вырывая Волкова из черных вод самоосуждения на поверхность реальности — такой же неприглядной, но происходящей здесь и сейчас.
— Олег, давай ты просто ляжешь? — тихо предложил он, и это было очень разумно. Реально, следует отоспаться, он перебрал. Волков шумно шмыгнул носом, утер отчего-то влажные щеки — пот, что ли проступал? И посмотрел в лицо Разумовского воспаленными глазами.
— Ты прав, — кивнул он, — я сейчас уберу осколки и пойду, обещаю.
С этими словами он приподнялся, потянулся к разбитой бутылке. Разумовский не вмешивался. Как только с уборкой было покончено, Волков, вяло переставляя ноги, поплелся к себе в комнату, занял кровать.
…А Сережа если хочет, то пусть хоть режет его во сне. Плевать на все.
❖
Продолжительной реабилитации оказалось достаточно, чтобы основательно прокрутить в голове все произошедшее еще пару сотен раз. Переживая тот ужас снова и снова внутри собственного сознания, Олег пытался вычленить пути, идя по которым, они с Сергеем смогли бы избежать того кровавого месива. Разыгрывал события по другим сценариям и пробовал найти хороший исход, который бы удовлетворил всех. Это было не больше, чем наивная попытка психики защититься, позволить искалеченному мужчине ощутить контроль над хаосом… Правда в том, что ни хрена Волков тогда не контролировал. Он даже очевидные странности игнорировал, хотя чутье неоднократно предупреждало: неспроста Сергей так отстранен, не без причины проводит целые сутки за изучением каких-то оккультных книг, не случайно его штормит от щенячьей нежности до практически черной ненависти. Сергей сходил с ума — сошел в итоге — а Олег даже не заметил. Был глух и слеп к тревожным звоночкам, полностью ослеплен своей дурацкой любовью. За это и расплачивался теперь, маясь от невыносимой физической боли и ужасающего чувства вины перед боевыми товарищами. Еще в первые дни после выхода из комы пришлось смириться с мыслью: подчиненных — друзей — больше нет. Макс, Мигель… мертвы. И он сам, пусть и косвенно, приложил к этому руку, при этом умудрившись выжить. Фортуна явно была на стороне Олега, хотя назвать ее справедливой язык бы не повернулся. Тем не менее, ему был дан второй шанс, и с этим нужно было что-то делать. Олег не рвался в бой: не ринулся с порога больницы в аэропорт, чтобы нагнать Грома и совершить, наконец, чужую месть; не ломанулся к тщательно охраняемой тюрьме, чтобы в очередной раз вызволить Сергея из-под стражи… Как только Олега выписали, он обосновался в маленькой, но уютной квартирке в одном из тихих районов Венеции — с этим тоже помогла госпожа Форезе. Возвращаться домой не было особого смысла, да его бы и не хватило хоть на какое-то планирование побега. Он просто хотел оклематься и чуть-чуть пережить эту ситуацию, не делая при этом резких движений. Денег на счету оказалось достаточно, чтобы безбедно существовать в европейской стране не один год. И Волков пока что решил просто жить: вяло вести скудный быт; часами гулять по городу, избегая наиболее оживленных туристических маршрутов; рефлексировать, замирая с пустым взглядом напротив неспокойной воды; в ночи искать ответов у немых холодных звезд, смоля на набережной горькую сигарету. Пару раз он даже доходил до проклятого замка, в застенках которого состоялась зловещая игра — смотрел издалека на растянутую по периметру полицейскую ленту, на опечатанные резные двери, на темное окошко, обрамленное искусным барельефом — кажется, именно там располагалась спальня Сережи. Олег иногда, еще пока был при делах, выходил в ночи покурить на террасу — задирал голову и по свету определял, спит его ненаглядный, или еще бодрствует… Теперь же Волков задерживал взор на черном стекле лишь на секунду, а следом опускал голову и шел восвояси, ощущая фантомную боль в пяти раскиданных по телу шрамах. Он сам себе напоминал находящегося в шоке юнца. Уже видел такое на войне — вот разорвался рядом с молоденьким солдатом снаряд — положило ребят, кругом кровь, кишки, огонь. Воняет смертью и дымом… А тот — не шибко покалеченный, встает, оглядывает все безумными круглыми глазищами… и начинает заниматься какой-то фигней. Одежду на себе поправляет, подбирает разлетевшееся по округе снаряжение, осматривается по сторонам, вместо того, чтобы бежать в укрытие. Хуже всего было, когда такие оглушенные мальчишки начинали трупы тормошить, будто пытались пробудить их ото сна: «Эй, братишка, ты чего? Вставай, вставай»… Его поведение было схоже — бесцельные блуждания, действия на автомате, и все — на фоне ужасающего, еще не до конца пережитого травмирующего события. Но, даже осознавая это, Олег не думал хоть что-то предпринимать. Верил: постепенно он придет в себя, нужно лишь время. И не ошибся. Поначалу он по привычке каждый день надевал на себя подаренный Сережей кулон. Замирал так с ним на шее, глядя на свое отражение в зеркале, и в итоге снимал, откладывая украшение на тумбочку. Смотрел затравлено на платиновую волчью голову, будто та могла вмиг ожить и вцепиться в его горло острыми зубами. Эта побрякушка пробыла с ним десять лет. Олег получил ее из рук самого дорогого человека, будучи сопливым семнадцатилетним мальчишкой, а теперь безжалостно отказывался от нее в свои двадцать семь — уже взрослый и уставший от жизни мужчина. Преданный тем, кому отдал свое сердце. Еще через некоторое время Волков нашел в себе силы посетить могилу товарищей — общую, на окраине социального кладбища в окрестностях Маргеры. Туда стандартно свозили беспризорников, заключенных и прочих маргиналов, оставшихся без хоть кого-нибудь, кто взялся бы за организацию их последнего пути. Тела жертв со стороны Грома забрали, отправили в Россию, похоронили, как положено… наемников же — посмертных террористов, оплакивать было некому. Олег просидел у успевших порасти мелкой травой курганов почти весь вечер — пил купленный в супермаркете ром прямо из горла, и размышлял о том, что случилось. Невыносимое ощущение вины изъедало его изнутри, а перед внутренним взором призраками прошлого всплывали бледные лица товарищей, в которых читался целый шквал эмоций: замешательство, страх, презрение, злость… Волков плохо помнил последние мгновенья их жизни. Он тогда ни на что не обращал внимания — как преданный пес всматривался в спину Сережи, сжимая в ладонях прутья решетки. И теперь за это было адски стыдно, ведь Олег даже не знал, как ушли его друзья… он не услышал последних слов Макса, а Мигеля увидел уже с развороченной в труху шеей. Его дико мутило то ли от воспоминаний, то ли от алкоголя. На душе скребли кошки, а в голову закрадывались ядовитые мысли: может, не стоило выживать вовсе? Может, справедливее было бы лечь в землю — к соратникам, ведь смысла цепляться за жизнь больше нет. Олег никому не нужен, любимый человек от него отрекся.❖
Волков приходил на не шибко ухоженный погост еще пару раз — навещал старых товарищей, неизменно предаваясь горьким воспоминаниям на пару с бутылкой рома, но однажды его уединенную скорбь потревожил другой посетитель. Олег заметил молодого мужчину еще издалека — тот стоял, чуть сгорбившись, задумчиво смолил тонкую сигарету. При приближении Волков почувствовал знакомый запах горького дыма и ментола, благодаря которому окончательно уверился в личности неожиданного гостя — это Шура, только он из всей их команды курил эту гадость. Тот не обращал никакого внимания, и Олег воспользовался моментом, чтобы бегло рассмотреть товарища. Воскресенский снова изменил цвет волос — с лазурно-синего на благородный серебряный, и даже нельзя было сказать точно, прокрасился ли или банально поседел после всего пережитого… Пришелец был в свободно расстегнутом пиджаке и белой рубашке. Притаптывал землю блестящими лоферами, чуть переминаясь с ноги на ногу и сверлил нечитаемым взглядом крохотную табличку на итальянском — с именами тех, кто больше никогда не прикроет его спину и не будет дружески подтрунивать. Шура был младше их всех, и все же он был первоклассным наемником. Поэтому, конечно, моментально заметил присутствие Олега, возможно даже раньше, чем сам Волков обнаружил его, но не подал виду. Не отреагировал даже тогда, когда бывший командир подошел совсем близко и встал рядом. — Не ожидал тебя увидеть, — начал Олег, не здороваясь и не добавляя «здесь». Сам факт встречи уже был удивителен. Шура кивнул, даже не покосившись в чужую сторону. — Взаимно. В последний раз, когда я тебя видел, ты лежал на полу с пятью дырками в теле. Думал, не жилец. — Я тоже так думал. Крохотный диалог оборвался так же внезапно, как начался, они оба молча стояли еще какое-то время, пока летний ветерок тормошил кроны деревьев и сметал сор с протоптанных кладбищенских дорожек. Порывы, пропитанные запахом травы и земли, дружелюбно трепали волосы и полы одежды, но совсем не развеивали топорную тихую неловкость. Олег снова позволил себе нарушить этот странный покой. Просто заметил, что в одиночестве Шура смотрится крайне странно — не хватает рядом крупной широкоплечей фигуры. И это так сильно бросалось в глаза, будто сама вселенная вопила о том, что пространство рядом с Воскресенским должно быть занято. — Как Слава? Тот посмотрел на него странно — как на умалишенного, или как на человека, оскорбившего его семью до седьмого колена. Губы Шуры скривились, в глазах затлели красные угольки, сделавшие взгляд жестоким и, как бы парадоксально ни звучало, холодным. — Слава погиб, — пророкотал Воскресенский, сминая в пальцах так и не докуренную сигарету, — ты разве не помнишь? «Нет, когда это случилось?» — моментально пронеслось в голове у Олега, но, к счастью, он не успел озвучить вопрос. Осознание настигло быстро и неотвратимо: эта жизнь тоже оказалась на счету Сергея. Досадно, но Волков не помнил даже этого, хотя и пытался судорожно выцепить из памяти хоть что-то, кроме отчужденной ровной спины в дорогом черном пиджаке и огнива длинных волос… Но нет. По нулям. — Мне жаль, — хрипло выдал он, на что Воскресенский лишь скептически хмыкнул. Самое страшное, что в воспоминаниях Олега не хватало не только этого момента, — слушай, у меня к тебе странный вопрос: а что сказал Макс перед тем, как его ошейник взорвался? Он схватил меня, но я не помню, что он говорил… — «Хватит на него так смотреть», — ответил Шура, и, медленно переведя взгляд с могилы на бледное лицо бывшего сослуживца, отчеканил четко и будто-то бы зло, — он сказал: «Хватит на него так смотреть». Волков нахмурился, чувствуя себя неуютно под прицелом светлых глаз. — Как «так»? — Как на гребанное божество, — прищурился тот, — я тоже плохо помню, что тогда происходило, но твою одухотворенную рожу до сих пор вижу как наяву. Честно скажу, я тогда думал, что все это вы вдвоем спланировали, что это такой план… «Это план, Олег?» — прозвучало в ушах снова, на миг выкидывая в момент ужасного прошлого — на секунду глаза заволокло кровавой пеленой, а в ноздри ударил тяжелый металлический запах… Волков опять увидел распластанного Макса с разорванным горлом на бетонном полу… И резко тряхнул головой. Нет, все уже закончено. Он сам уже не там — он тут. А Макс внизу — под слоем тяжелой земли. Шура тем временем продолжал: — …но потом понял, что ошибся, когда ты изрешеченный пулями ничком упал и больше уже не поднялся. — Я не знал, что все так будет, — признался Волков хрипло. Нет, он не раскаивался, не винился — какой в этом смысл? Что случилось, то случилось — мольбами этого не исправить. Просто хотелось, чтобы хотя бы Шура знал правду. — Не было у нас никакого плана. Задачей было доставить Грома и… — Уже неважно! — оборвал тот жестко, явно не захотев слушать. — Сейчас нет смысла разбираться. Ребята мертвы. И как бы мы ни посыпали голову пеплом, это их к жизни не вернет. Единственное, что еще можно сделать — это хотя бы почтить их память. — Ты прав, — хрипло согласился Олег. На несколько мгновений воцарилась неуютная тишина, разбавляемая лишь стонами ветра и хлопаньем птичьих крыльев. Может быть, это была стихийная минута молчания в память об усопших товарищах, а может, у них обоих просто кончились слова. Осознавать себя живым рядом с могилами тех, в чьей гибели косвенно виноват, было тем еще испытанием, но Волков справлялся. Пытался, по крайней мере. Не без помощи привычного «допинга»… Он приподнял в руке бутылку с алкоголем, которую все это время небрежно держал пятерней за горлышко. Шура внимательно проследил за ним. — Это у тебя ром? — поинтересовался, наверняка уже прочитав ответ на не слишком изысканной этикетке. — Угостишь? Олег без вопросов протянул, и Воскресенский, отработанными движениями ловко сорвал крышку. — Земля пухом, пацаны!.. — отсалютовал, прежде чем щедро глотнуть из горла. Волков тоже отпил, когда ром перекочевал к нему — язык обожгло привычной спиртовой терпкостью, а по глотке расплылось жгучее тепло. Они оба еще некоторое время постояли молча, пока Олег вновь не решился начать разговор. — Чем ты сейчас занимаешься? Шура пожал плечами, словно сам не знал ответа на этот вопрос. — Да… пристроился тут к одной компашке. Все также — либо война, либо криминал. Куда еще податься таким уродам, как мы? — он невесело ухмыльнулся, Волков поддержал — также вяло. — Ну а ты? Считай, второй раз родился. Что теперь будешь делать? — Не знаю, — честно ответил тот, — я все еще не оправился от произошедшего… — Понимаю, ты же его любил, — из уст Воскресенского это прозвучало упреком, а может, так только показалось самому Олегу. Шура докурил и отшвырнул в траву бычок, — мой тебе совет, Волк: если снова увидишь этого рыжего ублюдка — вышиби ему мозги. Бросив эти слова, словно дешевое конфетти, он развернулся и пошел прочь. Не прощаясь. Олег потупился, ощущая, как неприятно сдавило горло, а в груди что-то мучительно заныло. Он понимал чужую ненависть, злобу, желание поквитаться… Но сам бы никогда не рискнул исполнить это кровавое напутствие. Ни за что. Даже после всего.❖
Одиночество было вязким, как гудрон, плавящийся на крышах питерских гаражей в летнюю жару. В такой наступишь кроссовком и все — ходить теперь либо с уродливой кляксой, либо босиком… Оба варианта — не очень, но других нет. Вот и у Олега выбора больше не осталось. Он не мог связаться ни с семьей в лице обезумевшего Разумовского, ни с друзьями, которых после смерти Макса и Мигеля толком не осталось. Непростой период в жизни ему предстояло вынести в одиночку, и это удручало куда больше, чем ожидалось. Волков в очередной раз осознал: никого особо близкого, кроме Сергея, в его жизни никогда не было, и теперь это становилось проблемой. Совсем далеких товарищей он бы не решился беспокоить своими тревогами, а того, кто мог бы помочь, очень не хотелось дергать… хотя порой и подмывало. Не раз Олег замирал с набранным номером Игрока на экране телефона, но так и не решался позвонить. Вряд ли после всего произошедшего его будут рады услышать — в конце концов, Олег подвел свою команду, по его недогляду положили отличных ребят… Да и смысл? О том, чтобы снова вернуться в стан вольнонаемных солдат, не могло быть и речи. Имидж в их деле — все, а Волков так знатно проебался, что вовек не отмоется. Было очевидно: его фигура только создаст лишних проблем Игроку. Тот продолжал во всем этом вариться: почти каждого знал в лицо, активно вел дела, курировал операции. Наверняка, черная слава о Венеции уже всколыхнула всю сферу военного найма и не осталась незамеченной. Не хотелось бы ронять тень на репутацию друга, в конце концов, тот был отличным парнем и всегда помогал Олегу… В то, что и в этот раз старый приятель вновь придет на выручку, совсем не верилось. Да и каким образом? Телефон, как и симка — другие, были выданы Летицией вместе с документами на новое имя. Волков-то помнил номер товарища наизусть, а вот тот навсегда утерял его. Какого же было удивление, когда однажды поздним вечером, который Олег снова коротал на пустующей набережной в компании бутылки, он увидел на экране своего смартфона знакомую комбинацию цифр. Телефон жужжал вибрацией долгую минуту, прежде чем Волков наконец-то решился ответить. Хриплое: «Алло», — далось непросто, а еще отчего-то запотели ладони. — Ну, наконец-то! — раздалось вместо приветствия. — Волк, ты не охренел там? Ты почему на связь не вышел, как только из больницы выписался? Мне пришлось наводить справки, чтобы выяснить, как с тобой связаться! Сказать, что Олег был поражен, значит не сказать ничего. Он даже впал в некое подобие ступора на пару мгновений, осознавая, что голос на той стороне провода действительно принадлежит Игроку. — Ты… хочешь со мной разговаривать? Это прозвучало так странно, что даже собеседник шокировано замолк. В такой непонятной гнетущей тишине они пробыли десяток секунд, прежде чем Игрок тяжко вздохнул в трубку, явно при этом приложив руку к лицу в жесте полного недоумения. — Слушай, может я как-то неправильно все эти годы наши отношения воспринимал, но мне казалось, что мы друзья. Я переживаю тут, между прочим! Когда мне весточка пришла, что рыжий-бешеный всех положил… Волк, это пиздец был. Я тут же ребят впряг, чтобы разнюхали, как у вас там и что. Узнал, что ты в больнице, и думал, что свяжешься, как только сможешь говорить. А тут выясняется, что ты уже месяц как на ногах, да в Венеции штаны посиживаешь, и даже не сказал ничего! Вот как… значит, все это надуманное осуждение было лишь в голове Олега. Друг от него никогда не отказывался. — Извини, не хотелось тебя беспокоить, — признался он откровенно, — просто, то, что произошло… Я не знаю, что делать дальше. — Тебе надо отойти, отвлечься от всей этой вакханалии, — с готовностью поддержал Игрок, тон его голоса сделался доверительным и мягким, словно он уговаривал ребенка. — Давай так: двигай в Питер, я организую билеты, сниму тебе квартиру на первое время. Дома и стены помогают, слыхал? Моментально оклемаешься. А то в жарище этой сидишь, так и свихнуться недолго. Я вышлю тебе все необходимое и буду ждать. Прилетишь — завалимся в паб, пропустим по стаканчику. Мне кажется, нам нужно поговорить и хорошенько нажраться. Что ж, это действительно было так. Пока Олег находился тут, он чувствовал, что с каждым днем медленно угасает. Венеция сжирала его заживо: каждое здание, каждый поворот улочки, каждая вывеска на итальянском — все это смотрело на него золотыми глазами Сергея. Не давало забыть о том, что он все еще находится в кошмаре. Сбежать хотелось, но он знал, что сам не сможет — пусть Разумовский и за решеткой, его пальцы все еще крепко сжимали сердце Олега, парализуя, удерживая, убивая… И он мирился с этим, ведь больше его нигде не ждали, некуда было возвращаться. Но это простое, немного неловкое предложение от Игрока на пару мгновений словно отрезвило его — вырвало разум из темного морока. И пусть сердце все еще оставалось в жестоких руках, он мог принять решение в пользу себя. Наконец-то поступить так, как будет лучше Олегу Волкову, которому правда нужна помощь, который не хочет гнить заживо в чужом городе, навеки отпечатанном в сознании багровым и золотым… — Хорошо, — прохрипел он, давая себе обещание, что не передумает. — Тогда с меня выпивка.❖
Питер встретил неприветливо — как и всегда: тяжелые тучи грязной ватой нависали над городом, мелкая ледяная морось била в лицо стеклянной крошкой, а кусачий ветер так и норовил выстудить открытую шею. Ухудшившееся состояние здоровья теперь все усложняло — организм болезненнее реагировал на смену климата, сразу же по прилете одарив Олега изматывающим кашлем и ломотой в мышцах. Но, несмотря на это, тут все равно дышалось намного легче, чем в соленой и солнечной Венеции. Как и было обещано, через пару дней после возвращения Волков прошел через дверцы знакомого паба. Игрок уже ждал его — приветливо взмахнул рукой, подзывая к столику. Кажется, он немного раздобрел с их последней встречи, но эта полнота ему даже шла. В груди потеплело — впервые за долгое время Олег почувствовал хоть что-то хорошее — он искренне был рад видеть старого друга. Рукопожатие выдалось крепким, а следом они удобно устроились за небольшим дубовым столиком. Как выяснилось, Игрок уже успел сделать заказ на алкоголь и закуски. Атмосфера расслабляла — на фоне играл знакомый русский рок, зал негромко шумел голосами подвыпивших посетителей, и двигался их телами, как ленивый зверь. Полумрак помещения, разбавляемый розетками приглушенного желтого света, создавал интимную обстановку, в которой хотелось поговорить о том о сем. Этим они и занялись. Игрок не спрашивал о произошедшем — наверняка, и без этого уже разнюхал все подробности, так что говорил больше о себе и о делах в кругах наемников. Шутил, улыбался, и активно жестикулировал. Специально фокусировал внимание на себе, отвлекая от разрушающих мыслей, и Волков был за это безмерно благодарен. Но нельзя было вечно игнорировать слона в комнате. После пары бокалов пива и чего покрепче между товарищами впервые повисла длинная пауза, а музыка на фоне стала тише, словно намеренно подарив момент для начала непростого разговора. — Ну как ты? — спросил Игрок, поджигая зажатую между губ сигарету. — Держишься? Собеседник неопределенно пожал плечами. Правое, что приняло в себя одну из пяти пуль, тут же вспыхнуло болью, но он даже не сморщился. Лишь резковато сжал пальцами уже нагревшийся стакан из-под виски. — А что еще делать? — риторически спросил Олег. — Не сдох, и ладно. Ребятам вот повезло гораздо меньше… Игрок тяжело вздохнул, сбил указательным пальцем пепел с сигареты. Глаза его заволокло маслянистой пленкой задумчивости. — Эх… их вот вообще пиздецки жалко. Нормальные пацаны были, и так страшно погибли ни за что. Макс, Мигель… я ж их дольше, чем тебя, Волк, знал. Не без греха, конечно, парни, но надежные. Всегда положиться можно было, — он раздосадовано покачал головой под стеклянным взглядом товарища, и плеснул в опустевшие рюмки еще алкоголя. — Помянем. Как говорится, земля пухом. Олег принял стопку, друг приподнял свою. Опрокинули, не чокаясь, как и положено. Игрок тут же потянулся к тарелке с копченым мясом, закусил с удовольствием, вонзая зубы в говяжий ломтик, а Олег даже дергаться не стал — чувства будто притупились. Даже дикое жжение в глотке не пронимало. Снова накрыло изматывающее осознание: он допустил смерть своих друзей, он не уберег команду, он не спас Сережу… Во всем происходящем был виноват лишь он, он, он… Видимо, у Олега был такой удручающий видок, что Игрок, одарив его озабоченным взглядом, не смолчал. — Ты, это… себя только не вини, — неловко начал он, будто прочитав чужие мысли, — кто же знал, что все так обернется? «Я должен был предугадать, — подумал тот про себя, но не сказал ни слова, — я знал Сережу как никто другой. Я был рядом, трахался с ним в этом проклятом замке практически каждую ночь, и ни хрена не заметил. Догадывался, что он не в порядке, но решил закрыть на это глаза и ничего не сделал». Игрок тем временем продолжал. — Они бы не хотели, чтобы ты тут себя заживо сжирал виной. Мы же наемники, Олег! И парни привыкли рисковать жизнью. Они прекрасно знали, что однажды на такой работе можно «сгореть». «Или взорваться», — поправил Волков мысленно и снова ничего не ответил вслух. Как можно быть уверенным в том, что Макс и Мигель просто приняли свою судьбу? Олег видел их в той клетке — и нихрена они не приняли, и не смирились. Отчаянье в их глазах было таким же, как и у всех… Никто на самом деле не хотел умирать там, но выжить удалось единицам. Он понимал, что Игрок говорил это, чтобы успокоить — сбросить груз вины с чужой души… но, правда в том, что это не более, чем самообман. Внезапно Игрок ударил ладонью по столу, привлекая внимание, и его лицо, неожиданно, исказилось раздражением. — Эй, да хватит уже! Ты жив, Волк! И это чудо! А у тебя рожа такая тухлая, что я сам сейчас рыдать начну, — упрекнул он, повысив голос. Не со зла, конечно же — Олег понимал, что тот просто искренне беспокоился, и ему даже было совестно за это… Но что он мог с собой поделать? Алкоголь не помогал, от музыки резко стало тошно, а все эти люди вокруг нервировали. Он не хотел веселиться. Он ничего не хотел. Не было никакого смысла… Игрок заметив, что тот снова погружается в себя, цокнул своим бокалом по его, зажатом в руке. Кисть качнулась, Волков опять вышел из оцепенения. — Знаешь что? Хандрить — это не дело. Хочешь, на рыбалку сгоняем вдвоем? Хорошее занятие, мозги прочищает и восстанавливает душевное спокойствие. Мой отчим — покойник — иногда бывало зациклится на какой-нибудь хуйне — ходит мрачнее тучи. А поедет в пять утра на речку, просидит там до потемок, и возвращается уже другим человеком. Еще и рыбы притаскивал на уху. Как тебе идея? Игрок улыбнулся, участливо подавшись поближе, и это заставило окаменевшее сердце чуть оттаять. Олег позволил себе проникнуться этой симпатией. Пусть все пошло по одному месту, пусть он потерял репутацию и здоровье, а любимый человек расстрелял его практически в упор, предпочтя эфемерную месть, у него все еще оставался, по крайней мере, один хороший друг. — Рыбак из меня неважный, — невесело ухмыльнулся Волков, принудив себя отвлечься от разрушающих мыслей, — в лагере одних синьгушек из речки таскал, пока Серый… Он вдруг осекся, осознавая, что с улыбкой начал вспоминать детство и околачивающегося рядышком рыжего мальчонку, хвастающегося карасиками, которые еле-еле умещались на ладони: «Гляди, Волче, больше чем у тебя». Товарищ заметил это смятение. Дал момент прийти в себя. — Знаешь, свет клином на Разумовском не сошелся, — осторожно заметил Игрок. — Вы дружили, да, но твое прошлое с ним тебя не определяет. Я думаю, сейчас самое время начать все с чистого листа: найди себе новое хобби, пригласи кого-нибудь на свидание. Побереги себя, в конце концов. Видно же — постоянно в себе эту ситуацию держишь. Только толку-то? Ничего, кроме саморазрушения. Игрок предлагал легкое решение «проблемы» — отпустить, забыться, игнорировать то, что произошло, и просто жить дальше. Олег не хотел ничего из этого. Нравилось или нет, но Сергей❖
Олегу казалось, что он сходит с ума. Родной Петербург — их город — только усугублял его состояние. Тут все дышало прошлым: каждая улочка напоминала какой-нибудь эпизод из детства, юности, а иногда даже зрелости. Тут в каждом углу крылся он — шел рядом вытянутой тенью, звал чужими голосами, и иногда Волков даже оборачивался на дружелюбное «Олег», только для того, чтобы убедиться — окликнули вовсе не его. А бывало, вздрагивал, натыкаясь на улице взглядом на рыжих симпатичных мальчишек с длинными волосами. Отводил глаза от баннеров с рекламой очередных нововведений во «Вместе», лишь с тоской замечая, что Марго еще больше перестала быть собой. Сергей мог быть заперт в тюрьме, в другой стране, в собственном безумии, в конце концов… но Олег ощущал его так, словно тот постоянно был рядом, и от этого нельзя было скрыться, даже если бы сильно захотелось. Дошло даже до того, что однажды он проснулся в своей постели и увидел Сережу рядом — тот лежал, безмятежно тихонечко сопел. Олег прижался к нему со спины, а на душе наступило странное умиротворение — даже счастье, сравнимое с тем, когда ты осознаешь себя на своем месте, там, где и должен быть. Погладил его ладонью по боку, а следом пальцами аккуратно убрал огненные волосы в сторону, открывая себе доступ к бледной шее. Поцеловал ее с трепетом, тычась нежно носом за ухо — чтобы втянуть в себя Сережин естественный запах, ставший таким родным… — Просыпайся, любимый, — позвал Олег шепотом, и даже не хрипел, словно связки восстановились за ночь. Сережа нехотя пошевелился — замычал с закрытым ртом, потянулся, будто пробуждающийся ото сна лисенок. Олег улыбнулся… Какой же он милый, что когда был мальчишкой, что сейчас. Самый лучший, самый красивый… От одного взгляда на него в груди расплывалась согревающая нежность. — Который час? — развернувшись, поинтересовался Разумовский, спросонья его голос звучал немного невнятно. Он все еще пытался удержать сон под закрытыми веками. Длинные трогательно-рыжие ресницы чуть подрагивали. — Почти полдень, — моментально ответил Олег даже не глядя на часы. Почему-то он это просто знал, да и в окне — за полупрозрачным тюлем, сияло солнце. Сережа сладко зевнул. — Вот черт, — выдал вдруг немного расстроенно. Его бровки чуть нахмурились, и он вслепую нашарил рукой голову возлюбленного — уложив ладонь на щеку, погладил, — значит, ты уже опаздываешь, Волче… Олег недоуменно прищурился, пальцы на коже были дико холодными и липкими, а еще странно пахли металлом и дымом. — Куда? — поинтересовался он, все еще сохраняя улыбку, хотя звериная чуйка снова дала о себе знать невнятным беспокойством в груди и животе. По затылку пробежали колючие мурашки. — Как это куда? — спросил Сережа озадачено и, наконец, открыл глаза. В Волкове что-то умерло от этого непривычно стылого медового взора. — На тот свет, конечно. А следом Разумовский рывком бросился вперед и вгрызся в его губы животным поцелуем-укусом. …Олег подорвался на постели моментально — рот горел, по подбородку стекало горячее и красное, капало на белый пододеяльник, оставляя уродливые кляксы. Надо же, прокусил губу во сне. И не хило так! Как бы швы накладывать не пришлось… Однако, когда первичный шок прошел, Волков окончательно убедился: в его неуютной холодной постели не было никакого Сережи. Произошедшее — лишь глупый сон; морок, запудривший мозги и заставивший навредить себе; игра воспаленного истосковавшегося разума. Тогда Олег решил: так больше продолжаться не может. Лучше увидеть Разумовского — хотя бы раз. Может, этим сердце успокоится. Он лишний раз убедится, что не нужен ему. Что вся нежность, привязанность, любовь — уже давно вынесены за скобки, и остались жить только в прошлом и его наивных мечтах. Кто знает, вдруг от встречи действительно станет легче?.. Может, тогда Олег наконец-то сможет отпустить рыжеволосого мальчишку с лучистыми глазами из своей жизни.❖
— А еще раз, ваша должность… — миловидная медсестричка покосилась на него, прижимая папку с документами к груди, и Олег со вздохом еще раз показал ей корочку — мельком, чтобы та не уличила подделки. Хотя, может, его опасения были напрасны: каких особенных дедуктивных навыков можно было ожидать от молоденькой итальянки, в жизни не сталкивавшейся с криминалом? Если бы она что-то заподозрила, то уже давно жамкнула бы тревожную кнопку на своем чудо-пульте, оттягивающем карман белого халата. Но нет. Синьорина даже небольшую экскурсию по этажам провела, и добродушно делилась с гостем всеми тонкостями своей работы в этом не слишком счастливом месте. То, что Олегу удалось пробраться за двери хорошо охраняемой тюрьмы-лечебницы, уже было сродни джек-поту. Пришлось напрячь старые связи… ну, вернее, единственную старую «связь», которая не оборвала с ним все контакты после той кровавой бойни в Венеции. Хотя Игрок смотрел на него как на умалишенного, когда Волков, спустя месяц после своего возвращения в Питер заявил: «Мне нужно увидеть Серого». Взгляд давнего приятеля был красноречивее любых слов, в нем читалось такое глубинное непонимание и шок, что на миг Волкову даже стало совестно, но лишь на миг. — Я посмотрю, что можно сделать, но ты же понимаешь, что мои возможности не безграничны, — произнес он, нервно постукивая пальцами по затертой крышке деревянного стола в уже знакомом пабе, — твоего другана теперь охраняют почище какого-нибудь президента или даже диктатора. Сам понимаешь, такие вопросы утрясать… — Деньги не проблема, — отозвался Олег тут же хрипло, и задней мыслей подумал, что стоило выбрать не такое многолюдное место для встречи: гремящая под потолком музыка и пьяный гомон запоздалых посетителей растворял в себе его слова практически без остатка, но Игрок каким-то чудом услышал и отмахнулся. — Да что мне твои деньги… ясен хрен, сочтемся, но вот ты сам… — он пожевал губу, явно подбирая слова. Волков не торопил, отпил пива, ощущая, как то вяжет глотку приятной прохладой. Игрок тем временем осторожно продолжил, явно выверяя каждую свою следующую фразу. — Олег, мы с тобой давно дружбу водим. И я честно скажу, что мне не плевать на то, что произойдет с тобой дальше. Поэтому скажи честно, зачем он тебе сейчас? Хах… хороший вопрос. Волков не удержался от кривой безрадостной усмешки, опуская глаза, и ясно понимая — на это себе даже сам не ответит. Он все еще злился на Сережу, не понимал, как тот мог дойти до всего этого… и вместе с тем не мог его отпустить. Хотя сейчас — лучший для этого момент, такого больше может не представиться… Но нет, даже мысли не возникло. Сережа ему нужен. Любым нужен. Даже если Олег сам не понимает зачем. — А это имеет значение? — тем не менее, произнес он, так и не поднимая на собеседника глаз. — Имеет, — моментально уверил Игрок, — если ты его там грохнуть решил, то говорить не надо, насколько это все усложнит… — Нет, — покачал головой Олег, перебивая, — я хочу его просто увидеть. Ничего больше. — И забирать тоже не будешь? — уточнил Игрок, склоняя голову к плечу. Волков поджал губы. Будь на его месте «прошлый» Олег — еще не прошедший Венецию, еще не разочаровавшийся в своей бесконечно преданной любви, еще видевший Сережу светом в окошке… он бы без раздумий ответил: «буду». Он бы ворвался в эту тюрьму-лечебницу со всем, что смог бы найти себе в поддержку; он бы схватил Разумовского — и вытащил его из клетки, в зубах бы дотащил, как пес, если бы понадобилось… или умер, пытаясь. …Но так бы поступил тот, наивный и слепо влюбленный… Этот же Олег Волков лишь покачал головой под внимательным взглядом собеседника, и тихо выдохнул. — Нет, не буду. Так что вот теперь он и был здесь под фальшивой личиной, якобы, сотрудника Интерпола. Игрок все устроил: несколько взяток там, несколько взяток тут. Поддельные документы и прикормленный в руководстве спецучреждения человек обеспечили ему недолгую встречу с дорогим сердцу человеком, который с недавних пор начал олицетворять собой персональный ночной кошмар. Договоренность была четкой: «Посмотришь на него, как на зверушку в зоопарке — только через стекло. Он сейчас крайне нестабильный и почти всегда под препаратами. Обычно сидит в одиночке, но ради тебя его выведут в общую, предварительно хорошенько накачав успокоительными, — делился условиями Игрок, — сам понимаешь — необходимость. Никому там трупов не надо, а он если в психоз впадет, то мокрого места от собратьев по несчастью не оставит. Его и так местная шушера как огня боится. Знаешь, как называют? «Il diavolo russo» — «Русский дьявол». Выбрал ты себе, конечно… братана…», — покачал головой Игрок в завершении то ли с сочувствием, то ли с осуждением. Олег ему не рассказывал, какие узы на самом деле связывали его с Разумовским, но тот, видно, и сам давно догадывался. Не мудрено, за столько-то лет. Олегу тогда рассмеяться хотелось отнюдь не весело, и сказать: «Это для них он «Русский дьявол», а для меня — не поверишь — всегда просто Сережей был… моим Сережей». …от его Сережи практически ничего не осталось. Вот что понял Олег, когда девушка подвела его к панорамному окну для наблюдения за общим залом, где стандартно проводили время более-менее спокойные обитатели тюрьмы-больницы. Волков пытался злиться, ненавидеть… но безуспешно. Вся его напускная холодность и возведенная стальная броня разрушилась от одного только взгляда на такое знакомое, но в тот же миг чужое лицо. Этот худой испуганный мужчина, с посеревшей кожей, мутными глазами и выцветшей спутанной рыжиной на голове сейчас меньше всего напоминал собой изящного, яркого и уверенного в себе Сергея Разумовского. Это была лишь его невзрачная тень — отголосок былого величия. Сережа не видел посетителей — окно, представлявшее собой огромное стекло Гезелла, прямо как в тех киношных полицейских допросных, не позволяло. А потому он лишь растеряно озирался по сторонам, обнимая себя руками. Смена обстановки его нервировала: он явно не понимал, зачем его привели сюда и пытался догадаться сам, пробиваясь мыслями через полог лекарственного тумана в голове. Олег не мог оторвать глаз — это было болезненное внимание. С таким обычно разглядывают птичку с перебитым крылом, или сбитую машиной собаку. В груди зажгло — неприятно, больно… горло сдавливало, и Волков даже не замечал недоуменного взгляда своей провожатой, когда та пялилась на его напрягшиеся скулы и побелевшее лицо. Впрочем, Олег был не единственным, кто удостоил внезапного гостя вниманием. Один бугай в тюремной робе тоже глаз с Разумовского не сводил. И, видимо, решив, что русский черт не так страшен, как его малюют — что мог сделать зашуганный доходяга, внешне похожий на девчонку? — вдруг пошел к нему. Тот, как в детстве, прижался спиной к стене и в панике начал искать взглядом темноволосую долговязую фигуру друга, который обычно и вытаскивал его из подобных передряг. Но на сей раз рядом никого нет, и Олег, стоящий за стеклом, не собирался вмешиваться. Ни за что. …Но когда спустя пару минут немого диалога, бугай вдруг с силой впечатал ладонь рядом с головой Сергея и опасно над ним навис, пальцами другой руки грубо приспуская с плеч замершего в ступоре Разумовского робу, он не выдержал — скомандовал медсестре, и та тут же, ойкнув, жамкнула тревожную кнопку и быстро что-то пролепетала в карманную рацию. Пациентов тут же растащили неясно откуда выбежавшие санитары. Бугая приперли к стене, заламывая руки, Сергея тоже схватили без особых усилий — но тот не сопротивлялся, и вдруг вполне осознанно посмотрел в зеркало, прямо в глаза Олега, хотя точно не мог знать, что там, именно на этом месте, кто-то есть и наблюдает за ним. — Олег, — беззвучно пошевелились бескровные губы, и Волков зажмурился до рези в глазах. Ну что за человек… что ж за тварь такая!.. И так всю душу вывернул наизнанку: растоптал, изувечил, надругался… Так и теперь продолжает, словно еще вдоволь не наглумился. Кажется, в этот момент медсестра обращалась к Олегу, говорила что-то на английском с сильнейшим акцентом, но он совсем ее не слушал. Перед внутренним взором застыло изможденное лицо друга, обрамленное спутанными рыжими локонами, а в душу всматривались знакомые голубые глаза. Те самые, в которые он имел неосторожность влюбиться когда-то… — Куда вы? — удивленно охнула девушка, когда он рывком бросился на выход. Волков ей ничего не ответил. Нужно на воздух… играть этот спектакль сил больше не было.❖
Самое паршивое, что Олег так и не удостоверился в том, что Разумовский окончательно оскотинился и превратился в жестокого неуправляемого зверя. Волков не увидел того, что ожидал увидеть; того, что, как он надеялся, навсегда отвратит его от этого мужчины… Никакого психа за стеклом не было. Никакого «Il diavolo russo», держащего в страхе местных бандитов. Был тот чертов мальчишка из детства, снова нуждающийся в помощи и опять брошенный всеми на произвол судьбы. И это понимание уничтожало изнутри, заставляло чувствовать себя последним мерзавцем. Но хуже всего, что в груди пробуждался дурацкий инстинкт «защитить», а сердце сдавливала пресловутая слепая преданность. Да, Сережа отвернулся от него тогда… но кем бы был Олег, если бы отрекся от него сейчас? Жить было невыносимо. Как бы Волков ни пытался начать все с чистого листа, как бы ни убеждал самого себя позаботиться о собственном благополучии — ничего не получалось. Сережа был в мыслях постоянно, и от него не отвлекали ни скудные попытки наладить быт, ни обжигающий глотку ром, ни прочие заведомо обреченные на провал потуги переключить внимание на что-нибудь другое. Олег надеялся, что визит в тюрьму избавит его от ночных кошмаров и страхов; поставит жирную точку в этой затянувшейся эпопее. Но нет. Наоборот, после куцей односторонней встречи накатило с новой силой. Он постоянно видел Сережу во сне — те счастливые дни юности, что они проводили вместе, утопая во взаимной любви и объятиях друг друга. По ту сторону сознания Олег был счастлив… а потом просыпался от звуков выстрелов в ушах и лишь через пару минут — сидя на кровати полностью пропотевший и горячий, понимал, что они были ненастоящими. Ровно пять. Крови на груди тоже не было, и дышать он мог, пусть немного хрипло и свистяще… Пытка… Разумовский походил на морок, от которого невозможно было избавиться. Волков и не пытался. Его хватило на пару недель, прежде чем в одно утро он открыл глаза с простым и ясным осознанием: «надо спасать». С того же дня он начал организовывать операцию по вызволению Сергея, подключая все ресурсы, что только были. Игрок выглядел так, будто просто дожидался этого момента. Он не стал задавать лишних вопросов, не попытался воспитывать. Лишь со вздохом сказал, не спуская тяжелого взгляда с мрачного Олега: «Рейс в Рим завтра в шесть. В поддержку дам пару ребят — еле-еле уговорил помочь, но ты же сам сказал — деньги не проблема?». Так и было, средства — последнее, за что сейчас цеплялся Волков. Впрочем, помощь двух субтильных мальчишек ему в итоге и не понадобилась. Они выбрали, как казалось, наиболее удачный момент для похищения — при переводе Разумовского в другую тюрьму — более закрытую, а, следовательно, неприступную. У них имелся лишь один шанс, чтобы все провернуть, и облажаться было нельзя. Предполагалось, что удастся забрать Сергея силой — устроить неразбериху парочкой взрывов и тут же, пока люди в панике мечутся вокруг, похитить пленника и скрыться. …Но что-то пошло не так. Сережу действительно вызволили, только вот кто и зачем — неизвестно. Команда Волкова даже не приступила к реализации плана, когда на площади началась кровавая мешанина. Последовать за пленником и его похитителями в таких условиях не представлялось возможным, так что Олег, скрипя зубами от досады, стратегически отступил, но лишь для того, чтобы хорошенько продумать последующие действия и не выхватить от безумных террористов очередную пулю. Все последующее происходило как в тумане. Дни тянулись в поисках, и Олег, словно одержимый, едва не рыл землю носом в надежде обнаружить хоть какие-то зацепки и информацию о том, куда дели Разумовского. Тут уже традиционно подсобил Игрок, но даже его раскинутая по миру сеть информаторов не смогла дать никаких ответов. …Тогда разрешение проблемы пришло оттуда, откуда не ждали. Джесси Родригез — старая боевая подруга, просто-напросто закинула во «Вместе» быстренькое селфи на фоне Сергея, облаченного в непонятные рыцарские доспехи. Тот больше напоминал манекена, нежели живого человека, и вокруг него сновали фанатики в ритуальных одеждах, трепетно поправляя латы. На фото Джесс выхватила стену каменного склепа, и этого уже было достаточно, чтобы определить примерное местоположение. Наверняка, девушка даже помыслить не могла, как сильно ее попытка покрасоваться облегчила жизнь бывшему товарищу по оружию. Тот рассмеялся, рассматривая детали, да так, что слезы выступили на глаза. Олег и до этого фоном отмечал разговоры о какой-то паранормальщине в Сибири, но не знал, что это напрямую связанно с Разумовским. Теперь же, когда сомнений не осталось, понял, что избежать общего переполоха не получится — придется ехать в самое сердце России и вызволять Сережу из лап каких-то оккультных фриков. В этой операции ему не требовалась ничья помощь. Впрочем, помогать-то никто особо и не спешил… а вот желающий испортить дело — был. И даже сам об этом, наверняка, не подозревал. Игорь Гром тоже забрался в самый эпицентр событий. И думать о том, что он может сделать с Сережей, если доберется до него раньше, не хотелось. Олег понимал гнев Игоря, и в тот же миг не мог ему посочувствовать. Оставалось только надеяться на свою дьявольскую удачу и профессионализм. И что сердце подскажет, где искать, а невидимая связующая нить приведет Волкова к цели быстрее. По прибытии Олег решил мимикрировать под одного из бойцов Holt. Ему повезло, что команды в организации неслаженные, и солдаты не знакомы лично, ведь благодаря этому чужак в их рядах остался незамеченным. Прибиться к небольшому отряду поддержки с воздуха не составило особого труда. Когда началась необъяснимая мистическая неразбериха, в которой черт бы ногу сломил, пытаясь разобрать, кто с кем и за что воюет, Олег не забывал о своей главной цели. В грохоте взрывов и хищном рычании безобразных тварей, будто сошедших со страниц комиксов про Хеллбоя, ему подвернулся удачный момент, и Волков без сожаления ликвидировал свою «команду» и единолично захватил вертолет. Когда диспетчер запросил транспорт для перевозки Разумовского, он тут же откликнулся, и полетел к самому эпицентру разрушительной битвы. Еще в стекло увидел, как Разумовского ведут к вертолету — тот был абсолютно ватный от лошадиной дозы препаратов: еле переставлял ноги, едва оставаясь в создании. Сопровождающий не церемонился: дергал его под локоть, вынуждая поторапливаться, а оказавшись в салоне, грубо пихнул несопротивляющееся тело на кресло — у Сережи голова безвольно упала на плечо, а из приоткрытого рта тянулась вязкая ниточка слюны. «Боже, что они с тобой сделали…» — пронеслось у Волкова в голове, пока бритоголовый мужик грузно усаживался на пустое место. — Ну, че ждешь? — прикрикнул он Олегу в затылок, — Полетели уже! Без вопросов, шеф. …Тот резво обернулся, направив зажатый в руке ствол прямо в опешившее лицо конвоира, и не без удовольствия спустил курок, продырявливая его башку.❖
Глухая деревенька на границе Беларуси. Заброшенный замок какого-то то ли помещика, то ли купца, решившего несколько веков тому назад потягаться с европейскими феодалами в роскоши и отгрохать себе «летний домик» не хуже, чем какой-нибудь принц Уэльский. При этом и место было выбрано поистине королевское — в практически реликтовом пихтовом лесу. Сам Олег вряд ли бы подался сюда ради того, чтобы залечь на дно… хотя бы потому, что не знал о существовании этого уголка. Да для него до сих пор оставалось загадкой, почему эту заповедную достопримечательность не осаждали толпы туристов. Природа рядом была живописной, архитектура здания занятной, а свежим воздухом, пропитанным ароматом смолы и хвои, невозможно было надышаться. Координаты этого убежища дал Игрок. Волков связался с ним после инсценировки крушения — угнанный вертолет горящей грудой металла остался валяться где-то в поле Кемеровской области. За штурвалом находился обезображенный до неузнаваемости конвоир, а в салоне — такой же изувеченный труп хольтовца, который вполне себе можно было идентифицировать как криминального гения Сергея Разумовского. Игрок совсем не удивился изобретательности старого товарища, как и его абсолютно нерациональной преданности невменяемому маньяку. Лишь посоветовал приготовиться к долгой дороге и пообещал предоставить транспорт. «Есть местечко, где вас никто не станет искать, но на удобства не рассчитывай, — предупредил он сквозь помехи, — это та еще глухомань. Вокруг лес на десятки километров, до ближайшего населенного пункта на машине пару-тройку часов ехать. Но связь при этом ловит. Мои ребята раньше использовали эту точку, но сейчас она уже лет шесть пустует…». Задать вопрос, как же так вышло Олег уже не смог — связь прервалась. Однако, то, что местечко давно заброшено было очевидно и без дополнительных разъяснений. Когда Волков зашел внутрь, то едва не задохнулся от затхлого пыльного воздуха. Не мудрено с его-то дырявыми легкими… И будто этого было мало, в помещениях еще стояла невыносимая холодина, даже несмотря на то, что на улице пекло летнее солнце. Бонусом от стен тянуло прогорклой и абсолютно питерской плесневелой сыростью. Помещений внутри здания было много, но Олег не ставил целью использовать их все. В некоторых он даже не побывал, сконцентрировав всю жизнедеятельность в масштабе нескольких комнат — своеобразной гостиной с большим старинным камином (куда закинул свои вещи), кухне, санузле и около-подвальном помещении, которое привлекло его внимание тяжелой металлической дверью на входе и крохотными окошками с решетками у потолка. Обычно такие комнатки представлялись, когда речь шла о заточении. Вполне возможно ребята Игрока действительно когда-то держали здесь несговорчивых «информаторов» или шпионов… А первоначальный владелец замка — и того более, мог запирать тут бунтовщиков или провинившихся крепостных. Неизвестно, сколько людей повидали эти стены, но новый постоялец наверняка затмил бы их всех. Небольшое изолированное помещение, из которого было не сбежать, идеально подходило Сергею. Пока что Олег не мог гарантировать чужого нормального поведения, оттого решил, что будет разумнее понаблюдать за партнером на расстоянии — как за зверушкой в зоопарке. …Мысль об этом все еще отзывалась в груди неприятием, но Олег заставлял себя быть осторожным. Да и сам Разумовский пока что не вызывал доверия. Все то время, что им потребовались на дорогу, он не приходил в себя. Хотя иногда, вроде, даже просыпался — смотрел в никуда пустующим взглядом через прорези припухших век, иногда отрывисто мычал или скулил… но неизменно опять проваливался в пугающе долгий сон. Неясно, что ему пришлось пережить в плену у чертовых оккультных фанатиков, но выглядел он хуже, чем во время своего пребывания в римской тюрьме. Намного хуже. Волков плохо представлял, что можно было бы с этим сделать, но в данный момент решил просто затаиться. Дать передышку и себе, и Сергею для того, чтобы просто чуточку оклематься и прийти в себя. А потому пока не оставалось ничего, кроме как обживаться на новой территории… С собой у них не было практически никакой поклажи, кроме самых необходимых вещей. Поэтому обнаруженный в основном зале матрас — оставшийся, видимо, со времен пребывания здесь подопечных Игрока — Олег оттащил в комнату «Сергея», а сам устроился на старой и неудобной кушетке в комнате с камином, надеясь, что в ней не водятся клопы. Вместо подушки засовывал под голову свернутую валиком куртку. Еще в его распоряжении имелся старый дубовый стол и пара затертых тряпичных кресел, на которые он бы предпочел не садиться без острой на то необходимости… Удобств действительно было ноль, но Волков и не считал, что кто-то из них заслуживал большего… Тем не менее, он решил чуть облагородить пространство — съездить в поселок и привезти какую-никакую мебель и вещи, чтобы стало удобнее. Неизвестно, сколько времени им предстояло тут провести.❖
В первое время уживаться с Сергеем было непросто, но приходилось налаживать хоть какой-то быт. Олег старался не слишком открываться вынужденному пленнику, выдерживать дистанцию. Делать это с человеком, которого беззаветно❖
Наступает рутина — вязкая и черная, как деготь. Их общение носит односторонний характер — Разумовский все еще пытается извиняться и объяснять учиненное им безумие… Олег слушает, но не отвечает. В их взаимодействиях все просто и быстро — открыть дверь в камеру, поставить еду, уйти (неизменно слушая ударяющиеся в спину мольбы), а потом забрать пустой поднос, проводить Сергея до уборной или ванной комнаты и обратно. Действия, отлаженные до автоматизма и не предполагающие чего-то большего. Олег не забывал, что другу все еще требуется лечение, так что смог раздобыть те препараты, которые Разумовский принимал в Венеции. С ними было не очень просто — в аптеках такое не продавалось, но по своим каналам он смог приобрести несколько пачек. Сергей пилюли не особо жаловал, но исправно глотал, запивая водой, и послушно открывал рот, когда Волков проверял — не спрятал ли тот лекарство за щеку или под языком. Это длилось пару недель, и Олег даже успел привыкнуть к этой странной безрадостной обыденности… А потом все резко стало хуже. Нет, Сергей не бросился на него с заточкой (хотя, откуда бы ей было взяться? Волков следил, чтобы ничего острого в камеру не попадало), не атаковал в рукопашную, и не попытался придушить. Вместо этого Разумовский жалобно плакал, сжавшись в комок у стены. И стоило Олегу настороженно приблизиться — сжался, как от удара, прошептал: «Пожалуйста, не надо…», а потом выдал умоляюще: «Тебе нужны деньги? Я заплачу, у меня их много! Я все отдам, только отпусти…». В тот момент Олег молча смотрел на него, гадая, очередная ли это игра для одного конкретного зрителя или же на сей раз все серьезно? Чужие слезы уже привычно разъедали болезненную дыру в душе, но он не позволял себе очароваться — плюнуть на все и прильнуть к Сереже; сжать его в утешающих объятьях, с ясной готовностью получить удар в спину… …Когда Волкову казалось, что хуже быть уже не может — Разумовский поднял мокрые голубые глаза и выдал дрожащим голосом: «Пожалуйста… мне нужно вернуться к Олегу». В тот миг ужасное осознание поразило мощнейшим разрядом тока — Сергей его не узнает. И этот факт вселил в сердце Олега такой невыносимый ужас, что он больше не смог там оставаться. Твою мать. Волков вылетел из камеры как пробка — чтобы не травмировать партнера еще больше; чтобы угомонить собственное бьющееся сердце; чтобы просто совладать с собой и позорно не разрыдаться прямо перед Сережей от ужаса и бессилия. Остаток того проклятого дня он метался по обустроенной для себя комнатушке, как тревожащийся зверь по тесной клетке. В попытке успокоиться хлестал виски прямо из горла — и тут же корил себя за это: нельзя напиваться, когда рядом психически нестабильный человек, которому, возможно, понадобится помощь. Несмотря на алкоголь и усталость, Олег так и не сомкнул глаз. Он еще пару раз проверял Сережу — тот выбился из сил и уснул. Крепко, но тревожно — всхлипывая сквозь тяжелое дыхание и подрагивая едва-едва напряженными даже во сне мышцами. У Волкова в голове крутились исключительно негативные мысли, а от безотчетного страха и избытка алкоголя в крови было тошно… Что делать, если Сережа его вообще больше не вспомнит? Если таким и останется — пугливым, грустным, вздрагивающим от каждого шороха? Олег не знал ответов на эти вопросы и не хотел даже думать о таких жутких вероятностях… Но выработанная за долгие годы привычка ожидать худшего давала о себе знать, так что Волков изводил себя переживаниями до самого утра. На следующий день он спускался к пленнику на ватных ногах. Зажатый в его пальцах поднос с нехитрым завтраком подрагивал, грозясь опрокинуться. Олег пытался мысленно убедить себя, что готов ко всему — к агрессии, к мольбам, к амнезии… Даже к тому, что Разумовский в очередном припадке перекусил себе вены на запястьях и, залив все вокруг горячей кровью, остался лежать бездыханным телом на полу. Только вот это было ложью — ни к чему он не был готов. А потому, пока со скрипом открывал металлическую дверь, в груди у него все холодело, и колючий ком подкатывал к горлу… Но нет, внутри не ждало ничего ужасного. В этот раз Сергей был похож на себя обычного — он все еще выглядел нездоровым и виноватым, сверлил Волкова печальными глазами, и, тем не менее, это уже не был вчерашний слабый и напуганный мужчина, не признающий в тюремщике некогда любовь всей своей жизни. — Олег, — сказал он вместо приветствия тем утром, — это я. А тот лишь молчаливо кивнул, согласившись — «да, это ты», и даже не попросил объяснить, что эти слова должны были значить. На самом деле Волков не почувствовал никакого облегчения. Пусть Сережа жив, и к нему вернулась память, основная проблема никуда не делась — он все еще был болен, так что вчерашний приступ мог повториться в любой момент. Олег задумался, чем же еще Сережу пичкали в больнице. Возможно, одних таблеток недостаточно и ему нужны другие препараты… Неясно, работала ли такая самовольная терапия вообще, но в итальянской тюрьме Разумовский выглядел намного лучше, да и все время их странного «воссоединения» вел себя вполне адекватно. А вот этот срыв сильно выбивался из привычной колеи. Возможно, Сергею все еще требовалось лечение… Нет. Ему, определенно, требовалось лечение. Проблема лишь в том, что Волков не был медиком, и располагал весьма посредственными знаниями в сфере фармакологии и психиатрии. А в таком запущенном случае, как у Разумовского требовалась помощь профильного специалиста, причем мастера своего дела. Олег резонно решил, что начать лучше с разговора — прощупать почву, расспросить своего пленника о терапии — и дальше уже двигаться от этого. К проблеме нужен основательный подход. К счастью, по-другому Волков работать и не умел. Лекарств при этом давать не прекращал, посчитав, что лучше хоть что-нибудь, чем совсем ничего.❖
Атмосфера в изолированной камере слегка оживилась, когда тяжелая металлическая дверь отворилась с противным скрежетом, впустив внутрь позднего визитера. Сергей — до этого застывший в окружающем его пространстве, как комарик в капле янтаря — одним неловким угловатым движением поднялся с промятого матраса, будто бы с трудом управляя собственным телом. Кажется, он был рад Олегу — его бледное лицо озарила улыбка, а потускневшая лазурь глаз снова начала сиять. — Олег!.. — он потянулся вперед, по привычке раскрыв руки для приветственного объятья, но Волков не позволил — отступил на шаг, обозначая свою непреступную позицию. Разочарование, разбавленное виной, просквозило в глазах Разумовского, однако тот не стал настаивать. Светлая улыбка превратилась в болезненную, от волнения он заламывал пальцы, но все равно пытался звучать бодро и располагающе. — Я… я очень рад, что ты пришел. Я многое хочу тебе сказать, пожалуйста посл… — Какие таблетки ты принимал? — мгновенно огорошил вопросом Волков, даже не попытавшись вслушаться в эту милую болтовню, потому что знал — дать слабину непозволительно, это может быть чревато. — Помнишь, что тебе назначали в больнице? Сергей выглядел так жалко и потерянно, будто прямо сейчас ему отвесили унизительную пощечину. Его глаза, обращенные к полу — к ногам Олега, беспокойно забегали, на лбу появлялась испарина, увлажнившая свалявшиеся волосы, которые за эти дни стали похожи на грязные лианы. Видно, воспоминания о заточении в тюрьме — о принудительном лечении — были для Разумовского так болезненны, что он не хотел заново в них погружаться… Но по-другому было нельзя. Чтобы гнойный нарыв начал заживать его надо вскрыть — выпустив всю гадость наружу, а потом хорошенько обработать. Этим Волков и планировал заняться. Нужно разобраться и понять, что с Сережей вообще происходило, и как теперь можно ему помочь. — Кто тебя лечил? — повторил он сурово, так и не дождавшись ответа. — Как лечили? Разумовский опустил голову, его взгляд замылился. Малейшее движение лицевых мышц выдавало неприятие, отвращение и страх. Он то ли всхлипнул, то ли так шумно втянул воздух, что Волков на миг испугался: вдруг Сережа вновь впадет в то свое недавнее беспомощное состояние, однако пока что этого не происходило — рядом все еще был его друг, пусть и ужасно подавленный. — Я хочу понять, что с тобой произошло, — настаивал Олег, и пленник сжался от этого простого откровения как от удара. Видимо, осознание того, что ему хотят дать шанс объясниться, что-то сильно задело в Разумовском, да так, что он вдруг заплакал. Крупные слезы скользили по бледным щекам, и это — единственное, чему прошедший ужасы войны Олег до сих пор не мог противостоять в полной мере. Неважно, как сильно он злился и насколько тщательно пытался отгораживаться от друга, чужие эмоции всегда легко разъедали любую выстроенную броню и само его сердце. — Ты будешь говорить со мной? — старательно отводя взгляд, попытался Волков снова. Закрылся руками, сложив их на груди; возводил хоть такой — минимальный барьер между собой и Сережей. Тот кивнул потеряно, тыльной стороной ладони утерев покрасневшие глаза. — Его больше нет, — произнес тихо, практически шепотом, — я его не чувствую. «Кого?» — глупо хочется спросить Олегу, но он молчит. Понимает, что речь совсем не про лечащего врача. — Я не уверен, что дело было в таблетках… Я постоянно переключался, так что воспоминания размытые. Но потом Кутх его убил, и я остался один. Вернее, двое, — Сергей вдруг оживился, и решительно направился к собеседнику, подняв ладони перед собой, словно демонстрируя, что не хочет зла, — но я обещаю, Олег, я не причиню тебе вреда! Больше никогда, я!.. Волков позорно — как показалось ему самому — отступил ровно настолько же шагов, насколько приблизился Разумовский, а когда ударился спиной о металлическую дверь, тут же выскользнул за нее, ощущая, как в горле бьется сердце, а по спине выступает ледяной пот. С той стороны постучали — не сильно, не требовательно, скорее беспомощно, еле-еле ударяя костяшками по твердой поверхности. Голос Сережи был на грани рыданий, когда он заскулил. — Пожалуйста!.. Не уходи, послушай!.. Умоляю, просто выслушай меня, Олег, прошу тебя… Прости… прости меня, прости… Он не хотел слушать. Он не был готов. Нельзя так вот с места и в карьер — сразу же перескакивать на самую болезненную тему. Волков прекрасно понимал: разговора не избежать, и однажды придется вернуться к нему, разбередив кровавые раны, но это произойдет лишь тогда, когда все наладится: Сережа будет в своем уме — готовый говорить, а не бесконечно извиняться, а Олег не будет позорно прятаться от него за металлической преградой. Волков отчетливо понимал, что в данный момент выпытать что-то из Разумовского будет проблематично… Однако даже если тот сам ничего не мог сказать, оставались записи, и учитывая популярность «Чумного доктора», их наверняка было немало. Резонно рассудив, что документы смогут пролить свет на дело, Олег отклеился от железной поверхности, старательно игнорируя приглушенные металлом стенания, и направился в свою комнату, где уверенно взялся за телефон. Игрок уже даже не поздоровался, когда поднял трубку — не бросил дежурное: «Алло» или возмущенное: «Волк, ты на часы смотрел?!», — лишь устало вздохнул и поинтересовался: — Что на этот раз? — Можешь достать Сережину медкарту? — так же, не распространяясь на слова, попросил Олег, поигрывая незажженной сигаретой в пальцах и с долей усталости глядя на золотой вечер за окном, курить хотелось неимоверно… — В базах данных должно что-нибудь быть. Старый приятель не стал препираться. Олег слышал на фоне какую-то быструю возню — шелест бумаги, отрывистый стук клавиш, кажется, даже фоном играла какая-то тяжелая музыка… В его тихих буднях, разбавленных лишь звуками леса и печальным скулежом Разумовского, эта обыденная какофония выделялась. Просто звуки нормальной жизни. Надо же… и у него так когда-то было. А теперь вот он звонил другу, чтобы получить медкарту серийного убийцы и размышлял: стоит ли закурить прямо в кабинете, или все же потерпеть и выйти на крыльцо под артобстрел комаров и мошек. — В какой срок нужно? — тем временем отозвался Игрок. — Прямо сейчас, — пожал плечами Олег, все же вставляя в зубы сигарету и свободный рукой шаря по столу в поисках зажигалки. — Губа не дура, Волк. А мне-то еще надо исполнителя найти и выяснить, сколько времени это займет, — слегка недовольно зафырчал собеседник. — Такие данные, знаешь ли, на дороге не валяются. Это тебе не в регистратуру очередь отстоять. — Ты точно был в регистратуре в наших больницах? — усмехнулся Волков, — поверь, это может быть даже сложнее. В любом случае, буду ждать, сколько потребуется, и… — он взял паузу на то, чтобы поджечь сигарету и неглубоко затянуться, — посоветуй какого-нибудь «чистого» психиатра. Хочу проконсультироваться. Игрок в трубке уныло хохотнул. — Правильно, давно пора. Не знаю, чего тянул только… Олег поддержал шутку такой же тухлой усмешкой. Дым скользил по его губам и оседал в легких приятной горечью, даря хотя бы иллюзию спокойствия. — Пожалуй, но это не для меня. — Конечно не для тебя, — тут же вставил Игрок, — я уже давно понял, что ты у нас для себя ничего не делаешь. Только для этого вот… Претензия очень явственно прозвучала в чужом голосе, и это немного уязвило Олега. Однако если друг и хотел добавить еще что-то крамольное, то передумал. Лишь вздохнул в трубку, и будто сдулся — настолько его голос прозвучал измученно: — Ладно, я свяжусь, как что-нибудь выясню. Береги себя, Волк.❖
Необходимые файлы пришли на электронную почту следующим утром: листов с медицинскими заключениями было целое множество, и среди них нашлось искомое — рецептурное направление, с указанием препаратов и дозировки. Олег тут же сохранил его, обещая себе в будущем поискать информацию о лекарствах, но на этом изучение документов не прекратил. Его слишком заинтересовало содержание, подробно описывающее состояние здоровья Разумовского и историю его болезни. Признаться, чем дольше Волков читал бумаги, тем сильнее информация на них повергала его в шок… В графе «диагноз» значилось: диссоциативное расстройство идентичности. И продираясь через канцелярский язык и медицинскую терминологию, Олег улавливал простую, но ужасную истину — Сергей был не здоров… вернее, он никогда не был здоровым. Судя по заключениям, с самого его детства, еще с тех пор как он был не по годам умным рыжеволосым мальчишкой, еще в те времена, когда они на пару с Олегом занимались всякой безобидной ерундой и мечтали о взрослой независимой жизни…. В Сереже кто-то жил. В его теле был еще один, называемый Птицей — другая личность; образ, созданный воспаленным сознанием и живым детским воображением, чтобы оградить Сережу от эмоциональных травм и бед, с которыми он ввиду своего возраста еще не мог справиться. «Катализатором выступило ключевое событие — смерть родителей…» — вчитывался в строки Волков, цепляясь взглядом за сухие буквы, несущие в себе так много ужасающего смысла, что по позвоночнику пробегал холодок. «…Помимо реализации функций защиты альтер-эго восполняет недостаток общения — пациент неосознанно симулирует контакт с ним, притупляя чувство одиночества», — и Олег вспомнил, каким Сережа был до встречи с ним: тихоня и одиночка, играющий сам с собой, проводящий время в фантазиях с альбомом на коленях… Было дело, в детстве Олег видел на листах андрогинное черное нечто с большими крыльями и рыжими волосами. Человечек был похож на ангела, только улыбался как-то чересчур широко, да и глаза Серый ему рисовал похожими на фонари — жирные желтые точки. Волков спрашивал друга, посмеиваясь: «Это ты?», а тот серьезно качал головой, выдавал: «Нет», — и старался поскорее забрать альбом. Олег не верил, думал, что тот просто стесняется признаться, потому что… ну, как не ты? Человечек был такой же рыжий, такой же комплекции, да и себя Сережа рисовал точно также — только пониже. Но Волков лишь усмехался и не спорил. Не решался смущать приятеля. Тогда это все казалось шуткой — дружеской подколкой… но теперь, проматывая испещренные текстом страницы медкарты, он с ужасом обнаружил, что нет — это было не смешно. Это было страшно. Как долго все это происходило? Судя по истории болезни, на период, в который они с Сережей находились вместе, его заболевание притуплялось, уходило в ремиссию. Присутствие Олега в его жизни выбивало из нее выдуманного опасного демона… но как только тот уходил — Птица возвращался. От осознания этого уже привычно кольнуло под сердцем виной и вместе с тем обидой — Сережа никогда не заикался об этом! Ни разу не говорил о проблеме. Может, откройся это раньше, они бы справились вместе, они бы что-нибудь придумали… Может, тогда Олег никогда бы не оставлял его. Но нет, Разумовский молчал, а Волков не видел проблемы, даже несмотря на то, что Сережа не раз и не два умолял его остаться рядом. Вместе с тем затеплилась надежда — раз есть Птица, то, может, и не Сережа выпустил в него пять пуль? Мысль была новая, дикая, странная… и вместе с тем невыносимо привлекательная — она сбрасывала с партнера всю ответственность, позволяла Олегу ворваться прямо сейчас в его тюрьму и заключить в объятиях. «Я так и думал, что это был не ты. Ты бы не причинил мне вреда, я знаю!» — сказал бы Волков, стискивая в руках хрупкое тело. «Ты говорил, его больше нет, значит, теперь все может быть по-другому. Давай начнем заново,» — вспомнил бы он, заглядывая в чужие растерянные глаза. «Я тебе верю!» — закончил бы, прямо перед тем, как наклониться вперед, дабы почувствовать своими сухими губами вкус чужих… …Но Олег сбросил с себя это наваждение и желание оправдать друга. Уродливая правда была в том, что физически существовал лишь один человек по имени Сергей Разумовский, и именно его пальцы спустили курок в тот роковой день. Не было никаких гарантий, что тот не сделает этого снова, так что держать дистанцию казалось Волкову вполне разумным. По крайней мере, пока.❖
Найти препараты, которые использовались для лечения Разумовского, оказалось не слишком сложно. Куда сложнее было найти первоклассного психотерапевта, согласного работать анонимно, дистанционно и иметь довольно-таки опосредованный доступ к пациенту — через третье лицо, то бишь Олега. С этим, ожидаемо, снова неоценимо помог Игрок, хотя и смотрел на Волкова в последнем сеансе видеосвязи абсолютно непонимающими, уставшими, но сочувствующими глазами, в которых практически бегущей строкой читалось: «Зачем тебе это? Для чего себя мучаешь?». Олег и сам не знал. Психотерапевт — пожилая дама откуда-то из Прибалтики по имени Эмилия Янсонс, говорила с латышским акцентом, но терпеливо отвечала на все вопросы, которые ей задавал Олег, связавшись с ней по видеосвязи через анонимный мессенджер. Говорили они о Сереже, и если женщина и нервничала, узнав, какой пациент ей достался, то не подавала никакого вида. Как строгая учительница, она поправляла очки в ярко-красной оправе на тонкой переносице, и въедливо изучала бумаги, скользя взглядом ярко подведенных глаз по строчкам истории болезни, которую Волков предварительно переслал ей. Он наивно думал, что этого уже будет достаточно для каких-нибудь первоначальных выводов. Что Эмилия сможет его обнадежить: «Сергея можно привести в чувство», или, наоборот, расстроить неутешительным вердиктом: «Дело гиблое, можно даже не пытаться»… Хоть что-то! Но нет. — Мне нужно знать, чем его лечили до этого, — внезапно заявила она практически ультимативно, откидывая со лба тонкими пальцами седую, но густую челку. — Я же прислал вам копию его медицинской карты, — нахмурился Волков непонимающе, — разве там не указано? Женщина хмыкнула, послышался шорох листов. Она немного нахмурила брови. — Подозреваю что в медкарте указано далеко не все, — сказала Янсонс, подпирая острый подбородок указательным и большим пальцем, — я не верю, что доктор Рубинштейн при таком серьезном расстройстве личности мог выписывать Сергею самые обычные антидепрессанты и, прости Господи, БАДы. Олег опустил глаза в свою распечатку медкарты, выхватывая из строчек убористого текста незнакомые сложные названия препаратов. Они звучали довольно… внушительно, но все же Олег не забывался — профессионалом-психиатром и даже просто фармакологом он не был. Наверняка, если Эмилия углядела в этом что-то странное, значит, так оно и было. …Впрочем, кое-что необычное заметил и он: использовавшегося в Венеции препарата в списке не было. — Есть еще одни лекарства, которые принимал Сергей, — сказал он, быстро стуча по клавиатуре — название труднопроизносимое, я напишу в чат. Когда он нажал на кнопку отправки, длинное слово всплыло на общем экране. Эмилия изучала название пару десятков секунд, и чем дольше затягивалось молчание, тем более озабоченным становилось ее лицо. — Олег, а вы знаете, от чего назначают этот препарат? — спросила она в итоге тоном преподавателя, который обнаружил грубую ошибку в тетради ученика, и давал тому шанс самому додуматься. Только вот Волков никогда прилежным учеником не был. Он вскинул бровь и ответил немного раздраженно. — Я думал, вы мне скажете. Я — наемник, а не доктор. Она терпеливо вздохнула. — Понимаете в чем дело, я занимаюсь психиатрией более сорока лет, и все же ни разу не встречала лекарства с таким названием. Волков рывком выпрямился в кресле. — Да как? Вот они, — он схватил со своего стола початый оранжевый флакон и показал его в камеру, — я смог купить их и сейчас даю ему. Янсонс впечатлена этой демонстрацией не была — лишь едва скользнула по упаковке взглядом, и снова цепко посмотрела прямо в глаза Олегу. — Вы не понимаете. Я не говорю, что их не существует в прямом смысле, — с нажимом произнесла она, — я имею в виду, их не существует для официальной медицины. А вот это уже имело смысл. Олег опустил флакон, который грустно прогремел массой таблеток внутри — немного уменьшившейся за эти дни, потому что Сережа исправно получал свою дозу. Если так подумать, то Игрок что-то говорил о том, что лекарства достать было проблематично, ведь они нашлись лишь в лечебнице им. Снежневского. И что его человеку пришлось подкупить местную медсестру, чтобы получить несколько баночек… Волков тогда не особо слушал, просто надеялся, что вся эта эпопея поскорее закончится и Сергей вернется в обычное состояние. …А тому лишь сделалось хуже. — Хотите сказать, это может быть что-то… экспериментальное? — тихо уточнил Волков, чувствуя, как от одного только предположения по спине пробегает неприятный холодок, а в груди тлеет ярость. Какой урод мог использовать Сережу в качестве подопытного кролика? — Полагаю, — безразлично заявила Эмилия, — наверняка это знает только сам доктор Рубинштейн. …Ах, вот этот. — Предлагаете мне найти лечащего врача? — спросил Олег, прекрасно зная, что это придется сделать. Не только ради выяснения деталей лечения, но и чтобы популярно объяснить доктору: любой вред, причиненный Сергею Разумовскому, не останется безнаказанным. Янсонс в экране пожала плечами, ее седые волосы качнулись в такт движениям. — Я ничего не предлагаю, мистер Волков, однако, это сильно упростит назначение препаратов, которые бы помогли Сергею. Лишь вам решать, что делать дальше, — следом женщина снова зарылась в свой экземпляр чужой медкарты, небрежно перелистывая странички. — Просто с теми данными, которыми я располагаю сейчас, я не могу выписать что-то серьезнее обычных успокоительных и снотворных, потому что, судя по бумагам, Сергей не то, чтобы нуждается в чем-то еще. А он наверняка нуждается, учитывая тот приступ, что вы описали.❖
Оставшиеся таблетки в оранжевых медицинских флаконах отправились на дальнюю полку — Олег Сергею их больше не давал, ограничиваясь лишь успокоительными, которые порекомендовала Эмилия. Но и выкидывать, предположительно, экспериментальный препарат он тоже пока не стал. Мало ли, еще пригодится, хотя бы для того, чтобы швырнуть им в рожу Рубинштейну… Чем больше информации о Вениамине Самуиловиче — а именно так звали эту тварь — находил Волков, тем больше ему хотелось личной встречи. Судя по отзывам пациентов, их родственников и даже медперсонала, которому не посчастливилось работать под началом доктора Рубинштейна, у того во врачебной практике находилось много чего интересного. Например, махинации с препаратами, эксперименты над пациентами, а также необъяснимые пропажи людей из реестра госпиталя и скоропостижные смерти больных, которые чувствовали себя вполне сносно при поступлении в стационар (по крайней мере, физически). Лишь слепой не заметил бы неладного, но каким-то непостижимым образом больница успешно проходила все проверки, а Вениамин продолжал трудиться на своей должности. Его кто-то покрывал? Или просто не обращали внимания, наплевательски относясь к правам пациентов? А может, все было еще хуже, и больных специально доводили до грани, чтобы потом продать их органы на черном рынке, а прибыль поделить с вышестоящими инстанциями? Или, может, еще что?.. Каким именно манипуляциям подвергался Сережа? Его подвергали пыткам? Унижали? Сводили ли с ума намеренно?.. В голове у Олега была туча вопросов, и ответы на них он мог найти лишь у конкретного человека. Но даже просто размышления на эту тему заставляли его тело дрожать от злобы и желания голыми руками раздавить этого гада. Волков долго штурмовал медицинские форумы, тематические чаты, нашел даже парочку судебных исков к лечебнице им. Снежневского, которые так и не были рассмотрены судьей. С помощью Игрока определил примерное местоположение Рубинштейна, по крайней мере, официальный адрес прописки. С этим уже можно было работать. Олег был готов сорваться с места — вылететь в Питер, и там хоть землю носом рыть, но найти палача в белом халате. Ситуация лишь осложнялась тем, что Сергея не с кем было оставить, а без присмотра — опасно. Волков не строил иллюзий: за пару дней точно бы не справился, нужна минимум неделя, так что пришлось искать на это время кого-то типа сиделки. С этой просьбой он снова обратился к Игроку, и тот согласился помочь, при этом нервно хохотнув: «Волк, с тобой я какой только хуйней не занимался, разве что нянек еще не искал». Через пару дней приятель сам позвонил по видеосвязи, улыбаясь в камеру хмурому Олегу на той стороне провода. — По твоему запросу нашелся тут один человек, но тебе лучше самому с ним переговорить, — сразу же перешел к делу Игрок, — мой, так скажем, партнер по бизнесу из восточной Европы за него поручился. Сказал, дед свое дело знает… — Дед? — Олег прозвучал удивленнее, чем собирался, и Игрок не преминул огорошить его еще больше. — Ветеран второй мировой. Готов из Германии прилететь тебе на выручку. Видно, что-то в вашей истории его за живое задело. Олег с сомнением отнесся к этой затее. Сергей, впав в буйство, мог размазать в паштет даже крупных здоровых мужиков. Игрок сам же стращал друга сказками про «Il diavolo russo», а тут вдруг предлагал в качестве сиделки для пока что неуравновешенного Разумовского какого-то старика… — Слушай, — начал Волков, еще сильнее нахмурившись, — я не уверен, что… — Я тоже не уверен, — перебил тот моментально, — но не то, чтобы у тебя был выбор, приятель. Больше играть роль няньки для этого маньяка никто не хочет. Ты хотя бы свяжись с дедом, сам посмотри… Может, и выйдет чего путного. Что ж, выбора действительно не было. Хотя всегда оставался вариант нанять кого-нибудь с сайта бесплатных объявлений… только вот Олегу нужен был кто-то способный держать язык за зубами, а это всегда проверенный человек, понимающий тонкости работы с категориями людей, вроде преступников и наемников. Обычно под такие параметры условная тетя Маша, сидящая с пенсионерами, не подходила. Так что он кисло покивал, соглашаясь на переговоры. — Ладно, оставь контакты, свяжусь. Игрок расцвел в улыбке, которую по всем параметрам можно было бы считать ехидной, если бы только Волков не знал, что над его бедами друг себе никогда смеяться не позволит.❖
То, что Ганс Штельмахер — а именно так звали дедушку — свободно пользовался анонимным мессенджером и видеосвязью, определенно, было большим плюсом. Они с Волковым созвонились следующим же вечером, и Олег пристально изучал пожилого человека на экране. У того было морщинистое лицо, и небольшие светлые глаза, похожие на пуговки. Он выглядел моложаво, активно жестикулировал и располагающе улыбался. Ни за что бы не подумалось, что ему без двух десятков век. Ганс говорил на смеси немецкого и русского, но с пониманием у Олега это проблем не вызывало. — Guten abend, Олег. Меня уже ввели в курс дела и в особенность вашей ситуации, — заявил он сразу же, не растрачиваясь на лишние реверансы. А еще рассказал, что имеет медицинское образование, и что в годы войны, после ранения работал в полевом госпитале, с чего и началась его карьера. К этому дню за плечами у мистера Штельмахера были долгие годы медицинской практики: он успел потрудиться и медбратом, и фельдшером, и даже однажды принимал роды у какой-то бездомной немки. Волков слушал чужую биографию и испытывал неоднозначные чувства. Признаться, ему стало даже немного жалко… Если у Сергея сорвет крышу, то он на лоскуты этого обаятельного дедушку порвет. — Вы уверены, что справитесь? — спросил он, когда они обсудили все формальности. — Мой друг немного не в себе… я не могу гарантировать, что он не будет опасен. Вы можете пострадать. Ганс закачал седовласой головой, немного грустно улыбаясь. Он был спокоен и совсем не смущен перспективой пострадать от рук известного преступника. — Нет-нет, у меня есть опыт общения с людьми в подобных состояниях. Даже больше, чем хотелось бы, — с грустью добавил он. — Я справлюсь, mach dir keine sorgen. В итоге Олег согласился на чужую помощь, но не без сомнения. В тот же день они договорились о встрече, и, как выяснилось, Ганс уже даже купил билеты на ближайший самолет. Кажется, перспектива побыть личной сиделкой Чумного Доктора его сильно вдохновляла. Настолько, что немец выглядел неприлично довольным и, кажется, готов был приступить к обязанностям сию секунду, и единственное, что его останавливало — это тысячи километров между Германией и Беларусью.❖
Олег решил использовать время максимально продуктивно, так что в день прилета мистера Штельмахера сам он отчаливал в Питер — на поиски Рубинштейна. Они обо всем договорились заранее: Гансу предстояло самостоятельно найти каменное убежище в тенистом лесу — для этого Волков оставил подробные координаты, и старик даже слегка оскорбился настолько детальными объяснениями: «Я служил в армии, mein junge, так что управлялся и с меньшим. Будь уверен, не заблужусь», — убеждал он, и Волков ему отчего-то верил. Во всяком случае, чуйка спала, не позволяя сомневаться в этом человеке и его намерениях. Будь у Олега хоть капля подозрения — он ни за что бы не подпустил чужака к Сереже… ведь это, по сути, тоже самое, что позволить кому-то коснуться своего обнаженного сердца. …Но было в этом Штельмахере что-то такое, что безвозвратно подкупало Олега. Даже поразмыслив об этом, он бы не смог сказать, что именно, но всецело полагался на это чувство, точно зная, что оно не обманывает. Никогда не обманывало. Тем не менее, все еще оставалась насущная проблема: с мига, как Волков покинет замок и до момента, как Ганс прибудет на место, Сергей будет предоставлен сам себе — и это было небезопасно. Олег слишком хорошо знал друга, чтобы ожидать от него примерного поведения в подобной ситуации — тот наверняка попробует выбраться — не сбежать, если будет в себе — а именно выбраться, чтобы свободно перемещаться по замку. Разумовский наверняка зайдет в «кабинет» Волкова, перероет все папки и документы в попытке самостоятельно во всем разобраться. Потом начнет искать средства связи, какое-нибудь оружие. Не пройдет и мимо целой полки разнообразных лекарств, и стоящих в ряд бутылок из-под дешевого виски… Нет, оставлять его одного без присмотра не хотелось. Полбеды, если он просто будет исследовать местность, гораздо хуже, если снова случится приступ, и он в панике причинит себе вред. Так что Волков принял, как ему казалось, единственно верное решение, которое все равно далось непросто: лучше всего будет усыпить Сергея на это время. Олег практически ненавидел себя за то, в каком ужасе вытянулось родное лицо от одного лишь вида острой иглы, когда он зашел в камеру. — Что это? — спросил Разумовский дрожащими губами, во все глаза рассматривая наполненный жидкостью шприц в чужой руке. Вместо ответа Волков подошел к нему и требовательно протянул пустую ладонь. — Дай руку. Сережа вложил запястье в чужие пальцы практически моментально — доверял, и у Олега сердце кровью облилось оттого, насколько тоненьким и хрупким оно ощущалось. Конечно, тот сильно исхудал — болезнь и заточение не способствовали набору веса… Глаза на осунувшимся лице особенно выделялись — смотрели прямо в душу, испытующе, с опасением… но все же покорно. Волков пояснил коротко, осторожно вводя иглу под бледную кожу: — Это позволит тебе поспать какое-то время. Я уеду по делам, надеюсь, управлюсь до следующего вторника, — его голос звучал тихо и мягко, несмотря на то, что сообщал он тревожную информацию. — С тобой останется проверенный человек, но он тебя не будет беспокоить понапрасну. И ты постарайся не доставлять ему проблем, ладно? Сережа кивнул, хотя было видно: перспектива остаться один на один с каким-то незнакомцем его не особо радовала. …А уже через десять минут он с трудом фокусировал взгляд и клевал носом. Еще через парочку — окончательно отрубился, сползя вниз. Все это время Олег был рядом. Он уложил друга на импровизированной лежанке, и позволил себе крохотную нежность: мягко провел пятерней по рыжим волосам, откидывая с лица длинные пряди. Всмотрелся в изможденное родное лицо, пересчитывая едва заметные точки веснушек. Прошептал тихо: — Я во всем разберусь, Серый. Обещаю. А после вышел, не забыв запереть за собой тяжелую железную дверь на замок.❖
Началась обычная рутина… Ну, насколько она может быть обычной у матерого наемника, выслеживающего свою цель. Волков прибыл в Россию и, едва сойдя с трапа, принялся за поиски — дело не терпело отлагательств, но и спешка могла принести проблемы, так что он продолжал осторожничать, дабы не привлекать лишнего внимания. В целом, найти Рубинштейна оказалось несложно: тот не был в бегах, не скрывался от мафии и не прятался от полиции. Вениамин вел вполне обыденную жизнь: ходил на работу, пользовался общественным транспортом и отводил душу в увеселительных и культурных заведениях по выходным. В общем, курсировал по Питеру и абсолютно не замечал молодого человека, следовавшего за ним тенью, и по какой-то счастливой случайности постоянно оказывавшегося рядом: на соседней сидушке в метро; в отражении зеркала в баре, куда «добрый» доктор заходил за стаканчиком кофе на вынос; на расстоянии десятка метров в разношерстой толпе. Олег преследовал его как зверь — добычу, не подходя близко, не давая даже почувствовать себя. Находился рядышком, крадясь на мягких лапах следом. Стоило Рубинштейну обернуться — и он бы все равно никого не нашел, потому что «хищник» был умен и знал, когда следует притаиться в тени… Волков выучил все: его расписание, маршрут, любимые места. Постарался залезть если не под кожу, то точно ближе к телу, и все лишь с одной целью — улучить момент для приватного разговора. В награду за терпение он обещал себе не сдерживаться, когда врач окажется в его руках. …И вскоре этот счастливый случай представился, хотя и был немного внезапен. Олег решил взять доктора на его рабочем месте — в уединенной лечебнице им. Снежневского, в конце рабочей смены, когда основной персонал уже разошелся по домам. Неизвестно, по какой причине Вениамин Самуилович каждый день задерживался на посту, но Олегу это было только на руку. Он подготовился: взял оружие, предусмотрел транспорт, пути отхода, морально ожидал любых непредвиденных обстоятельств… Но явно не того, что в момент его прибытия здание больницы будет полыхать как огромный ритуальный костер, а по округе будут носиться полоумные и чудом спасшиеся пациенты. Сохраняя спокойствие, Волков подошел к заднему входу лечебницы — как и планировал, оставаясь незамеченным для редких свидетелей. Он ощущал легкую досаду от того, что пламя могло добраться до Рубинштейна раньше… Впрочем, и в этот раз ему повезло. Недаром говорят, что на ловца и зверь бежит. Неясно, кто устроил Олегу такой подарок, но Вениамин Самуилович, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, несся прямо в его сторону, и тот не упустил возможности — метко выстрелил дротиком в чужую шею, не без удовольствия проследив, как туша доктора без чувств валится на землю. А дальше уже дело техники — связать, затащить в машину и увезти в присмотренное заранее местечко — полузаброшенный особняк, где одно время располагался рейверский сквот. Когда-то там тусила молодежь, и явно было весело… Что ж, — злорадно думал Волков, небрежно вытаскивая бессознательное тело с заднего сиденья автомобиля, — они с Вениамином Самуиловичем тоже вряд ли заскучают.❖
Олег был занят делом, и не знал, что во время его отсутствия Сергей успел пережить еще один тяжелый приступ. Это было похоже на отходняк у наркомана: он трясся так, словно в его теле был установлен моторчик; плакал навзрыд; не узнавал ни себя, ни обстановки вокруг… А еще испуганно смотрел на жилистого старика, который, перемешивая русскую речь с немецкой, пытался его успокоить. Чужие обещания, что «все будет хорошо», как и уговоры «не бояться» не действовали — Разумовский наоборот зажимался сильнее: беспомощно звал друга и просил не причинять вреда — словно Ганс собирался… Окончательно убедившись, что в тот момент Сергей принадлежал своим сознанием к какой-то другой реальности, Штельмахер решил его не мучить, и профессионально быстро ввел успокоительное, да так что Сергей этого даже не заметил, лишь коротко ойкнул, когда игла вошла в плоть. Истощенный организм не мог бороться с накатывающей на него медикаментозной дремой. Так что как бы Разумовскому ни хотелось продолжать свою истерику, он постепенно затихал, но все равно не до конца. — Олег… Олег, не уходи… — продолжал жалобно хныкать он даже сквозь вязкий сон, — не бросай… — Тшшш, ganz ruhig, es ist alles in ordnung, Олег скоро вернется, — убеждал его Ганс, вытирая ссохшейся от старости ладонью слезы, скользящие по раскрасневшимся щекам из уголков сомкнутых глаз, — Er liebt dich sehr, он никогда тебя не бросит. От этого или нет, но постепенно Разумовский затих, отдавшись мутным неспокойным сновидениям. Ганс оставался рядом — продолжал ласково гладить молодого мужчину по свалявшимся волосам, словно собственного сына. Старику было искренне жаль, что тому приходилось проходить через все это. Не понаслышке Штельмахер знал, как это ужасно, когда разум блуждает в бреду, и не остается ничего, кроме страха… — Ach, Ulrich… arme kinder, wozu brauchen sie das alles?.. — скорбно произнес он в пустоту, обращаясь к человеку, который уже никогда не смог бы ему ответить.❖
Рубинштейн оказался очень неприятным типом. Поначалу он выглядел напуганным до смерти, но Олег, искушенный театральной игрой Сергея, быстро раскусил его — тот не столько находился в ужасе, сколько был заинтригован. Такое ощущение, что даже находясь в опасности, он пытался Олега читать, манипулировать, но при этом сохранять личину несчастной жертвы, как чертов артист. — Я вас узнал, — признался Рубинштейн, как только пришел в себя и прекратил в шоке таращиться на своего похитителя, — вы — тот, кто выкрал моего лучшего пациента. Что вам нужно? — Правда, — просто ответил Волков, швырнув на стол перед доктором толстенькие папки с личным делом Сергея Разумовского и его максимально полной медкнижкой, — рассказывай все о том, как ты «лечил» моего друга. — О, так Сергей — ваш друг? — доктор попытался выдавить из себя любезную улыбку, взглянув на бумаги лишь мельком. Ясно, что они его не интересовали — он и так был в курсе всего, что там понаписано… и явно считал себя бессмертным, раз решился действовать на нервы вооруженному наемнику. — Как он себя чувствует? Эта забота была смешной, учитывая то, что Олег уже успел узнать об этом человеке: негуманные опыты, сокрытие документации, внезапные смерти и пропавшие без вести пациенты… Это лишь часть того, к чему Вениамин Рубинштейн приложил руку. — Лучше, — коротко бросил Волков, прищуриваясь, — но не благодаря тебе, доктор. Тот окинул похитителя цепким взглядом, и, несмотря на то, что на его лбу выступала испарина, а уголок губ подрагивал, спросил довольно спокойно: — А вы? Лицо Олега сделалось каменным. Он не совсем понимал, к чему эти вопросы, и это начало его порядком раздражать. Задачей было как можно скорее вытянуть из пленника полезную информацию и отправить его в землю — кормить червей. — А не обо мне речь, доктор, — Волков с хлопком поставил на крышку стола оранжевую баночку с круглыми таблетками, предназначавшимися Сергею, — что за дрянь ты ему давал? Рубинштейн посмотрел на флакон. Он явно узнал и название, и упаковку, но отвечать не спешил. — Откуда это у вас? — лишь вскинул в удивлении брови, комично округлив глаза. Олег тяжело вздохнул и демонстративно медленно вытащил пистолет из кобуры. Холодный металл приятной тяжестью ощущался в пальцах, придавая вес его дальнейшим словам. — Ты, кажется, не понял, в какой ситуации оказался, — звонко щелкнул предохранитель, и Волков опустил оружие на стол так, чтобы дуло смотрело ровно на допрашиваемого мужчину, при этом свою ладонь с рукояти не убрал, — вопросы тут задаю только я, а ты — отвечаешь, и в таком случае сохраняешь свою жизнь. Поверь на слово, пуля в теле — вещь очень неприятная, и я не думаю, что ты бы захотел испытать это ощущение… А я могу сделать так, что пуль в тебе будет очень много, но ты все еще будешь дышать. Вениамин Самуилович всей своей тушей вжался в кресло. Повел корпусом в нелепой попытке то ли сместиться с траектории предполагаемого выстрела, то ли максимально от него закрыться, подставив под удар наименее важные органы. — Вы же не маньяк, Олег. Вы не пытали людей, — он постарался сбить градус напряжения, выдавливая из себя кривую нервную улыбку. — Это заметно даже по вашему взгляду. Вы убивали, но делали это быстро… и сейчас этого делать не будете, потому что вам нужна информация. Волков хмыкнул, пожав плечами, закованными в жесткий кожаный плащ — его любимая одежда, когда нужно было отправляться на дело. Потом легко отмывать кровь. Очень практично. — Это правда, не пытал, но готов начать при необходимости, — не обнадежил он, а следом подозрительно заметил, — не помню, чтобы представлялся. — Я лишь предположил, — взгляд Рубинштейна держался в районе чужой груди. Наверное, рассматривал волчий кулон, который Олег по неведомой даже для самого себя причине решился надеть. Только в этот раз. И ему совсем не нравилось, каким пониманием наполнялись глаза доктора, — за время работы с Сергеем мне удалось кое-что разузнать о его жизни. Самое основное. Он не особо охотно шел на контакт, но про глубокую привязанность к другу детства упомянул. Только вот, он думал, что вы — мертвы. — А я думал, что твоей задачей было лечить его, а не усугублять состояние психоза, — легко парировал Олег, наконец-то сняв руку с оружия, придвинул к нему позабытое лекарство, — что ты делал с ним? Что за дрянью пичкал? Психиатр перевел взгляд на медицинский флакон, покачал головой. — Эти таблетки — даже не последнее назначение. Одно время я выписывал их, но организм пациента оказался резистентен к терапии. Я не видел прогресса в состоянии Сергея и переписал схему лечения. Не знаю, откуда вы достали препарат, но для него он бесполезен. — Да нет, доктор, — вздохнул Волков, тоже сверля лекарства взглядом, но таким, будто взирал на давнего врага. — Он не был резистентен к терапии. От них ему становилось хуже. Рубинштейн улыбнулся так снисходительно, будто говорил с дураком. Кажется, его уже даже не смущало то, что он сидел на линии огня и в любой момент мог получить пулю. — Этого не могло быть. — Это, — жестко сказал Олег, ткнув пальцем на таблетки, — свело его с ума. Что ты хотел с ним сделать? Психиатр опустил голову, взгляд его немного затуманился, словно он погружался в воспоминания и легко терялся в них, забывая об окружающей его обстановке и агрессивном наемнике напротив. Рука поднялась к лицу, стащила с переносицы очки в массивной черной оправе. Волков внимательно проследил за этим движением, но ничего не сказал — не торопил ублюдка, давая собраться с мыслями. — Понимаете, его случай — уникален. Сергей — феномен, он вдохновил меня и вдохновляет до сих пор, — наконец-то заговорил Рубинштейн и звучал вполне искренне. — Я искал любой способ помочь ему. Даже за то недолгое время, что мы общались, я понял, он — добрый и открытый молодой человек, но болезнь меняла его до неузнаваемости, разрывала целостную личность на две крайности: на «человека» и «монстра». Я хотел отделить «плохое» от «хорошего», заставить его темное альтер-эго выйти на свет. Но мне не удавалось: лекарства должны были справиться с этой задачей, но они не давали эффекта, а искусственно созданные экстремальные ситуации не призывали «Птицу». Последнее утверждение резануло Олегу слух. Он нахмурился, невольно стискивая пальцы в кулаки. — Созданные ситуации? — Все было под полным контролем, — мгновенно заверил Рубинштейн так, словно оправдываться ему приходилось не единожды, — задачей было не навредить Сергею, а заставить его поверить в то, что его жизнь в опасности. Только в таких случаях обычно появлялся тот — второй. Но он словно знал это и специально не высовывался. Мы многое перепробовали, но результата не было… Волков тяжело вздохнул. Вспомнились слова Разумовского, прозвучавшие давно — еще в прошлой жизни: «Знаешь, через что я прошел в тюрьме? Унижения, избиения, изоляция…» И как выясняется теперь, это все было сделано намеренно. Такие своего рода «искусственно созданные экстремальные ситуации», контролируемый стресс… Олег почувствовал как дрожит от злости, хотя голос его оставался спокойным и глухим. — Ты издевался над ним. — Я понимаю, мои методы могут показаться… жестокими, даже варварскими. Но я был откровенен в своем желании вылечить его, — сказал Вениамин Самуилович мягко, убеждая. — Сергей — хороший человек, я понимаю, почему вы его любите, и он не заслужил того, что с ним произошло… но так уж вышло. Вы и сами понимаете, драгоценный камень нельзя отполировать без трения, я должен был отделить от него паразита, чего бы это ему и мне ни стоило. Я не желал ему зла, Олег. В этом я могу поклясться с чистой совестью. Волков поднялся, направился к доктору. Каждый его шаг звучал раскатом грома, стуком молота по наковальне, тиканьем взрывного механизма. Он видел, как Рубинштейн зажимается под его ледяным взглядом, как съеживается в кресле, предчувствуя свой конец. Олег замахнулся и со всей силы ударил его в лицо: нос хрустнул под костяшками пальцев, кровь толчками выплескивалась наружу, пачкая чужие губы, подбородок и порядком посеревшую рубашку. Рубинштейн лишь жалко всхлипнул, давя позорный вскрик в горле, зажмурился болезненно — до соленых капель, скользнувших по щекам. — Не желал зла, говоришь? — прошипел Олег с яростью, которую не испытывал уже очень давно. Теперь же она наэлектризовывала его тело; билась внутри комком дикой энергии, которому было необходимо найти выход. Будь у Олега шерсть — вздыбилась бы от желания наиболее болезненно уничтожить этого жалкого брюзгу, смевшего так открыто врать ему. — Ты свел его с ума своим лечением. Ты не восстановить его пытался, а окончательно доломать! И, надо отдать должное, — у тебя получилось! Может, Олег просто искал козла отпущения, может, ему хотелось наконец-то спустить груз ответственности за все произошедшее со своих плеч, с плеч Сережи и переложить его на кого-то третьего, кого было бы откровенно не жалко… Наверное, это было неправильно, но в тот момент это немного облегчало душу. Он грубо схватил психиатра за грудки, вздергивая. Тот не сопротивлялся, но и не сдавался. Нелепо обвил своими толстыми пальцами запястья Олега, сам, наверняка понимая, что в случае чего — не удержит. — Олег, да хоть убейте меня, в нормальное состояние Сергея это не вернет, — все еще пытался выкрутиться Рубинштейн, апеллируя здравым смыслом… вернее тем, что он пытался за таковой выдать. — Моя смерть ничего не решит. Дайте мне его увидеть, и я смогу помочь… Резкое движение — одна рука Волкова без усилий вырвалась из захвата, а затем последовал еще один удар в лицо. Вениамин влажно всхлипнул, разбрызгивая кровь. — Ты уже достаточно сделал, — прорычал Олег. — И ты прав, твоя смерть ничего не изменит, но она даст мне почувствовать себя немного лучше. Это тебе за Серого! Третий удар — наиболее несдерживаемый, а оттого самый сильный, обрушился на окровавленную скулу доктора, и только после этого наемник его отпустил. Рубинштейн повалился в кресло. Хрипло дыша, принялся утирать грязное лицо рукавом своего дорогого пиджака в абсолютно бестолковом жесте — не отчищая, а лишь размазывая последствия чужой злобы. — Что еще ты ему выписывал? — пророкотал Волков, заставив себя отойти от пленника на пару шагов, потому что почувствовал: еще немного, и не сдержится — убьет, а ему все еще нужна была информация. — Какие лекарства он принимал? — Какая разница, что я вам скажу? — покашливая кровью, прохрипел Рубинштейн. — Вы не врач и все равно ничего не поймете… — Тогда пиши, доктор, — Волков бросил ему выуженные из папки лист с ручкой, — все пиши и ничего не упускай. Тот взял ручку сильно дрожащими пальцами — на бумаге стали появляться сложночитаемые названия препаратов и их дозы. Список выходил внушительным, и все то время, что Вениамин писал, в помещении стояла тишина, разбавляемая лишь его влажным дыханием да редкими ударами капель крови, стекавшими с кончика носа и подбородка. Когда психиатр закончил, то поднял на Олега умоляющий взгляд: — Вот. Это правда все, что назначалось Сергею, пока он был под моим надзором. Я надеюсь, теперь вы будете довольны и отпустите меня. Клянусь, никто об этой нашей встрече ничего не узнает… Волков внимательно изучил бумагу, оценивая чужую работу. Подчерк был поистине врачебным, но при желании разобрать эту мазню было возможно. Он понадеялся, что Янсонс это удастся, и спрятал лист за пазуху. А следом посмотрел на Рубинштейна. — Несомненно, никто ничего не узнает, доктор. Мертвые же не говорят. Олег взял в руки пистолет. Может, пули в лоб недостаточно для того, чтобы искупить все, что этот человек наворотил в их с Сережей жизнях, но затягивать эту клоунаду больше не хотелось. Вениамин Самуилович беспомощно закачал головой, беззвучно умоляя: «не надо…». …И Волкову действительно пришлось отказаться от этой затеи, но вовсе не из-за внезапного приступа жалости к врачу, который подобного снисхождения к своим пациентам не проявлял, а из-за сильного грохота со стороны входа в здание. Несмотря на жажду мести, Олег помнил о своей незыблемой задаче; о своем долге перед Разумовским: он должен вернуться. А потому, оставив Рубинштейна, затерялся в бесконечных коридорах, устроив непрошенным гостям засаду. Он успел снять несколько человек, но быстро понял: с целым отрядом ему не тягаться — наемников с неопознаваемыми знаками было слишком много. Признаться, Волкова сильно удивил подобный протекторат у, казалось бы, обычного психиатра (даже со скидкой на то, что тот ставил опыты на пациентах). Впрочем, просто так отпустить урода, посмевшего мучать Сергея, он не мог. А потому, дождался удобного момента для заключительного удара: когда избитого врача под руки выводили из здания, уже не обращая внимания на то, что творится за спиной. Преступная безалаберность. В тот миг вслед наемникам и доктору прилетела граната. Олег не понаслышке знал, как это больно… И все равно недостаточно, чтобы хоть частично удовлетворить жажду мести. Ведь Сереже было больнее… Ему самому было больнее… Мощный взрыв ослепил и оглушил. Волков не спешил проверять нанесенный ущерб — бегом направился в противоположную сторону — к черному выходу, к оставленному в подлеске автомобилю, чтобы поскорее убраться из этого проклятого места. Впоследствии Сергею о занятной беседе с доктором Рубинштейном Олег так ничего и не рассказал.❖
Приятно вернуться домой, особенно, когда тебя хоть кто-то встречает на пороге… На сей раз это был пожилой фельдшер из Германии, и Олег был искренне рад его видеть. Он подошел — пропахший дорогой, пылью и потом, пожал протянутую худосочную руку в приветствии. — Ну как вы? — спросил участливо, рассматривая изъеденное морщинами лицо. Ганс пожал плечами, отвечая мужчине приветливой улыбкой. — Все в порядке. Тихоня ваш друг. В основном спал, мы с ним даже не говорили толком, — спокойно отчитался, мол «ребенок вел себя хорошо, не надо его ругать», впрочем, на миг глаза Штельмахера все же сверкнули беспокойством, — лишь раз случался… приступ, но мы его быстро купировали. Сейчас все в порядке. Можете проведать Сергея, но он уснул совсем недавно… — Пусть отдыхает, — бросил Волков, обойдя старика и наконец-то оказавшись в прохладной тени убежища. Кажется, там было чище, чем при его отъезде. Неужели, Ганс постарался? — А у вас? Сделали, что планировали? — тем временем живо поинтересовался тот, ступая следом. Олег неосознанно коснулся нагрудного кармана, в котором был припрятан ценный листок с названиями лекарств. Все на месте. — Да, все отлично, — бросил Волков, наконец-то стащив с себя жаркий кожаный плащ — одежка была совсем не по погоде, зато практичная, да и выглядела эффектно… Ганс проследил за его движениями, а следом нагнал и участливо заглянул в лицо. — Ну, в таком случае, приводите себя в порядок. Я как раз подготовил ванную. А еще на плите горячий айнтопф. Как догадывался, что вы приедете! С кухни действительно тянуло чем-то съедобным, отчего Олег чаще сглатывал слюну. Он очень спешил вернуться, так что полностью посвятил себя дороге, не успев перехватить за последние восемь часов даже крошки… Теперь же голод, приглушаемый все это время, давал о себе знать жалобным бурчанием пустого желудка. Чужая забота была очень приятна. Волков уже и забыл, какого это, когда кто-то что-то пытается сделать для тебя… — Спасибо вам, — искренне поблагодарил он. — Keine probleme, а теперь идите-идите, — поторопил его Ганс, — вам нужно отдохнуть с дороги. Что ж, этим Олег и занялся. Приятно было отмокнуть в воде, смыв с себя грязь и все тяготы, а потом вкусно пообедать домашней едой (наконец-то не собственного приготовления). На все про все у него ушло около двух часов, во время которых он заглянул к Сереже лишь мельком — тот действительно дрых без задних ног, уткнувшись лицом в подушку. Волков не решился его будить. Ну а дальше снова пришлось вспомнить о делах… Он подготовил раздобытые материалы, чтобы потом передать их госпоже Янсонс. Сам тоже порылся в интернете в поисках информации о препаратах, но, как и говорил Рубинштейн — ничего не понял в дебрях профессиональной терминологии. Поздним вечером Олег вышел покурить — обжигающая дымная горечь привычно успокаивала нервы, а созерцание сумеречного леса, поющего стрекотом светлячков, немного расслабляло. Воздух был тяжелым от влаги и испарений, пах нагретой за день листвой, мхом и прелой землей. Где-то вдалеке душераздирающе кричал сыч. Впрочем, долго побыть в одиночестве ему не удалось — на крыльцо, чуть неловко, как и положено очень пожилым людям, вышел Ганс. Он встал рядышком, но не слишком — не претендуя на чужое личное пространство, и также как и Олег уставился на покачивающиеся на ветру лапы елей. Волков молча протянул ему пачку сигарет, но немец лишь покачал головой, отказываясь. Они какое-то время простояли вместе в странном умиротворении природной тишины, хотя это и не было тишиной в привычном понимании. Табачный дым плыл по воздуху, растворяясь из сизых струек в едва различимые глазу облачка, чтобы вскоре совсем пропасть, оставив после себя лишь шлейф былой терпкости. — Почему вы согласились помочь? — спросил вдруг Олег, хотя это не было особо уместным, в конце концов, старик уже выполнил свою работу. И, слава всему сущему, ни с ним, ни тем более с Сергеем, ничего плохого не произошло. Ганс помолчал немного, видимо подбирая слова, а потом пожал узкими плечами, уже привычно заговорив на хорошем русском, но с сильным немецким акцентом. — Я понимаю, через что вы проходите сейчас… вынуждено мне это знакомо. У меня тоже был… партнер, любимый человек. Его звали Ульрих, он умер 17 лет назад. — Жаль, мои соболезнования, — Олег чувствовал себя максимально неловко, говоря это. На самом деле, эта информация не вызвала у него каких-то печальных чувств, просто было принято выражать сочувствие. Ганс, кажется, понял это, но не осудил — лишь покачал головой, словно обозначая: «ничего, моей скорби хватает с лихвой», а потом продолжил. — Мы были в похожей ситуации. Война… накладывает свой отпечаток. С нее никогда не возвращаешься прежним, всегда возникают проблемы с психикой. Кошмары, агрессия, страхи… Это было тяжело. Еще тяжелее, когда страдает твой любимый, — он вздохнул, явно припоминая что-то свое, а потом открыто взглянул на профиль Волкова, который все также смолил сигарету. — Мне знакомо, то, через что ты проходишь, Олег. Иногда даже не нужны подробности, вся картина просто достраивается в голове. Вот и Волков не попросил никаких уточнений. Война — вещь жуткая, и неважно когда и кто воевал, на чьей стороне был. Всегда приносишь часть ее с собой в свою собственную жизнь, даже если, как сам Олег, повелся на крупные деньги и воспринимал ее исключительно как работу. Или как помощь другу. В действительности, не только Сереже здесь требовался хороший мозгоправ… но Олег вряд ли бы подпустил к себе такого специалиста. Но Ганс был чертовски прав — на страдания любимого человека было смотреть больнее, чем проживать свои собственные. — Вы пытались как-то помочь своему партнеру? Вытащить его из этого состояния? — спросил Олег, подмечая, что чужой опыт может оказаться полезным. Ганс покачал головой. — Нет, не я — его. Он — меня, — глаза Волкова расширились в удивлении. Все то время, что он знал этого мужчину, у него не возникало мысли, что тот когда-то мог быть не таким рассудительным, осторожным и здравомыслящим. Но Ганс легко подтвердил это, — я был, как Сергей. Были провалы в памяти, слезы, и постоянный страх. Один раз я не узнал Ульриха и атаковал его. Лишил глаза, но он простил, помог. Никогда не бросал. Взгляд дедушки заблестел в неверном свете луны и крохотной лампочки на козырьке, а голос чуть надломился. Он отвернулся на миг, промокнув глаза носовым платком. Чувствуя неловкость, Олег старался не смотреть, хотя вид дрожащих старых рук, сжимающих ткань, что-то надломил в нем. Следом Ганс снова обратился к нему. Протянул руку, сжимая иссохшимися узловатыми пальцами свободную ладонь Волкова. Посмотрел пронзительно, глаза в глаза, заглядывая в самую суть: — Олег, mein junge, и ты не оставляй его, как бы ни было сложно. Пока что он блуждает, но однажды он вернется. Тогда все поймет, будет ценить. Gib ihm eine chance. Er liebt dich. Олег не знал немецкий, но последнее понял предельно точно. Кивнул, ощущая, как дотлевает в другой руке горькая сигарета. Стало стыдно за свои прошлые попытки абстрагироваться, убежать, сделать вид, будто Сергей не нуждается в его помощи. Это было не так. Совсем. Штельмахер улыбнулся со странной нежностью, и мягко отпустил его руку. Развернулся лицом к ночной тиши, и произнес скорее в пустоту, чем собеседнику: — Wie er dir ähnlich sieht… mein lieber Ulrich, ich vermisse dich so sehr…❖
Ганс уехал на следующий день. Рано утром собрал свой небольшой чемоданчик и попросил Олега подбросить его до города. Волков хотел довезти старика до аэропорта, но тот не позволил, настояв, чтобы он поскорее вернулся обратно. «Со мной все будет в порядке, я справлюсь. А тебе лучше не оставлять Сергея надолго», — произнес он, дружески похлопав мужчину по плечу. А следом наказал обращаться к нему, если вновь понадобится помощь. Олег пообещал, хотя, несмотря на всю свою симпатию к Штельмахеру, надеялся, что подобного момента не представится и услуги «сиделки» больше не понадобятся. В конце концов, он прикладывал все усилия для того, чтобы Разумовский вновь смог вести нормальную жизнь, без «кураторов», которые бы следили за его состоянием… Тот, кстати, встретил Олега апатично. Обвел его фигуру осоловелым взглядом, прошелестел: «Ты вернулся?», — а следом протянул руку в каком-то неловком приветствии. Они почти никогда так формально не здоровались друг с другом — за руки, как было положено у мужчин, но в этот раз Олег пожал его ладонь. После этой нехитрой манипуляции Сергей слабо улыбнулся. Видимо, ему было чертовски важно почувствовать, что друг реален… «Тот старик уехал?» — спросил он позже, а получив утвердительный ответ, задумчиво кивнул сам себе и нехотя принялся за нехитрый завтрак. Жевал так, будто вот-вот опять уснет, и Олегу приходилось тормошить его, возвращая к реальности. Из своей недолгой «командировки» Волков привез ему пухленькую книжку об искусстве — заприметил на заправке по пути домой, и решил, что она немного развлечет друга; а еще захватил альбом с детскими восковыми мелками. Какой-никакой, а досуг… Все свои дары положил пленнику на матрац, а то тот что-то совсем заскучал в последнее время. Однако жест остался неоцененным. Сергея хватило на пару страниц — видимо, фокусировать внимание ему все еще было трудно, а в альбоме, как заметил Олег, появилась только какая-то бесформенная цветная мазня. Руки Разумовского все еще дрожали… После небольшой попытки в активность, Сергей снова улегся и закрыл глаза. Спал он как-то чересчур много… Норма это или нет — Олег намеревался выяснить у Эмилии. Да и обо всем остальном следовало основательно поговорить, не зря же он эти сведения вместе с кровью вышиб из Рубинштейна.❖
— Это не лечение… Это пытки какие-то, — шокировано выдохнула Янсонс, широко распахнутыми глазами изучая исписанный Рубинштейном лист, который Волков прислал ей по электронной почте. Женщина сделала распечатку и теперь так сильно сжимала бумагу, что та деформировалась под ее пальцами в ком. — Эмилия? О чем вам это говорит? — терпеливо поинтересовался Олег. Признаться, подобной реакцией он удивлен не был, потому что уже знал, что «добрый доктор» оказался последней мразью, и с такого сталось бы пичкать пациента всякой дрянью. Дальнейшие слова женщины его в этом только убедили. — Складывается впечатление, что он хотел не купировать синдром, а, наоборот, развить его. Но это противоречит здравому смыслу, клятве Гиппократа! — сокрушалась она. — Да, у Сергея действительно были проблемы с психикой. И некоторые произошедшие в его жизни события оказались достаточно травмирующими, чтобы произошел надлом… Но я не понимаю, почему Рубинштейн вместо того, чтобы собрать его в целостную — пусть и не слишком здоровую личность, попытался окончательно разорвать его. Этого Олег и сам не понимал. Вся ситуация была за гранью, и единственное, что он испытывал — это злость и обиду за то, что из всех людей именно его Сергей попал в эти жернова чужих амбиций, которые перемололи его, исковеркав и изувечив все, чем он когда-то был. — Скажите, что стало с доктором Рубинштейном? — спросила внезапно Эмилия, вырывая Волкова из задумчивости. Тот неопределенно пожал плечами. — Не волнуйтесь о нем. Он больше не потревожит никого из нас. Янсонс кивнула со странной смесью настороженности и облегчения. Наверняка догадалась, что собеседник вполне способен на убийство, и такого издевательства над своим другом никому не простит. — Что ж… с этим я уже могу работать, — заверила она, откладывая измятый лист, — Хорошо, что вы прекратили давать ему препарат, но все еще нужно время, чтобы организм восстановился. Как Сергей чувствует себя сейчас? Олег пожал плечами, ответить на этот вопрос было несложно, и чертовски сложно одновременно. — Ну… как обычно. Апатичен, очень много спит, почти не ест. Иногда пытается идти на контакт, но я… Мне пока что сложно. Он проглотил последние звуки. О себе говорить не хотелось, но как-то так сложилось в жизни, что они с Сережей были неотделимы от друг друга, и все, что касалось одного, почти всегда касалось и второго. Даже когда никто из них этого не хотел. Эмилия понимающе закивала. — Это ничего, дайте себе время, и ему тоже, — успокоила она. — А относительно реакций… похоже на побочки тех экспериментальных таблеток. — Но он уже давно их не принимает, — вставил Олег, перебивая. Янсонс снисходительно кивнула. — Да, однако, есть нюансы. Не буду грузить вас терминологией, но эти вещества выводятся из организма очень долго, а при высокой концентрации даже способны ввести человека в кому. Повторюсь, я все еще не понимаю, как можно было давать подобное пациенту… — она сокрушенно покачала головой, но тут же снова вернулась к насущному. — Запаситесь терпением, Олег. А я выпишу вам поддерживающие препараты. Постепенно Сергей оклемается, уверяю вас. — Когда это будет? — может, на такой вопрос не дать точного ответа, но это не помешало Волкову его задать. — Не требуйте от него всего и сразу. Сейчас вы только исключили таблетки, но нужна еще долгая работа по восстановлению, — терпеливо повторила она. — Однако могу сказать, что постепенно, с изрядной долей терпения, все получится. Судя по результатам проводимых ранее тестов, он… Не то чтобы болен. Конечно, подавлен, чувствует вину, но в такой ситуации это не удивительно. Однако я совершенно точно не могу в данный момент назвать Сергея безумцем. Это были обнадеживающие слова, и именно поэтому Олегу настолько же сильно хотелось поверить в них, насколько было страшно разочароваться. Но Эмилия была права: Сергей сейчас казался более адекватным, чем в последнее время. По крайней мере, никому не пытается навредить, или вовсе убить за какую-то свою больную идею…❖
Некоторые выписанные Эмилией медикаменты было проблематично отыскать в обычной белорусской аптеке — а выбор у них был особенно скуден еще и из-за удаленности от районных центров и городов, но и эту проблему Волков решил через своего друга. Всего-то нужно было — позвонить по заученному наизусть номеру и попросить, огласив весь список позиций. Уже через пару дней Волков получил все, что нужно: вытянутые ампулы с золотистой жидкостью, блистеры с большими круглыми таблетками, и даже что-то вроде настойки, которая сильно пахла травами и была такой горькой, что язык сворачивался в трубочку. Примечательно, что давний приятель привез все это сам, но даже на чай не остался — лишь обвел взглядом старый замок, задержавшись на решетчатых окошках, и отказался от предложения войти внутрь. Впрочем, постоять вместе и покурить согласился, но недолго, ибо его ждали другие заботы — в Минске была назначена встреча с каким-то парнем. — Я перед тобой в долгу, — поблагодарил тогда Игрока Олег, но тот лишь покачал головой. — Нестрашно, сочтемся. Меня другое беспокоит, — вздохнул, почесывая густую бороденку и так пристально глядя другу прямо в глаза, словно прочесть его пытался, — труд твой — неблагодарный, Волк. Собственного убийцу на ноги ставишь. Сдалось тебе это… — Ты не знаешь всего, — стушевался Олег на миг, и вдруг решил открыться товарищу — ближе все равно уже никого не осталось, — я не мог его бросить, потому что Сергей для меня… я его… — Да понимаю я все, — оборвал Игрок неловкую попытку вслух обозначить слона в комнате, — всегда это понимал. Но, Волк, если бы меня близкий человек пришить попытался, я бы задумался, не легче ли быть без него. — Без него я не хочу, — признал Олег то, что даже в мыслях старался не озвучивать. — Могу, но не хочу. — Ох уж эта сука-любовь, — сдался Игрок, и с досадой втоптал окурок в землю. — Не гробь только себя с этой идеей. Он твои потуги может и не оценить. Олег подумал, что это не особо важно, если Сережа по итогу будет в порядке… но ничего не ответил, только неопределенно пожал плечами, и повторил действия товарища, а то сигарета начала как-то слишком сильно горчить…❖
Как Игрок и прогнозировал — благодарности от Разумовского не было, хотя Олег не очень-то ее и ждал. Чуть оклемавшись, Сергей начал проявлять характер. Он в основном все так же был покладист и не показывал агрессии, однако некоторые аспекты его не устраивали, и он уже не стеснялся это выражать. Хорошо ли это было? Скорее всего «да» — в такие моменты он больше походил на себя прошлого, однако, это вызывало лишние хлопоты. Например, отказ от еды в знак протеста, потому что Олег держал дистанцию и не отвечал на его вопросы, а также не позволял втянуть себя в разговор. В то утро Волков принес своему «пленнику» нехитрый завтрак: сэндвич с курицей и йогурт, а еще бутылку воды. Однако когда он пришел в обед, чтобы забрать поднос и оставшийся мусор — вся снедь стояла нетронутой. Сережа демонстративно вздернул голову, сверля его взглядом будто с вызовом. Капризничал, как ребенок. Проходя внутрь камеры, Волков уже готовился к очередному столкновению характерами и не собирался проявлять ни капли снисходительности к чужой придури. Его лицо приняло максимально отрешенное выражение — он словно не замечал едва не дрожащего от недовольства Разумовского, который, кажется, только и ждал удобного момента, чтобы высказать все, что накопилось. — Ешь, — приказал коротко Олег, подталкивая к нему утренний поднос. Тот проигнорировал, тогда Волков снова щелкнул металлом о бетонный пол — словно несговорчивого питомца пытался привлечь. — Ешь, кому говорю! — Зачем ты спас меня, если теперь игнорируешь? — произнес Сергей, сверкнув исподлобья глазами — рассерженными и расстроенными одновременно. — Пытаешься сказать мне, какая я мразь? Так я и сам все это прекрасно осознаю! И мне жаль, Олег! Если бы я мог все изменить — я бы это сделал, но не могу! Уж лучше бы ты бросил меня!.. Олег не хотел это слушать, потому что логически понимал — да, так было бы лучше, и от этого только хуже. Сердцу же не прикажешь, не принудишь забыть того, кто всегда был в жизни на первом месте… А потому Волков покачал головой, и напомнил простую, но такую важную истину: — Я тебе говорил: я тебя больше не брошу. Сергей подобрался весь, вскидывая лохматую голову, словно только и ждал подобных слов. — Ты говорил, что не уйдешь, пока я сам этого не захочу. Так вот: я хочу — уходи!.. «…иначе мы оба просто пропадем здесь,» — не закончил он, но мысль явно повисла в воздухе, и не стала ни для кого из них откровением. — Нет, — покачал головой Олег. Сергей застонал сквозь зубы — будто имел дело с абсолютно дурным упрямцем, которого хочется отгородить от беды, но тот сам на нее бросается, самоотверженно подставляясь под удары. Впрочем, почему это «будто»? — Зачем? — яростно и отчаянно прошипел Разумовский, его губы подрагивали, а глаза блестели от бессильных слез. — Зачем все это? Для чего мучить и меня, и себя? Скажи, Олег! Какой смысл?.. — Поешь, — проигнорировал тот, и добавил тише, примирительнее, пока Сергей не взорвался, устроив очередную истерику, — Поешь, Сереж. Тебе нужны силы. Пожалуйста. Это прозвучало слишком нежно, слишком интимно… на таком трепетном уровне, на котором они оба не находились уже очень давно. Этот тон смог сбить с Сережи всю спесь, и тот разом будто сдулся: опустил голову, расслабил напряженные плечи, прекратил напоминать собой перетянутую струну. Но все же продолжал в несогласии хмуриться и сжимать кулаки, молчаливо упираясь — видимо боролся с желанием подчиниться и внутренним протестом. …Это не продлилось долго, в итоге, он скользнул к подносу и нехотя откусил небольшой кусок от подзавядшего, но все еще вкусного сэндвича. А потом еще один, и еще — уже с бо́льшим аппетитом. Не удивительно, даже в такое простое блюдо Олег вкладывал душу… ну и не жалел ингредиентов. Удовлетворившись своей победой в этом коротком столкновении, Волков оставил Разумовского наедине с едой, обещая себе зайти чуть позже. И, возможно, поощрить чужую сговорчивость и вывести Сергея на небольшую прогулку вдоль стен их импровизированного жилища. А то тот видит солнце только сквозь решетчатое окошко, оттого, наверняка, и бледный весь, как поганка…❖
Время от времени они вместе выходили на крыльцо, недолго гуляли в окрестностях мрачного замка, но в основном стояли под покатой крышей веранды. В такие моменты Олег курил, выглядя обманчиво расслаблено, а на деле не сводил глаз с Сергея, который отирался рядом. Тот это замечал и даже иногда отвечал — неодобрительно сверкая взглядом на зажатую в чужих пальцах сигарету или демонстративно морщась от дыма. С тем, что Олег курит, Разумовский все еще не мог смириться, и это было даже по-своему забавно… Впрочем, открыто недовольство теперь не выражал. Может, считал что, после всего произошедшего, не имеет права, а может, специально демонстрировал покорность, чтобы усыпить чужую бдительность… Сомневаться в том, кого❖
Постепенно становилось все холоднее, и уже в первую неделю осени Сергей начал нехорошо подкашливать — влажные квохтающие звуки разносились по каменным коридорам эхом, а из самого дальнего крыла даже напоминали потусторонние завывания. Олег серьезно обеспокоился тем, что друг может заболеть. Лечить его было нечем, да и в официальную больницу ход им был закрыт. К тому же, страшно снова пичкать Сережу таблетками вдобавок к тем, которые он и так продолжал глотать… Слабые надежды на то, что все обойдется, быстро таяли. За несколько дней Разумовский совсем расклеился: стал более вялым, грустным и измученным. Тогда Олег решил: так больше продолжаться не может. Пережидать осень в неотапливаемом замке они не могли, а значит, нужно было искать другое убежище. Изначально Волков планировал заняться этим ближе к ноябрю, но аномально прохладная погода и уязвимое состояние Сергея внесли свои корректировки. И пока он занимался назревшим вопросом, нужно было как-то отогреваться и на всякий случай подготовить запас лекарств. Волков созвонился с Игроком, и тот пообещал подыскать «чистую» недвижимость в черте города и оформить липовые документы на Серегу. Для того, чтобы забрать их, пришлось ехать в город. В этот раз оставляя Разумовского одного, Олег не решился усыплять его. Тот уже вел себя намного адекватнее и ничем не выражал желание калечиться или калечить окружающих. Олег решил довериться ему, но зарекся — если тот разочарует, то больше такого не повторится. — Я уеду на несколько часов в город по делам. Вот, — предупредил он тогда и бросил Серому на матрас старый кнопочный телефон, — в самых крайних случаях, если вдруг что-то пойдет не так, то звонишь мне по номеру, который вбит в контактах. Все ясно? Разумовский вяло кивнул, оценивая телефон слегка разочарованным взглядом — с такой древности в интернет точно не выйти… и даже не стал подбирать его в руки. Для Олега вся поездка прошла как на иголках — его невыносимо тянуло обратно — к Сереже. Глупое беспокойное сердце металось в груди, а живое воображение, подхлестываемое тревогой, выдавало перед внутренним взором такие картинки, что становилось тошно. Он осознавал, что просто накручивает себя, но ничего не мог с этим поделать. А потому торопился: быстро забрал готовые документы через третье лицо и проведал спальный райончик, в котором должна была находиться их будущая квартира. Потом снял немного денег со счета и закупился продуктами, медикаментами и еще парочкой шерстяных пледов. Все это время телефон молчал — Разумовский не звонил, но значило ли это, что в далеком лесном замке все в порядке? Вряд ли. А потому Олег мчался домой, пренебрегая скоростным режимом, и мысленно молился всем известным Богам, чтобы по его приезде все было хорошо. Так и оказалось. Сергей, кажется, даже не пытался выбраться из своей камеры — лежал ничком на матрасе, кутаясь в не согревающее его покрывало и чуть-чуть дрожал. На приятеля тоже не особо отреагировал — лишь бросил короткий взгляд, когда сверху упало еще одно шерстяное одеяло.❖
Огонь задорно потрескивал на поленьях, наполняя помещение таким необходимым живым теплом. Оранжевые отсветы плясали на стенах, вдыхая жизнь в обычно мрачную комнатку; освещали небольшой стол, заваленный папками и лекарствами; отражались от пары стеклянных бутылок из-под рома, что стыдливо примостились в углу комнаты. Олег до последнего надеялся, что старенький камин останется лишь непрошенным элементом декора и былой роскоши… Но, в итоге, все же сдался на милость обстоятельствам и занялся его растопкой. Очень не хотелось угореть, а потому пришлось повозиться: оценить герметичность, дважды проверить дымоход. Все эти телодвижения были для того, чтобы сделать центральное, но давным-давно запущенное помещение более обжитым и уютным — не только для себя. Волков принял решение: до переезда на новую локацию они с Сережей будут жить в одной комнате. Причин этому было две: во-первых, ее легко отапливать, а во-вторых, Олегу было необходимо следить за самочувствием приятеля нон-стоп. Правда, данный шаг одновременно усложнял все остальное. Так Разумовский теперь постоянно должен был находиться рядом, а значит, расслабиться у Олега уже не выйдет. Но тот убеждал себя, что это не станет проблемой, ведь он и так всегда был начеку: спал с открытыми глазами, подрывался на каждый странный звук, выслеживал любые, даже самые малые изменения в своем «пленнике»… Впрочем, Сережа особой активностью не страдал, так что и хлопот не доставлял. Даже по приходе в зал лишь осмотрел его небогатую обстановку, несколько дольше положенного задержав взор на огне и пустых бутылках из-под рома, а потом просто занял диван и, разморившись в тепле, заснул. Спустя час из дремы его вырвало мягкое прикосновение ладони ко лбу. Разумовский вскинулся тут же: распахнул глаза, рот приоткрыл, готовясь то ли вскрикнуть от ужаса, то ли осыпать внезапного вторженца проклятьями… — Тихо, — осадил его Олег, чуть сместив ладонь. Нахмурился и подался вперед. Сергей с большим усилием подавил в себе базовое желание задрать голову и в привычном жесте подставить рот для поцелуя. Вместо этого замер, когда знакомые теплые губы уперлись в лоб. Олег всего лишь таким способом мерил температуру, так что прикосновение было недолгим. — Вроде, нормальная, как себя чувствуешь? — Хорошо, — тихо отозвался Разумовский, и тут же позвал заполошно, — Олег, я… Видимо, снова собирался вывалить на друга нескончаемые жалобные просьбы о прощении, но Волков вдруг выпрямился, отстранился. Демонстративно отвернулся. Не хотел давать и шанса Сереже атаковать себя этими берущими за душу словами, этим бесконечно печальным взглядом, потому что точно знал — сдаст под напором. Нельзя. Вместо этого потянулся к столику, на котором примостились две эмалированные миски, наполненные ароматно пахнущим куриным бульоном. От желтоватой поверхности супа вверх тянулся белый пар. Олег подобрал одну из тарелок в руки, протянул ее Сергею. — На, поешь. Тот охнул, но принял внезапное угощение. Едва не обжигая пальцы, уместил посудину на коленях. Очень кстати тут же была и пластиковая ложка — лежала черенком на ободке миски. Разумовский подобрал ее в руки, вдыхая приятный аромат супа; всмотрелся в тарелку так, будто надеялся найти в ней что-то помимо бульона, куриного мяса и вермишели с тонко порезанной кружочками морковью и кубиками лука. И все это Олег приготовил сам… для него… Диета в последнее время у обоих была скудной: Олег старался закупиться тем, что долго не портилось — иначе пришлось бы слишком часто мотаться в город. Но на вынужденное не очень полезное питание можно было закрыть глаза только до этого момента. Теперь же, когда они оба были в шаге от простуды, следовало включить в рацион хоть что-то полезное, ведь им обоим нельзя было заболеть. Волков забрал вторую тарелку, сел напротив пленника — в старенькое неудобное кресло. Хлебнул прямо из бульонницы. Не очень наваристо… Курица была не суповая, но уж какую успел купить. Он обратно спешил — к оставленному в одиночестве другу. Кстати, о нем… Олег поднял взгляд на Сережу и замер, заметив, что тот все так же смотрит на суп, и соленые капли срываются с его ресниц, падая прямо в желтоватую жижу. Разумовский поджал губы, лишь бы только себя не выдать, моргал часто. А потом, словно через силу, поднес ложку ко рту и попробовал… У Олега сжалось сердце от жалости, от любви. Хотелось сгрести этого мужчину в объятья, сказать: «Дурак ты, Серый, какой же ты дурак! И я от тебя такого дурака ни за что не откажусь! Все пойму, все прощу, никогда не оставлю…», — но вместо этого он лишь уткнулся в свою тарелку, старательно не замечая чужих слез. Напоминал себе — это может быть очередной манипуляцией. Кто знает, что в действительности у Разумовского на уме? Нельзя терять бдительности, даже если очень хочется. …Но Волков все же потерял. После нехитрой трапезы на него неприподъемной глыбой навалилась дрема. Это случилось так же внезапно, как обычно происходит сель в горах, и он совсем не смог сопротивляться — провалился в тревожную черноту, полностью отключившись от реальности, и провел в ней, по ощущениям, целую вечность, а на деле — дай Бог, минут десять. Мгновения выстраданного покоя прервались также внезапно, как и начались. — Олег, — услышал он робкий голос сквозь сон и почувствовал, как его мягко трогают за плечо… а следом резко распахнул глаза. Вскочил и взял потревожившего его человека в захват: мгновенно заломил чужие руки, уронил грудью на пол и прижал сверху своим весом, чтобы обездвижить. Тот сдавленно и испуганно засипел. — Олег! Это я!.. …И тут же заткнулся, наверное, поняв, как глупо это звучит. Ведь именно потому, что это — ты, Сережа, так и происходит. Волков же, как только спросонья осознал себя, обстановку вокруг, человека под собой… тут же отпустил: хватка легко разжалась, он встал с Разумовского и со вздохом помог ему подняться. Тот выглядел одновременно несчастным и ошеломленным. Упрямо игнорируя чувство вины, которое на миг укололо сердце: «Черт, я его напугал…», — Волков уселся на скрипнувшее кресло и с усилием потер глаза. Под закрытыми веками взрывались фейерверки и танцевали круги. В горле пересохло. — Что случилось? — спросил он хрипло, ощущая, как после короткого сна язык вообще не хочет его слушаться. Сережа суетливо подобрался, заломил пальцы на руках в каком-то неловком жесте. Может, пытался так отвлечь себя от переживаний. — Ничего. Ты задремал, и я хотел предложить тебе лечь на диване, ты же сидя — неудобно… — Я в порядке, — отмахнулся Олег и тут же приказал, кивая на самую удобную мебель в этой комнате, — иди, сам ложись. Но Разумовский не послушал, оставшись стоять перед ним. Его изможденное лицо выражало хоть и робкое, но несогласие. И он не был бы собой, если бы не попытался прогнуть свою линию. — Олег, я клянусь, я ничего тебе не сделаю, не надо себя мучить… — заверил он. Волков промолчал, но видимо что-то на дне его глаз выдавало скепсис, потому что Сергей отчаянно заговорил, замотав головой, — ну наручники надень! Привяжи меня, если хочешь! Я не буду мешать! Вижу же, что ты устал, тебе надо отдохнуть… Это правда. Измотанное тело уже толком не слушалось, а сознание удерживалось в реальности лишь титанической силой воли — закрой Олег глаза, и провалится на три сна вглубь, что и пушкой не добудишься… Так что, тяжело вздохнув, он не стал слушать дальнейших доводов разнервничавшегося Сереги. Сдался. — А ты? — спросил только, глядя на Разумовского исподлобья. Тот озадачился на миг, бегло оглянулся. Скудный интерьер не дал ему подсказок. — А я в кресле посижу. Или на полу могу… — Не можешь. Ты простужен, я не хочу, чтобы ты разболелся, — признался Волков, давя зевок, и видимо это откровение задело Разумовского за живое. Он сразу как-то притих, а глаза привычно заблестели влагой… Олег это проигнорировал. Поднялся на ноги, забирая свое покрывало. — Ладно, давай на диване. Ложись с одной стороны, а я лягу с другой. Почувствую, как ты подозрительно возишься, и… — Можешь не угрожать, Олег, — перебил тот. — Я клянусь, что не причиню тебе вреда. Больше никогда… В это Волков не особо верил, но усталость неотвратимо брала верх, и лучше было согласиться хотя бы на эти невнятные договоренности, перед тем как вырубиться от недосыпа. В любом случае, он останется беззащитен, и, откровенно говоря, если Сергей захочет его добить… то черт с ним — пусть добивает! Чему быть, того не миновать. С этой мыслью было удивительно легко. Наверняка, это смертельная усталость так пагубно действовала на мозги, оттого Олег прямо сейчас был готов уснуть вечным сном, лишь бы просто уснуть… Он уложил голову на подлокотник. Вытянулся на узком диванчике, ощущая колени Разумовского у своего живота и его ступни в районе подмышки. Это было единственное положение, которое позволяло двум взрослым мужчинам улечься в одной жестко ограниченной плоскости. Хотя к подобной тесноте было не привыкать — в детдоме тоже нередко спали вповалку. За секунду, прежде чем провалиться в глухой вымученный сон, Волков почувствовал, как Сережа мягко обнял его ступню ладонями и нежно погладил. — Прости меня за все, Олег, — тихим шепотом сказал он, но тот не ответил, уже наблюдая на обратной стороне век невнятные черно-белые образы.❖
Новое жилье оказалось куда удобнее прошлого: высокий панельный дом в спальном районе на окраине небольшого городка; типичный муравейник, где жизни терялись за мириадами чернеющих окошек, жужжанием старого лифта и скрипом проржавевших петель на подъездной двери. Окружающая обстановка вряд ли соответствовала требованиям такого эстета, как Разумовский, но это было идеальное место для того, чтобы схорониться на ближайшие пару месяцев. Разглядывая подползающее все ближе здание через лобовое стекло автомобиля, Олег мысленно пообещал себе при первом удобном случае поблагодарить Игрока за содействие в поисках. Сергей же на соседнем сидении восторга не выражал… да он вообще ничего не выражал, по крайней мере, так казалось — сложно было разобрать его эмоции из-за широких темных очков на пол-лица и аляповатой кепки с большим козырьком, которая надежно скрывала его приметную рыжину, и бросала тень на профиль. Пока что было необходимо соблюдать конспирацию, и, Олег сомневался, что это хоть когда-нибудь прекратится. Разумовский молчал. Может, все еще дулся на то, что Волков не позволил ему пойти с собой в магазин на одной из остановок, и ему пришлось почти полчаса провести в машине на парковке. Это было вынужденно — просто Олег пока не был уверен, что Сережа готов к такого рода прогулкам и к большому скоплению людей. Решил не рисковать. Они притормозили во дворе — шины мягко прошуршали гравием, тень от раскидистого дерева накрыла капот причудливым узором. Сережа было собрался отстегнуться, как Олег бросил безапелляционное: — Сиди здесь, я сначала проверю квартиру и вещи отнесу, — а следом вышел и заблокировал двери, будто не заметив сверкнувшего возмущением взгляда с пассажирского сиденья. Обогнул машину, последовал к подъезду. Пока что с пустыми руками. На пороге арендованной жилплощади Волкова встретила пожилая женщина в деловом костюме. Он протянул ей ладонь, и та ответила твердым рукопожатием, едва не ободрав пальцы огромными металлическими кольцами. Улыбаясь, Олег представился фальшивым именем: «Меня зовут Марк», — подтвердил уже известную ей легенду: «…да, с двоюродным братом приехал. Вопрос тут решить с наследством — там так все запутанно, не буду вас этим грузить», — оправдался, почему второй не здесь: «он плохо переносит дорогу, надо немного посидеть — оклематься, а то не перенесет подъем по лестнице, лифт-то, как я заметил, не работает…». Дама кивала, явно без особой охоты слушая его рассказ. А потом провела короткий инструктаж и отдала ключи. Когда удалилась, Волков бегло исследовал комнаты — не нашел ни жучков, ни камер. Обычная не слишком богато обставленная двухкомнатная квартирка. То, что нужно. Вернулся вниз. Направился к машине, открыл багажник. Сережа обернулся с пассажирского кресла. Солнцезащитные очки уже отсутствовали — небрежно валялись на передней панели. — Олег, можно я выйду? Ноги затекли, — попросил он жалобно, будто в подтверждении своих слов заерзав на сиденье. — Нельзя, — отрезал тот, но когда Разумовский замер с несчастным видом, смягчился, — потерпи еще немного, скоро в квартиру пойдем. Я только вещи сначала отнесу. — Я могу помочь, — оживился Сережа, готовый в любой миг сорваться с места. — Не надо, — бросил Волков, но тот не сдавался. — Ну, пожалуйста. Я в этом положении часов шесть сижу, уже невозможно. Все болит. Олег вздохнул. Хотелось сказать: «шесть часов потерпел и еще минут пятнадцать потерпишь», но он не стал давать волю раздражению на капризы Серого. Вместо этого устало спросил: — Ты хочешь, чтобы я тебя выпустил из машины? Тот кивнул. Волков сомневался: сейчас отводить друга в квартиру было нельзя. Олег осмотрел ее на наличие камер, но не на наличие колюще-режущих предметов. Оставить Сережу просто на улице — тоже не вариант… тут было много всего опасного, да и не хотелось, чтобы он лишний раз привлекал к себе внимание. Лучшего решения, чем пока что оставить его в машине не было, но и мучить не хотелось. — Очки надень обратно, — приказал Олег, и, нажав кнопку, разблокировал дверь, — выйди ненадолго. Пока Волков собирал пакеты, Сережа успел потянуться, потоптаться на месте и оглядеться по сторонам. Стандартный дворик с детской площадкой, лавочками, и газоном, полностью заставленным машинами, его не особо впечатлил. Взгляд скользил с одного на другое, не цепляясь ни за что конкретно: обычные фонарные столбы, обклеенные рекламой от самопальных установщиков антенн и ремонтников бытовой техники; шаблонные урны, погнутые каким-то местным хулиганом; все та же кирпичная кладка, изрисованная граффити. — А на какой нам этаж? — спросил он, поворачиваясь к Олегу. — На седьмой, но лифт не работает, — отрапортовал тот, а следом опять приказал. — Размялся? Лезь обратно. Оставлять друга без присмотра он не собирался ни в квартире, ни на улице. Но Сережа глянул на него как на предателя, подбоченился и вдруг выдал твердое: — Нет. Волков нахмурился. После долгой дороги последнее, чего он хотел — это бодаться со своим «пленником», выясняя чье же упрямство перевесит. — Сядь в машину, — повторил он тяжело, роняя слова так, словно те были кирпичами. — Не сяду, — отказался тот и, видимо, пытаясь сгладить, заговорил мягче, двинулся вдоль автомобиля к нему. — Олег, пожалуйста, я же могу помочь. Давай понесу что-нибудь… Он было запустил руку в багажник, но Волков неожиданно даже для самого себя, отпихнул ее. Разумовский взглянул затравленно, обижено. Не понимал, что дело было не в запрете ради запрета… Просто пока что Олег ему не доверял, и считал, что Сергей должен был слушаться, так как еще не окончательно пришел в себя. Но тот упрямился, навязывая битву характеров, и Волков не собирался уступать. — Я сказал, обратно в машину. — Олег… — По-русски не понимаешь? — Я могу помочь… — Мне не нужна помощь, просто не усложняй. — Нужна! — возразил тот, повысив голос, — ты сам сказал: седьмой этаж, лифт не работает, а тут пакетов целая гора! Ты как вол, что ли, на себе все будешь тащить? Я тоже с руками и ногами! Я хочу быть полезным! Олег заметил, как любопытные бабушки у подъезда покосились в их сторону. Этого только не хватало. — Ты привлекаешь внимание. — Я в дурацкой шапке и очках! — взорвался тот, всплеснув руками в негодовании, — Конечно, я привлекаю внимание! — Еще и орешь, как резаный, на всю улицу, — прошипел Олег. Почему Сережа не понимал, что для него же и старались? Нет бы просто подчиниться просьбе, а он уперся, как баран, — не создавай мне еще больше проблем. Разумовский вдруг застыл, выглядя так, будто его ударили. Задышал тяжело, гневно раздувая ноздри. — Напомню, Олег, — стыло пророкотал он, и на момент Волкову даже показалось, что вернулся тот незнакомец из прошлого, который теперь караулил его в ночных кошмарах — с золотыми глазами, с едкой усмешкой и жестокими повадками. Резко стало дурно, все пять заросших шрамов заныли невыносимо отчетливо, словно в них снова ввинтились пули, — тебя никто не просил меня спасать. Почему-то это разозлило — фраза полоснула, как лезвие ножа. Олег и не заметил, как выронил пакет, порывисто занес руку, чтобы ударить… но так и не смог — безвольно опустил, лишь только увидев, что Сергей весь сжался комком, зажмурился, но никак отгородиться не попытался — принимал чужую жестокость покорно, как наказание… И от этого в горле образовался колючий ком. Чтобы там Олегу ни померещилось, это все еще был Сережа. Своенравный, вредный… но родной. Его Сережа. Стало досадно за свои страхи и резкость. Волков со злостью схватил пакеты, впихнул их в чужие руки. — На, неси. Подобрал спортивную сумку и тут же пошел, успокаивая бьющееся в глотке сердце. Сергей, потупившись, тенью скользнул за ним. Явно жалел о том, что произошло. На одном из лестничных пролетов в спину Олегу ударилось уже осточертевшее: «прости». Он сжал зубы плотнее и просто продолжил идти, пока Сережа говорил: — Я правда ценю то, что ты делаешь для меня… для нас… Это много значит. Спасибо. Благодарность немного остудила Волкова. В комнату они вселились уже без лишних эксцессов.❖
Доверие исчезло. Вот что понял Олег, когда смог немного успокоиться и обвыкнуться в новой для себя обстановке с новым Сергеем рядом. Он не мог доверять. Теперь, лишь различая за спиной осторожные шаги, чувствовал, как мышцы спины каменеют, а тело напрягается, словно готовясь к отражению внезапной атаки. Засыпая на своем диване в гостиной, всегда резко подрывался от любого шороха и не раз заставал Разумовского в дверях. Тот выглядел виновато, но больше — обеспокоенно. — Прости, не хотел тебя будить, — бросил он однажды, в нервном жесте колупая ногтями лакированный откос, — просто хотел посмотреть, как ты спишь… …И нет, это было совсем не жутко. Олег тогда лишь со стоном откинулся обратно на смятую подушку. Закрыл глаза тыльной стороной руки, чувствуя, как Сергей продолжает неловко мяться на пороге. Звать его к себе Волков не торопился, да и не для того выделил ему отдельную спальню с широкой кроватью, чтобы вдвоем ютиться на раскладном диване. Это раньше было: пусть в тесноте, да не в обиде, зато вместе, в обнимку, где ни один кошмар не доберется… Теперь же Олег глаз рядом с Сергеем сомкнуть не мог. А если и пытался, то опять снилось, как эти проклятые пять пуль решетят тело. Хотя Волков и не признавался себе, наверное, ему все еще было дико обидно за произошедшее. Может, он даже немного злился… и было бы легче, будь это единственные чувства, которые он испытывал по отношению к Сергею. Тогда бы он смог уехать куда подальше и забыть о его существовании. Но нет… Отличная шутка, судьба! Болезненная невыносимая нежность никуда не делась, как и щенячья преданность, как и тягучее ощущение в сердце, когда Волков невольно засматривался на длинные рыжие волосы, острые плечи, или ловил на себе взгляд голубых глаз. — Олег… — несмело позвало его персональное наваждение от двери, — ты ведь сможешь когда-нибудь простить меня? Ясно, за что извинялся Сергей, уточнения были не нужны: «прости за то, что попытался тебя убить», «прости, что для меня ты был лишь фигурой на шахматной доске», «прости, что твоя жизнь оказалась менее весомой мести Грому», «прости, что ты положил к моим ногам свое сердце, а я растоптал его», «прости, что до сих пор любишь меня». — Олег? — окликнул снова, и тот понял, что молчит уже долгое время. — Когда-нибудь, — ответил Волков тихо, так и не поднимая глаз на собеседника, — когда-нибудь, наверное, смогу. Разумовского устраивал и такой расплывчатый ответ, он дарил надежду на совместное будущее, в котором не будет места неловкости, недомолвкам и недоверию. — Я люблю тебя, — попытался он снова, когда тишина начала нестерпимо давить, только вот Олег больше не верил его словам. — Я правда очень сильно тебя лю… — Иди спать, Серый, — безжалостно оборвал тот, поворачиваясь на бок. Отворачиваясь. И Разумовский отступил. Едва скрипнули половицы, потом пружины матраса в соседней комнате — и чужое присутствие окончательно перестало ощущаться. Но Олег знал, что Разумовский опять попытается заговорить об этом позже. И снова его слова разбередят что-то внутри, но Волков лишь сильнее сожмет челюсти, чтобы не выпалить признание в ответ. Еще рано, не тот этап. В свое время Олег вдоволь наплясался под чужую дудку, так что, наверное, нет ничего предосудительного в том, что и Сергей теперь немного «промаринуется». Чисто в воспитательных целях. Волков не был мстительным по натуре, и точно знал, что однажды уступит: достанет из тумбочки бережно убранный волчий кулон и снова наденет его на свою шею; скажет Сереге в ответ те же три заветных слова, чем опять вложит в его руки свое израненное сердце — на, играйся… Но это будет не сегодня. И еще нескоро. Но если Сережа будет достаточно терпеливым, то Олег оттает, как и всегда. А до тех пор… Он закрыл глаза и медленно соскользнул в тягучий сон. Ему впервые за долгое время снились белые вороны, клюющие наливные ягоды шиповника, так похожие на крохотные окровавленные сердца.❖
Постепенно обживаясь на общей территории, они даже более-менее наладили совместный быт, хотя без шероховатостей все же не обходилось. Олег все еще был решителен в том, чтобы выдерживать с Сергеем некую дистанцию и максимально ограничивать его в некоторых действиях. Например, он попрятал все колюще-режущие предметы, которыми даже чисто теоретически можно было причинить вред. Поэтому на кухне не было ни металлических столовых приборов, ни канцелярских ножей, ни еще чего-нибудь столь же опасного. Волков даже без сожалений выкинул швейный набор с иглами и булавки, но не потому что боялся стать жертвой одной из них, а прежде всего, чтобы Сережа сам себе не навредил. Разумовский, конечно, не выказывал суицидальных наклонностей, да и в папке Рубинштейна ничего подобного зафиксировано не было, но Олег просто перестраховывался. Впрочем, тот замечал отсутствие необходимых предметов и недовольно вздыхал, когда, садясь за стол, подбирал в руки очередную прозрачную пластиковую вилку. А однажды просто не выдержал, надувшись на тарелку с овощным рагу, как мышь на крупу. — Просто хочу сказать, что нет необходимости прятать нормальные вилки, — произнес он тихо, но тяжело, без удовольствия ковыряясь в еде. — Я и не прячу, — легко отмахнулся Олег, — у нас их просто нет. Я и сам такой пользуюсь, видишь? Он невозмутимо приподнял свою, на зубья которой был нанизана крупная брокколи. Конечно, Олег говорил неправду, и прекрасно понимал, что Сережа это знает, но даже стыдно не было. Ведь практически убийство пятью выстрелами не сопоставить с отобранной металлической вилкой. Сережа раздраженно вздохнул, но принялся за еду. Молча, впрочем, долго не просидел. — Ими есть неудобно, к тому же у них концы откалываются, и, получается, с едой еще и пластик глотаешь, — тихо сказал он, без особого энтузиазма вороша запеченные овощи. Олег ничего не ответил. Неудобство — слабый аргумент, на службе он бывал в таких ситуациях, когда чуть ли не с земли лакать приходилось, как какой-нибудь псине. Сережу бы он на такое, конечно, не обрек, но с пластиковой вилкой тот мог бы и смириться. Впрочем, как бы Олег ни стремился держать все под контролем, иногда что-то ускользало от его внимания. И в основном из-за того, что он был единственным, кто хоть как-то отвечал за их «побег», Сережа тут был «пассажиром на заднем сиденье», и от него не требовалось ничего, лишь не спорить и поправляться… Но тот не оставлял попытки быть полезным, и порой это приводило не к самым приятным ситуациям. …Когда позвонил Игрок, Олег как раз только-только взялся за ужин. Решил приготовить что-нибудь простое, но вкусное — картошку пожарить с мясом и нарезать легкий овощной салат. Динамики сотового взорвались заводным рингтоном ровно в тот миг, когда он чистил клубни, так что все пришлось побросать и ответить на звонок. Волков сам не более пары дней назад просил друга подобрать им новую машину с перебитыми номерами. Дело в том, что Олега беспокоил произошедший с ним инцидент — по возвращении из магазина (куда он поехал, конечно же, без Сережи) его остановил какой-то неопытный молоденький гаишник. Вроде и ничего страшного не произошло — пацан просто проверил документы, извинился за причиненные неудобства, и отпустил, даже не впаяв какой-нибудь надуманный штраф… Но осадочек все равно остался. В последнее время Олег был особо мнительным и переживал, что случайно мог засветить машину, вот и хотел от нее избавиться как можно скорее. Находясь в бегах, требовалось соблюдать определенную осторожность, а подобным Волков никогда не пренебрегал. Так что когда старый друг затребовал срочной встречи — «вот прямо сейчас, Волк» — для передачи нового автомобиля и изъятия старого, он согласился. По-солдатски быстро оделся, оставив на кухне все как есть. Заглянул к своему вынужденному пленнику — Серый спал, уткнувшись лицом в измятую подушку, и Волков ушел со спокойной душой… Но очень об этом пожалел, когда вернувшись, обнаружил Разумовского у раковины с ножом в руках. — Положи на место! — громко рявкнул он, неожиданно даже для самого себя, и Серый резко вздрогнул. От этого неаккуратного движения распорол острым лезвием себе палец. Кровь заструилась по полуочищенному клубню, который он сжимал в руке, капала в раковину, растворяясь в проточной воде. Разумовский обернулся с этими своими огромными испуганными глазищами… — Олеж, я просто хотел помочь, — тихо оправдался он, все еще держа в руках нож, — картошку почистить… — Сейчас же брось, я сказал! — угрожающе прорычал тот, и Сережа наконец-то бросил: окровавленная картофелина и кухонный ножик упали в раковину с грохотом. Губы у него мелко задрожали, а глаза влажно заблестели. И Волков в очередной раз поймал себя на мысли, что отпетый маньяк не мог иметь такого пронзительного жалостливого взгляда. — Я… я ничего плохого не хотел… — проблеял Разумовский несчастно, и Олег мысленно дал себе затрещину. Хотел же восстанавливать его, возвращать в обычное состояние… а вместо этого только сам добавлял стресса! Ну что за напасть… Чувствуя угрызения совести, Волков подошел к расстроенному партнеру, подобрал его раненную руку в свою, непроизвольно поглаживая мокрую кожу пальцами. Порез был неглубоким, но располагался прямо на фаланге, отчего сильно кровил. — Ну, вот и что ты наделал? — вздохнул Олег, потянув Сережу за собой в ванную — к дежурной аптечке, — я сам все сделаю, не надо мне помогать. — Прости… От этого слова снова что-то неприятно дернулось внутри, но Волков лишь напряг челюсти, и ничего не сказал. Перебинтовал чужую рану и спокойно отпустил Сережу к себе — тот тут же снова улегся на кровать и сжался в комок, прячась под одеялом. Совсем как в детстве, когда ему было грустно или страшно. Олег же дал себе наказ больше никогда не оставлять ножи без присмотра… да и Разумовского — тоже.❖
Вот только в том, что способен контролировать все и вся Волков стал серьезно сомневаться, когда впервые после произошедшего в Венеции, Сергей сам попытался инициировать физическую близость. В ту ночь Олег смог заснуть нормальным крепким сном, а потому не сразу проснулся, почувствовав давно знакомые губы на шее, что целовали с трепетом и нежностью, а также родное сопение на ухо, ощущение легких поглаживаний по телу… Под его веками растворялось сладкое видение из прошлого: они с Сережей, совсем юные, на старенькой двухспалке в своей самой первой квартире… ластятся друг другу, утопая в любви и желании. И все так прекрасно и хорошо… как уже никогда не будет после всего, что Разумовский сделал с ними. Во сне красивое личико Сережи — с веснушками и еще не успевшей окончательно исчезнуть детской округлостью, вдруг сменилось той холодной маской кого-то чужого, кто смотрел на него, прицеливаясь из пистолета. Голубые глаза стали золотыми, бесчувственными, незнакомыми… И Олег ту же резко проснулся — схватил тонкие запястья нежащих его рук, едва ли не выкручивая их, останавливая чужое поползновение, и увидел перед собой абсолютно обнаженного Сергея — и тот не был похож ни на один образ из его снов. Разумовский уже успел забраться на кровать, стоял на коленях и смотрел так пронзительно, что внутри что-то защемило. Но Олег не позволил себе размякнуть. — Что ты делаешь? — выдохнул он, восстанавливая сбитое от резкого пробуждения дыхание. — Пожалуйста, Олеж… — попросил тот вместо ответа, — мне это нужно. Прошу тебя. Давай сделаем это так, как хочешь ты… Только позволь… Олег отпустил чужие руки, вздохнул, утирая лицо. Попытался понять, что происходит, какого черта Сергей здесь? Тот, видимо, расценил эту паузу как молчаливое разрешение и тут же возвратил тонкие пальцы на низ живота — осторожно погладил под пупком, продвигаясь ниже… и тут его руки безжалостно отбили. Разумовский ойкнул больше от неожиданности, чем от боли. Взглянул в лицо друга несчастно, недоуменно… и Олег покачал головой, внутренне виня себя за излишнюю резкость. — Иди спать, Серый, — глухо бросил он, и совершенно неожиданно получил в ответ истеричное звонкое: «Нет!». У Сережи задрожали губы, а на глазах выступили слезы. Он снова — нагло, с прытью, приблизился и обхватил Олега кольцом рук, прижимаясь плотно своими губами — к чужим, сжатым. Целовал старательно, лишь бы только пробиться через эту эфемерную броню. Олег не отвечал. Просто замер, ощущая как Разумовский параллельно с изощренной лаской, притискивается к нему плотнее и трется своим пахом — о его, пытаясь спровоцировать, возбудить… Будь Олегу лет шестнадцать, он бы отреагировал — набросился бы, развел чужие ноги и взял со всей дикостью и страстью, раз так отчаянно просят. Теперь же он зрелый мужчина, и бесчувственный животный секс — самое последнее, чем его можно попытаться приманить. — Прекрати, — прошептал он, когда Сережа отстранился на миг, позволяя вдохнуть. Тот растерянно замер. — Олег… — Я не хочу, — просто констатировал факт, глядя прямо в глаза Разумовскому, — хотя, мое несогласие для тебя ничего не значит, да? — Зачем ты так? — тот опустил голову, стараясь удержать слезы, но те все равно катились по бледным щекам, срываясь вниз. Следом Сергей отстранился. Волков краем глаза заметил, что друг, несмотря на весь этот спектакль, не был возбужден — его член вяло свисал без признака хоть какого-нибудь движения, но внутренняя сторона бедер влажно поблескивала от геля… Значит, готовился. Растягивал себя, ожидая, что Олег спросонья, как тупой мужлан набросится. Внезапно от этого понимания стало паршиво и тошно. Сергей меж тем засипел себе под нос: — Я же хотел, как лучше… Ну что мы, как школьники, опять вокруг да около? Я же знаю, что ты меня хочешь, я и сам жутко соскучился. Ну, так давай… это ни к чему не обязывает. — Я не твоя игрушка, Сереж, — отрезал Олег твердо, но все также тихо. — А ты хочешь — приласкаешь, хочешь — ударишь. Может, хватит? Я живой человек, прекрати уже меня изводить. — Я никогда тебя и не считал игрушкой, — промямлил тот, не удержав всхлипа, и опять извинился. — Прости. Я просто хотел сделать тебе приятно, помочь расслабится… — Но сам ты этого не хочешь, — безжалостно констатировал Олег. Разумовский сжался. — Хочу… — Не ври, я же вижу. Крыть этот аргумент было нечем. Сережа опустил взгляд, его обнаженные плечи мелко дрожали то ли от нервного напряжения, то ли от холода. Олег титаническим усилием подавил желание накинуть на него свое одеяло. Тот мог истрактовать жест превратно. — Пожалуйста, не отталкивай меня, — спустя несколько секунд тишины, попросил Разумовский дрожащим голосом, и нужно было быть железным, чтобы не поддаться этой отчаянной тихой просьбе, — прошу, Олег, только не выгоняй, я не хочу быть один. Волков вздохнул, взгляд невольно сам собой метнулся к циферблату электронных часов — глубокая ночь, а завтра с утра его еще ждут дела… но шансов нормально выспаться уже не осталось. — Ладно, можешь лечь со мной, если хочешь. Просто лечь. Олег изначально не подразумевал под этой фразой чего-то большего. Но уместив себя рядом, Разумовский не пролежал спокойно долго — опять несмело подался вперед, уткнулся носом под ухо, принялся с трепетной нежностью целовать чужую шею. Отстраниться было некуда. Успевший задремать Волков снова вырвался из оцепенения, открыл глаза, но не успел ничего сказать, как чужая рука нырнула под резинку пижамных штанов и нежно огладила вялый член, стимулируя возбуждение. — Серый… — Олег положил ладонь на его руку, собираясь остановить, но так и не смог. — Пожалуйста… — вымучено, на грани рыданий прошептал тот, не прекращая целовать. Волков чувствовал мокрые дорожки на его щеках, и то, как стараясь дышать тихо, он все равно посвистывал через забитый нос. Нежный, бедный Сережа… Пальцы Олега соскользнули с чужого запястья, уступая и позволяя. Если Разумовскому от этого действительно станет немного легче, если поможет хоть чуточку согреться… то он не станет противиться. Осторожная ласка продолжилась: прохладные пальцы гладили головку, осторожно обводя ее подушечками. Позже рука скользнула ниже — по крепнувшему стволу, до основания, собрала во влажной ладони тяжелые яички. Размяла их аккуратно, спровоцировав хриплый отрывистый выдох, а следом снова поднялась выше, чтобы в очередной раз повторить сладкую манипуляцию. Тело реагировало быстро, вне зависимости от желаний хозяина. Неудивительно, у Олега никого не было все это время, да и быть не могло. Несмотря на все, что между ними происходило — лишь Сережа. Либо он, либо никого. Волков никогда не пытался найти альтернативу, потому что знал — бесполезно. Ему всегда нужен был лишь один конкретный человек, в руки которого он давным-давно вложил свое сердце. Даже от простой мысли разделить постель с кем-то другим его воротило, а тем, кто осмеливался предложить секс: «Да ладно те, Поварешкин, я ж тебя не из семьи увожу. Мы так — побалуемся без обязательств», — он неизменно отвечал твердым отказом. …А вот Сереже он никогда отказать не мог, даже тогда, когда, вроде бы, решился это сделать. И тот осмелел. Сначала привстал на локтях, не переставая покрывать шею поцелуями, сползая влажными губами то на плечи, то на ключицы, то вовсе погружая язык в яремную ямку; потом — поднялся на колени. Перекинул ногу через бедра Олега, нависая над ним нагишом. Тот оценил открывшийся вид: свой стоячий член в бледных тонких пальцах, исхудавшее тело Сережи, казавшееся чудовищно хрупким… и все такое же полное отсутствие чужого возбуждения. Сережа его не хотел. А, может, просто не мог, учитывая тот дикий коктейль из таблеток, которым его приходилось пичкать каждый день. Волков припоминал, что видел на инструкциях к некоторым препаратам подобную побочку, и все происходящее показалось ему еще более неправильным… Очевидно, им следовало прекратить и не мучать друг друга этой никому ненужной близостью, но Разумовского было уже не остановить. Он решительно направил в себя чужой член, и, лишь поморщившись, практически сразу же опустился на него полностью, напрочь выбивая из головы Олега все противоречивые мысли. Погружаться в горячую тесноту оказалось так же прекрасно, как и в первый раз, и Волков, к своему стыду, не сдержал приглушенного закушенной губой стона, зажмуриваясь и ощущая, как внизу живота взрываются фейерверки, а тянущее приятное напряжение концентрируется в паху практически болезненно. Разумовский не дал себе даже маленькой передышки — тут же начал двигаться, в упор разглядывая покрасневшее лицо друга, гладил его руками по груди и животу — всюду, куда мог дотянуться. — Олежек, любимый… — шептал тихо, сквозь сбитое дыхание, энергично вскидывая бедра и работая тазом, пытаясь доставить своими движениями как можно больше удовольствия. — Родной мой, милый, самый лучший… Волков приоткрыл глаза, и тут же встретился с Сергеем взглядом. Мокрое от слез лицо в обрамлении длинных огненных прядей, которые, казались, потускнели за все это время. Дрожащие влажные губы, и глаза — огромные, заплаканные, печальные, с таким тяжелым чувством вины на дне черных зрачков, что мгновенно захотелось удавиться. — Прости, — несчастно простонал Сережа, синхронно с очередным движением, и это для Волкова почувствовалось размашистой болезненной пощечиной. — Прости меня… Олег тут же рывком приподнялся на локтях и закрыл ему рот ладонью, не грубо, но достаточно для того, чтобы заставить замолчать. Сережа не попытался сопротивляться этому. Лишь прикрыл воспаленные глаза, и нежно поцеловал. Прикосновение его мокрых губ ощущалось странно. Олег не назвал бы это приятным ощущением, но оно по-своему завораживало. Разумовский пробился языком меж пальцев, облизал подушечки, спускаясь вереницей поцелуев к запястью. И начал двигаться быстрее. Не среагировал, когда Олег слабо застучал по его бедру, обозначая, что близок к финалу. Лишь задвигал тазом живее, и Волков не выдержал — кончил прямо внутрь, в пульсирующую жаркую тесноту. Без презерватива. Конечно, это не стало особой трагедией, и дело было вовсе не в боязни подхватить какую-нибудь инфекцию, ведь Олег совершенно точно был чист, да и Сережа — тоже. Но это просто не гигиенично. Даже будучи неопытными подростками они себе такого не позволяли… Сережа шумно выдохнул и замер, прислушиваясь к себе. Явно, пытался понять, нравится ли ему это непривычно влажное ощущение заполненности. Сам он все еще не был возбужден, поэтому собственного финала не достиг, но пытался насладиться чужим. Оргазм вышел вымученным, и не принес Олегу особого эмоционального удовольствия. Просто молодое тело среагировало на стимуляцию и ответило так, как от него и ожидалось — не более. Внизу живота затухали приятные волны истомы, и он все отчетливее чувствовал себя уродом. Для кого была эта пытка? Для него или для Сережи? И какого черта он не остановил все, а позволил этому произойти? — Я люблю тебя, — прикрыв глаза, Разумовский медленно склонился к его лицу, — люблю… Влажные губы чуть раскрылись, в желании накрыть его рот, но в итоге лишь мазнули по жесткой щетине. Олег не смог заставить себя принять поцелуй — отвернулся в последний момент. Почувствовал, как разочарованно выдохнул Сережа, как едва сдержал всхлип, зажмуривая глаза до боли. …Но он больше не стал лезть. И так получил больше, чем заслуживал. Лишь задрожал. Притерся едва-едва своей щекой к чужой в болезненной ласке — желая украсть хотя бы эту жалкую крупицу нежности, и отстранился. Скатился на бок, потупил печальный взгляд, наверняка думая о том, как не желаем в постели самого дорогого человека… Олег шумно вздохнул. Провел рукой по измученному лицу. Смотрел в потолок, не смея даже мысли допустить о том, чтобы повернуться к Разумовскому, и уж тем более — привычно обнять, подложив локоть под голову. Единственное, что он сделал — это прикрыл их обоих одеялом. И дождался, когда Сережа забылся сумбурным поверхностным сном, чтобы подняться с постели и уйти в другую комнату. Рядом с Разумовским сомкнуть глаз уже не выйдет, как бы ни хотелось. Так что Олег уступил свою теплую и пахнущую сексом постель, а сам отправился на кухню. На то, что удастся поспать, он уже не рассчитывал, но урвать немного забытья, сидя на табуретке, еще могло получиться. На следующий день они не говорили о прошедшей ночи. Неизвестно, на что рассчитывал Сережа, но на день вернувшаяся в их отношения близость не исправила бедственного положения. Между ними все еще был лед, а значит, и смысла повторять не было.❖
Недосказанность повисла в воздухе, и с каждым днем делалась все более отчетливой. В какой-то момент игнорировать ее стало просто невозможно. От нее, казалось, густел воздух и просто не давал дышать, забивая легкие жаром и духотой. Так что не было ничего удивительного в том, что однажды Олег и Сергей все же попытались поговорить о том, что между ними произошло. Только вот раны все еще были слишком свежи, чтобы ковыряться в них вот так — на живую, без наркоза… Тем не менее, Волков заставлял себя — на это его толкал несчастный вид Сережи, который медленно, но верно угасал на глазах, погружаясь в пучину отчаяния и самоненависти… Несмотря на то, что Разумовский все также пытался идти на контакт, что-то в нем таяло — будто прежний огонек, тот самый — игриво отражавшийся на дне зрачков, пляшущий отсветами в рыжих волосах, бьющийся под пальцами стуком сердца, когда Олег еще позволял себе накрыть чужую грудь ладонью, чтобы особо остро почувствовать чужие жизнь и любовь, необратимо гас на ледяном ветру его собственной отчужденности. Волков не мог этого допустить, а потому решился вспомнить о событиях Венеции первым… Но разговор не клеился, ведь Олегу не нужны были потоком льющиеся «прости», «мне жаль» и «если бы все можно было изменить, я бы принял все эти пули за тебя, я клянусь». Ему был нужен ответ на простой и вместе с тем чудовищно сложный вопрос: «почему?» «Почему ты выбрал его?» Я же❖
Через некоторое время Олег позволил Сереже выйти в интернет. Для этих целей даже пришлось прикупить еще один ноутбук, но оно того стоило — Разумовский даже как-то повеселел, почувствовав подушечками пальцев щелчки кнопок, а кожей — искусственный свет экрана. Изначально этот жест был не столько актом доверия или альтруизма, сколько необходимостью — деньги на счетах неумолимо таяли — переезды, оборудование нового места жительства, прочие расходы конкретно косили их общий бюджет, который по факту являлся лишь накоплениями Олега за работу (туда же вошли деньги, переведенные за операцию в Венеции). Все Сережины финансы были арестованы или конфискованы в счет уплаты компенсаций жертвам и их семьям. Тем не менее, тот сам вызвался помочь, когда увидел хмурое лицо Волкова, напряженно вглядывающегося в детализацию счета на экране ноутбука. — У меня остались свободные счета, — огорошил он, как бы невзначай, — там достаточно денег. Дай мне ноутбук, подключенный к интернету, и я смогу ими воспользоваться. Олег не видел смысла не попробовать — тогда он стоял у Сергея над душой весь вечер, пока тот проводил все необходимые манипуляции, а когда увидел финальную сумму на экране, едва не поперхнулся слюной. — Куда тебе столько, Серый? — спросил он, не замечая, как сжимает его плечо ладонью — совсем как раньше, и уже только этого было достаточно Сереже для счастливой смущенной улыбки. — И почему разбросано по разным счетам? — Ну, советуют не хранить деньги в одном месте, вот я и решил, что нужно подготовить «запасной аэродром» в иностранном банке, — пожал он плечами, и тут же признался, с грустью кивнув на одну из строчек, — вот на этом я копил нам на домик в Тоскане, когда еще только начал хорошо зарабатывать. Думал, будем в отпуск наведываться на свою виллу где-нибудь в районе Пьетрасанта или Форте-дей-Марми, и там — купаться в море, есть вкусную еду, познавать Италию… А еще машину хотел тебе подарить хорошую, BMW какую-нибудь… — он опустил взгляд. — А потом как-то не представилось возможности все это реализовать. Олег чувствовал горечь от этих слов. Сережа тоже жалел — у них могла быть счастливая безбедная жизнь, все, о чем они когда-то мечтали… но нездоровые амбиции, страхи, непонимание — это перечеркнуло все, обеспечив им реальность, где они оба — преступники в бегах, пытающиеся заново выстроить мост доверия между друг другом и научиться жить с тем, что произошло. Олегу хотелось сказать «может, не все потеряно» или «может, у нас все это еще будет», но он лишь крепче сдавил пальцами чужое плечо — ему хотелось думать, что в жесте поддержки, но Сережа мог воспринять это и как молчаливый укор: «Ты лишил нас всего этого,» — это утверждение было неверным. «Мы лишили…» Сережа несмело поднял руку и положил свою ладонь — холодную, сухую, поверх Олеговой. Погладил робко, несмело и неуверенно, будто боясь, что тот выдернет кисть, отшатнется от него, как от прокаженного. Олег этого не сделал, но и по привычке переплести пальцы не спешил. Лишь выдохнул хрипло, гипнотизируя взглядом рыжую макушку. — Хочешь на ужин фетучини с морепродуктами? — предложил он внезапно, на что Сережа заинтересованно обернулся, изумленно приподняв брови, — не итальянского приготовления, конечно, но у нас есть все ингредиенты. Могу сделать. Розовые губы вновь тронула пусть и слабая, но счастливая и искренняя улыбка. — Можно я тебе помогу на кухне? — спросил Разумовский, почти наверняка зная, что получит отказ — там же ножи, вилки и прочие колюще-режущие предметы, которыми, теоретически, можно было убить. Опрометчиво давать такое в руки психу, выпустившему в тебя целую обойму… Но Олег внезапно пошел навстречу — коротко кивнул, снова прихлопнув ладонью по плечу. В этот миг волчье чутье подсказывало, что они оба движутся в правильном направлении. — Будешь чистить креветки и мидии. Совместное дело — даже такое простое, как приготовление ужина, сближало их. Возвращало то утраченное ощущение тепла и безопасности, когда они еще будучи студентами, толкались на крохотной кухоньке ранним утром, пока собирались на учебу. Так — по кирпичику, они начали разбирать стену, возведенную между ними за годы непонимания и разлуки. Работая с обеих сторон, надеялись, что в какой-то момент, пробьются через толщину кладки и увидят уже не безразличную каменную мозаику, а лица друг друга. Смогут заново почувствовать то безграничное доверие, что сопровождало их в детстве и юности… Но пока что оставалось только трудиться не покладая рук и идти шаг за шагом навстречу друг другу.❖
С того дня, как у Сергея появился доступ к персональному ноутбуку, он стал пользоваться им активнее. Олег замечал, что вечерами он залипает на тематические статьи и видеоролики о новостях программирования, что снова собирает в строчки коды, выводя их знакомыми, но все еще ни черта непонятными столбцами текста. Что проводит много времени во «Вместе» с фейковой страницы, и недовольно фырчит себе под нос, обнаружив, что его детище подверглось изменениям со стороны нового правообладателя. Замечал и то, как Сережа переиначивал базовые настройки сайта, как с грустью смотрел на мордашку Марго, выглядящей теперь совсем иначе и обладающей не тем функционалом, который изначально в нее закладывал создатель. Волков не лез. В конце концов, это была привычная среда для Разумовского, и, возможно, это помогло бы ему восстановиться быстрее, хотя иногда приходилось одергивать его, когда Олег ловил отсветы экрана на стенах чужой комнаты глубокой ночью. Сережа уже не упирался, как раньше — выключал все послушно и прятался под одеялом так, что лишь рыжая макушка виднелась. Он никогда не просил лечь с собой, но при этом каждый раз провожал Волкова тоскливым взглядом. Однажды вместо привычных кодов или знакомого интерфейса Олег увидел на экране огромную статью о событиях, происходящих в Сибири. Сережа напряженно всматривался в смазанную фотографию, где в центре кадра, среди людей в спецформе и разрушений, стоял потрепанный и безумный Игорь Гром. О его существовании Волков как-то подзабыл, ведь по сравнению с прошлым, Сережа ни разу его не упоминал, но теперь вот снова гипнотизировал фото взглядом… — Тебе хочется знать, что с ним произошло? — Олег спросил, прекрасно зная, что ответ «да» принесет ему боль. Это будет значить, что Сережа все еще не отпустил прошлое, что червоточинка фиксации в Разумовском все еще присутствует, и может преобразиться во что-то большее… Волков понимал, что сам начал рыть себе могилу этим вопросом, но он не мог не задать его. Ведь, если для Сережи это важно, если Игорь, опуская всю ненависть, значил для него что-то, то он был готов порыться в информации и все выяснить. И нет, это не значило, что Олег уступил бы Сергея сопернику — ни за что! Но он бы утолил чужое любопытство и надеялся, что этого будет достаточно, чтобы не вспоминать ненавистное имя еще какое-то время. Однако на озвученный вопрос Сергей удивился, перевел на друга недоуменный взгляд. — С кем? — поинтересовался он, чуть хмурясь. — С Громом, — пояснил Олег, — в Венеции ты много о нем говорил. Даже меня так раз назвал, помнишь? Тот сморщился и виновато сжался — явно припомнил неловкий эпизод в постели. И синхронно с этим крутанул колесико мыши, пролистывая веб-страничку вниз — на блок убористого печатного текста. Фотка Игоря затерялась где-то за обозримой частью экрана. — Плевать мне на него, — буркнул Сергей, — даже вспоминать не хочу… — Раньше он тебя интересовал… — было начал Олег, но тот отрицательно покачал головой, обрывая. — Это было помешательство на фоне ментальной болезни. Бредовая идея, возведенная в абсолют, — Сергей напряжено выдохнул, — и меня не столько интересовал он сам, как идея мести. — Мне казалось, он тебе нравился, — честно признался Волков, не отставая, — ты так пристально его изучал, уделял ему столько времени… — Я занимался всем этим лишь для того, чтобы потом сделать ему больнее. Уничтожить противника легче, когда ты знаешь о нем все: что он любит, где живет, с кем спит… — он сделал паузу, в его глазах на миг загорелся огонек непонимания, и он поинтересовался, — что ты имеешь в виду под «нравился»? Олег поджал губы. Он мог бы соврать, чтобы не казаться ревнивцем или собственником, но в таком случае это продолжало бы глодать его изнутри. Поэтому он ответил честно. — Как мужчина, — пояснил с горечью на корне языка, — как я когда-то. — Ты мне не «нравишься», Олег, — моментально огорошил Сергей, и оговорился, пока Волков еще не успел понять его слова превратно, — тебя я люблю. Это совсем другое. А Гром… ну, меня восхищало, но больше злило то, как легко он справился со мной. И еще очень бесило, что в итоге, несмотря на все, что я пытался сделать для простых людей, что очищал общество от гнили, именно я оказался злодеем, а он — послушный пес режима, стал героем. Мне показалось это несправедливым, и я просто исправлял ситуацию. — Пытаясь убить его семью и друзей? — даже странно, как легко они заговорили на эту тему, и что Волкова ничего не остановило от озвучивания этих слов. Сергей покачал головой. — Пойми меня правильно, я не горжусь тем, что сделал, однако до сих пор мне кажется, что я имел хоть какое-то право на реабилитацию, на снисхождение… Но вместо помощи получал лишь побои и непонятные лекарства, от которых становилось только хуже. Я обозлился, искал виноватых. И им был то ты, потому что ушел и бросил меня, то Гром, потому что именно он упек меня в тюрьму. На самом деле же винить за это нужно было только себя — это я потерял контроль, сам позволил ненависти взять над собой верх… — Мы же оба знаем, что это был не совсем ты, — осторожно отметил Олег, но Разумовский лишь невесело ухмыльнулся. — Слышал однажды поговорку: как ты хрен ни назови, слаще он не станет. Вот тут про то же самое. Я или не я — плевать, ведь именно мои руки держали пистолет и конкретно мои пальцы спустили курок. А ты получил пять пуль, за которые я себя никогда не прощу. Волков замялся, об этом он уже говорить не хотел — только бередить старые раны и лишний раз волновать Сережу, постепенно возвращающегося к нормальной жизни. Так что он ловко перевел тему на давнего знакомого. — Ты встретил Грома в Сибири? Я знал, что он был там, боялся, что меня опередит. Сережа болезненно поморщился. Картинки из прошлого, всплывшие перед внутренним взором от одного лишь звука чужого имени, ему явно не нравились. — Он и опередил. Хотел убить меня. Я не помню всех деталей, но он точно приставил пистолет к моей голове, а мне тогда казалось, что я готов к смерти… — признался он откровенно, — но в итоге решающий момент не настал. Он вырубил меня, кажется, а остальное — как в тумане. Я не знаю, что случилось с Игорем после этого. — Я могу раздобыть информацию, — предложил Волков, но тот отрицательно покачал головой. — Нет, — отрезал жестко, — не нужно. Пожалуйста. Да Олег вроде и не настаивал. Сережа резко крутанул колесико мыши, заставляя полотнищу текста размазаться в неясный черно-белый шум, а затем, отрывисто ткнув по левой клавише мыши, закрыл вкладку со статьей о Сибири. — Пусть все это остается в прошлом. И Гром, тоже, — озвучил он. — Не хочу возвращаться ко всему этому. Что ж, это желание было обоюдным.❖
Несмотря на потепление в отношениях, еще не все было так гладко. Иногда они напарывались на трудности и непонимание, в результате чего могли невольно ранить друг друга. Но оба, правда, пытались все наладить, постепенно прийти к тому, что так безалаберно растеряли на своем жизненном пути… В последнее время плечо мучительно ныло — на погоду ли, или от физической нагрузки неясно, но в такие дни было невозможно что-либо делать и даже соображать. Когда простреленное плечо прихватывало раньше, Олег пил обезболивающие — таблетки чуть гасили неприятные ощущения, но не убирали его полностью. С момента, когда в его жизнь вновь вернулся Сергей, лекарства заменил крепкий алкоголь. Как-то незаметно даже для самого себя, с каждым разом Волков начал позволять себе порции все больше и больше. А постоянный стресс и напряжение, так и не разрешившееся между ним и Разумовским, только способствовали увеличению градуса в крови. В тот день за окном была максимально отвратительная погода, хотя начиналось все приятно — солнышко и освежающий осенний ветерок, гоняющий желтые листья по пересохшему асфальту… но буквально за несколько десятков минут небо затянуло тяжелыми тучами. На горизонте уже гремело, а по сизым просторам начали носиться фиолетовые нити молний, обещая такую грозу, которой в этом году еще не было. Установившийся штиль совсем не разгонял тяжелый прелый воздух, что, казалось, облеплял все тело неприятной, пахнущей гнильцой духотой. В таких условиях о себе давали знать старые раны. Олег пытался терпеть первые минут десять — сжимал челюсти до проступающих под кожей желваков, поводил конечностями, надеясь разогнать по телу кровь и хоть немного ослабить мучительные ощущения, отвлекаться на телевизор, по которому шло кулинарное шоу. Тщетно. Боль всегда сопровождалась раздражением и злостью. Тогда он выудил из мини-бара на кухне уже початую бутылку рома и глотнул прямо из горла. Ему б на этом остановиться, но желание притупить боль, да и все еще шкерящийся в своей комнате Сережа, не позволяли — хотелось нажраться до беспамятства и не чувствовать ничего. Ни этой душной осени, ни перманентной боли в груди от осознания того, в какой заднице он оказался и с кем, ни чертовых разрывающих от спазмов мышц. Второй глоток, третий… Олег чуть пришел в себя, лишь когда его с усилием пихнули в плечо. Поднял голову, различив перед собой обеспокоенное лицо своего❖
Сквозь дрему Олег ощущал тепло. Знакомое, совсем родное — оно жалось к его боку, и он так хотел, чтобы оно окутало его полностью — сдавило в объятиях знакомых рук, окатило жаром дыхания, изнежило, заласкало, приголубило пальцами по жестким волосам… осело в ушах сладко-манящим «Волче». На какой-то короткий миг ему даже показалось — что вот оно, прямо тут… как ощущения резко сменились. Тепло превратилось в огненный болезненный жар, горло сдавило чувством тошноты, а виски синхронно взорвались болью. Он поморщился, простонав сквозь зубы, отодвинулся от горячего кого-то… Привстал, продирая глаза. Сергей был рядом — примостился на краешке чужой кровати в этой своей безразмерной пижаме. Полусидя, уместил длинные ноги на покрывале. Немного растрепанный и осунувшийся от бессонной ночи, смотрел на Олега сочувственно. Воспоминания о вчерашнем — а именно об унизительном ударе по лицу — мигом вспыхнули в голове, и Волков не сдержался — опять взвыл сквозь зубы, только теперь не исключительно от боли, но и от пожирающего душу стыда. — Я же говорил, что будешь болеть, — обреченно вздохнул Разумовский, и тут же потянулся к прикроватному столику, — выпей, станет легче. Любезно протянул стакан воды и крупную таблетку. Наверняка, аспирин. Олег даже не стал спрашивать, быстро закинул ее в рот, залил сверху жидкостью и проглотил, не разжевывая. А после отдал опустевший стакан обратно. Разумовский отставил его, и было положил свою руку рядом, на покрывало, но Волков успел ее мягко перехватить. Сжал в своей горячей ладони тонкие пальцы, погладил осторожно, словно боясь навредить. Если Сережа и удивился, то ничем этого особо не выдал — лишь замер, словно предчувствуя опасность. — Прости меня, — начал Олег, и едва ли не впервые с момента их воссоединения эти слова звучали не от Сережи, — я вчера как последняя скотина себя повел… Обещаю, такого больше не повторится, Серый. — Это ты прости, — покачал тот головой, — наверное, мне вовсе не следовало вмешиваться… — Следовало, — заверил Волков, страдальчески морщась от пульсации в висках. — Ты все правильно сделал, а я как дурак… Мне очень стыдно сейчас. Олег поджал губы, не зная, что еще сказать… да и было ли нужно? Его пальцы продолжали осторожно гладить руку Сережи. Ощущать бархатистость чужой кожи было приятно, они давно не соприкасались вот так — не с какой-то определенной целью, а просто потому что хотелось… Молчали, разделяя эту неловкую болезненную нежность, пока Разумовский снова не заговорил — медленно и на грани шепота. — Олег, если тебя так сильно беспокоят боли, может, имеет смысл обратиться в больницу? Тот тут же отрицательно покачал головой. — Нет, все нормально, Серый, не волнуйся об этом, — эти заверения не нашли отклика в чужом лице — Разумовский все также был напряжен, и Волков со вздохом объяснил, — Я же проходил довольно долгую реабилитацию, мне сказали, что так пока что будет. Ничего страшного, переживу. Сергей чуть отвернулся, его брови снова изломились, делая выражение лица несчастным. Наверняка, снова почувствовал свою причастность к мучениям друга… Опережая очередные нелепые «прости», которые Олег уже не мог воспринимать адекватно, он заговорил. — Впрочем, что бы там у меня ни болело, это все равно не оправдывает моего мразотного поведения. Я вчера перебрал, и все вышло очень хреново… Мне жаль. Сережа неопределенно пожал плечами, не в смысле «я тебе не верю», а скорее в значении «да ладно, чего уж там…», и позволил себе открыто посмотреть на Олега. Тот отчаянно не хотел представлять, как выглядит сейчас в чужих глазах: наверняка рожа помята, под зенками круги, белки красные от лопнувших капилляров, а на башке воронье гнездо. Красавец, что сказать… Но Разумовский вдруг робко улыбнулся и чуть придвинулся, удобнее устраиваясь на подбитой под спину подушке. А следом несмело уложил свою голову на чужое плечо. Длинные рыжие волосы струились по груди Волкова, ловили в себя бледные лучи скупого осеннего солнца. А еще до одури приятно пахли, и Олег не отказал себе в удовольствии — вдохнул поглубже родной запах, смешанный с ароматом шампуня. — Я не в обиде, Волче. Просто заволновался, когда увидел, что ты прямо из горла пьешь. Да и бутылка с утра была почти целая, а у тебя там осталось меньше половины. Признаться, на трезвую голову Олег тоже заволновался. Раньше он тоже выпивал — вино с Сережей, крепкий виски в окружении сослуживцев, ром в гордом одиночестве, чтобы хоть чуточку расслабиться… Но никогда — до потери контроля, до рукоприкладства. Ему следовало быть аккуратнее с алкоголем — судя по тому, с каким упорством отец топил себя на дне зеленой бутылки, у него вполне могла быть предрасположенность. Да и, судя по всему, он был из той породы людей, что надравшись, пытались конфликтовать и лезли в драку. Волков не стал давать обещаний, которых не смог бы выполнить — о том, чтобы полностью отказаться от алкоголя не могло быть и речи, потому что выпивка исправно помогала ему справиться с тем кошмаром, который происходил в его жизни. Но контролировать себя и больше не устраивать никаких праздных попоек он был в состоянии. — Все будет хорошо, Серый, я не буду пить так много, — заверил он, и добавил тихо, — мы со всем справимся. Тот промолчал, и тогда Олег позволил себе чуть больше — поднял чужую ладонь и прижался к ее тыльной стороне губами. Коротко и сухо, но этот жест уже был большим прогрессом в их нынешних отношениях. Сережа оживился, приподнялся чуть, и легонько коснулся пальцами чужого лица. Взгляд его чуть затуманился, сфокусировался на пересохших губах Олега, он медленно подался вперед… Плохо дело. Волков нервно вздернул уголок губ и отклонился назад. Допускать сейчас Сережу до своего еще нечищеного рта не хотелось по многим причинам. Тот замер моментально, одухотворенное еще секунду назад лицо стало маской разочарования. Олег попытался сгладить, неловко усмехнувшись. — Серый, я бы сейчас лучше выпил пару литров воды… сушняк жуткий. Тот не стал спорить. Кивнул с пониманием и отстранился, спустив ноги с кровати на прохладный пол. — Я принесу.❖
Данное Сереже слово приходилось держать. Так что с того случая Волков позволял себе лишь пару глотков, и то — ночью, пока не мог уснуть. Алкоголь выветривался из крови к утру, и никто из них не волновался. Иногда, правда, под настроение Олег выпивал и в открытую, но никогда чересчур много, и всегда лишь до состояния «подвыпивший», а не «пьяный». Разумовский, впрочем, держал ухо востро и реагировал на близость Волкова и бутылки беспокойными взглядами, вопросами из разряда «о, это у тебя ром?», и редко — замечаниями. В этот раз тоже — стоило только достать с кухонной антресоли початую бутыль отличного пуэрториканского рома, как Сережа завозился за столом, оторвавшись от ноутбука. Бросил беспокойный взгляд, на дне которого мерцали искорки укора. Такая реакция даже забавляла. — Ну чего засуетился? Мне для выпечки, — с усмешкой произнес Олег, наблюдая, как рыжая голова тут же снова склоняется над клавиатурой. — Будешь ромовый кекс с чаем? — Спрашиваешь еще, — отозвался Разумовский тихо, но со слабой улыбкой, продолжив долбить пальцами по клавишам, — только не клади изюм. Волков пожал плечами, глянув на упаковку цукатов, лежащую на столешнице — только сегодня прикупил. Изюм там был, но по минимуму, чисто для запаха. Серый наверняка и не заметит… Вообще, Олег затеял готовку, потому что хотелось его хоть как-то порадовать. Уже хотелось. Это, определенно, был прогресс. И таких робких шагов навстречу с каждым днем становилось все больше, и не только со стороны Волкова. Сережа тоже пытался, и пусть иногда его способы проявить приязнь были неловкими, а местами неуместными, Олег ценил чужие попытки, хотя и не всегда мог ответить, как подобает. В тот день, когда из динамиков магнитофона раздалась старая знакомая песня, они оба снова находились на кухне: Волков привычно пропадал у плиты и столешницы, организовывая нехитрый ужин, а Сережа служил ему негласной поддержкой — просто присутствовал, уместившись за обеденным столом со своим ноутбуком. Мелодию, неведомо как оказавшуюся в эфире радиостанции, славящейся тяжелой музыкой, они оба слышали еще в прошлой жизни… Под нее впервые сблизились — танцевали в лучах дешевой светомузыки на крыльце детдома, и Олег тогда впервые потянулся к манящим губам своего дорогого друга… Каждый звук отдавался странной вибрацией под кожей. Волков замер, краем глаза заметив, что Серый подобрался весь за столом — наверняка, тоже узнал песню. А может, даже разделил с Олегом внезапную горько-сладкую тоску по временам, которые были потеряны навсегда. Вся их светлая влюбленность, неловкие, но искренние подростковые ухаживания, попытки втихаря урвать свой кусочек нежности и страсти… Все осталось в прошлом. Тогда, десятки лет назад, они грезили о простом. Им нужно было хотя бы немного времени наедине — хоть миг, чтобы насладиться губами друг друга, горячими объятьями, запретной лаской. И если едва-едва удавалось урвать несколько жалких минут близости, они уже были вне себя от счастья. Тогда их единственной проблемой являлось постоянное присутствие других людей, и собственная тяга, которая была сильнее их обоих… А теперь — как иронично сложилось — они каждый день проводили под одной крышей, и рядом не было никого, кто мог бы помешать. Мечта двух наивных подростков исполнилась… Но какой теперь от этого толк? Ведь некогда влюбленные мальчишки сейчас больше походили на уставших от жизни соседей. Они спали в раздельных кроватях, редко вели беседы, а если и случалась какая-нибудь ласка, то это были жалкие крупицы того, к чему они когда-то стремились. События Венеции, отчужденность Олега в прошлом, безумие Сережи, сказывающееся даже ныне — все это размололо их отношения, исковеркало, изранило. И не было удивительно, что в итоге не осталось ничего: они больше не целовались, не занимались любовью, даже не обнимались. Стали друг другу будто чужими… И все же еще отчаянно пытались преодолеть это, тянулись навстречу через страх и боль, не в силах отпустить. Грустно, глупо… И хрен знает, что с этим делать. Волков, пребывая в невеселых мыслях, продолжал украдкой следить за Разумовским, и тот вдруг почувствовал это — повернул голову, заставив их глаза встретиться. Олегу резко стало неловко. Он сконфужено вернулся к готовке, и, чуть сгорбившись над разделочной доской, продолжил резать овощи для салата. За спиной раздался скрежет ножек стула по кафелю, Разумовский поднялся из-за стола. — Тоже вспомнил песню? — спросил, подходя ближе, и Волков кивнул, надеясь, что этого хватит, чтобы не развивать тему дальше. Напрасно. Сережа, смущаясь, протянул ему раскрытую ладонь. — Можно тебя пригласить? Недоуменная усмешка исказила лицо Олега. Не мог же Серый всерьез пропитаться этой сахарно-романтичной атмосферой и ностальгией? Они оба были уже не в том возрасте, чтобы вот так дурачиться… — Куда это? — с нервной усмешкой спросил он. — На танец, — тихо ответил Разумовский, — помнишь, тогда на дискотеке в детдоме ты пригласил меня? Теперь хочу вернуть долг. Волков хмыкнул и отвлекся на закипевшую кастрюлю с картошкой. Приподнял крышку, дабы конфорку не залило. — Ты мне ничего не должен, Серый. — Мне просто хочется потанцевать с тобой, — легко пожал тот плечами, и в этой фразе слышалось иное: «хочу подержать тебя в руках», «хочу ощутить твое тепло», «хочу представить, что все вокруг так же просто, как когда мы были детьми». Волков сдался практически сразу. Развернулся к другу, оставляя в покое кухонную утварь. — Ну, раз настаиваешь… Он позволил себя приобнять — рука Сережи уверенно легла на талию, а вторая сжала крепкое плечо, чуть сместив лямку зеленого фартука. Олег отзеркалил положение, взглянул в лицо друга — сосредоточенное, даже немного печальное… Но вопреки всему, Сережа ему мягко улыбнулся и потянул за собой, втягивая в медленный танец. Они двигались неспешно, неискусно — на кухоньке не то, чтобы было особо, где развернуться, но удавалось уложиться в пару шагов, прежде чем напороться бедром на угол стола или кухонной тумбы. Неловкости, как тогда — под окнами актового зала, уже не было… Они чутко прислушивались друг к другу, чтобы не сбиваться с темпа, не оттаптывать партнеру ноги и не толкаться. Неудивительно, ведь оба стали старше, увереннее… И оба теперь — поломанные, измученные недоверием и сожалениями. Олег и Сережа перешагнули через смерть, и уже вряд ли смогут быть прежними — теми наивными влюбленными, которым для счастья нужно было так мало… Почему то именно во время неловких па это ощущалось особенно четко. — Знаешь, я мечтал об этом… — признался вдруг Сережа полушепотом, словно боясь спугнуть момент, — пока сходил с ума, пока ждал тебя в тюрьме. Вспоминал все наш первый танец и думал: вот спустя десятилетия повторим так же. А сейчас вот, повторяем, а сердце кровью обливается… Что я наворотил, Олежек? Что я с нами сделал?.. Голубые глаза налились влагой, и Разумовский поспешно приник холодным носом к чужой шее, практически укладывая голову на плече Олега. Может, хотел так скрыть свои эмоции, но в этом не было никакого смысла. Волков все прекрасно понимал — у самого грудь невыносимо сдавливало тоской. — Оба виноваты, Сереж, — изрек он примирительно, позволив себе прижаться щекой к чужому виску. Рыжие волосы приятно щекотали лицо. И, прикрыв глаза, словно от усталости, он глубоко вдохнул родной запах. — Не надо вспоминать. Что было, то было. — Ты так говоришь, но я чувствую — ты еще не отпустил… — прошептал Разумовский, его дыхание ощущалось приятным теплом. — Как и ты, — парировал Олег. — Не знаю, может, нам обоим нужно больше времени? — Может… — согласился Сергей, — прости меня, пожалуйста… за все прости. Олег промолчал. В этот миг мелодия оборвалась, сменившись рекламной вставкой. Радио-эфир пошел своим чередом, а для них двоих время будто замерло. Они прекратили движения — остановились друг напротив друга. Весь окружающий мир перестал существовать — заглох вместе со старой песней. Плевать было, что на плите кипит картошка, что на ноутбуке пришло новое уведомление о нестабильном подключении к сети… Были лишь они двое, и только это имело значение. На сей раз к губам потянулся Сережа, но так и не решился поцеловать. Застыл в паре сантиметров от чужого рта и отстранился. Олег не стал удерживать, хотя едва не потянулся за ним следом. Внутри неприятно кольнуло чувство неудовлетворенности… — Извини, мне не следовало, — потупился тем временем Сергей, отпустив друга окончательно. — Я понимаю, что тебе это неприятно… — Мне не неприятно, Серый, — строго перебил Волков, покачав головой, но замялся, когда дело дошло до объяснений, — просто… Что «просто»? Не находится сил терпеть эту вымученную нежность? Боюсь, что сдамся тебе сразу же? Если позволю, то пути назад уже не будет, ты снова будешь властвовать надо мной как вздумается… Так, разве он уже не?.. Слов для ответа упорно не находилось, но Разумовский и не вынуждал что-то говорить. И так все прекрасно понимал. — Ничего, все хорошо, — улыбнулся он натужено, пытаясь скрыть разочарование. Он не обижался, просто признавал, что пока что не имеет права лезть со своей любовью к тому, кого едва не убил. А потом развернулся и ушел обратно за стол, бросая на ходу, — кстати, у тебя кастрюля выкипает. Олег бросился к плите, а сам себе признался — если бы Серый сейчас решился на поцелуй, он бы не стал его отталкивать.❖
В один из дней Сергей подошел к нему с ножницами в руках. Олег, в тот миг апатично разглядывающий на хозяйской книжной полке вереницу корешков, застыл — сработал базовый инстинкт «замри» на опасность, как при виде притаившейся в траве змеи или несущегося навстречу автомобиля. Напряжение моментально сковало тело: мышцы спины закаменели, руки напряглись, а в кровь выбросился адреналин, окатывая все естество жгуче-ледяной волной. Волков словно переместился в горячие пески Ливана, где снова попал в засаду, и теперь готовился вступить в схватку не на жизнь а на смерть… За эту неадекватную реакцию организма Олег практически ненавидел себя, ведь бояться тут давно было некого… Разумовский не проявлял никакой агрессии: стоял в домашней одежде, весь благоухающий после вечернего душа, и держал узкие лезвия в кулаке, кольца же были направлены в сторону друга. Сергей протянул руку, передавая ножницы. — Можешь меня подстричь? — спросил заинтересованно. Олег растерянно принял инструмент скорее на автомате, чем реально для того, чтобы что-то сделать. Просто эта фраза звучала так фантастично, что оказалась способна на секунду выбить его из колеи. Волков все еще прекрасно помнил борьбу Серого за свой стиль в детдоме. Как он, будучи мальчишкой, в дни стрижек прятался по кустам и в кладовках, чтобы не поймали и не обкорнали. Воспитатели ругались, директриса обещала за уши оттаскать, только попадись он ей на глаза… А Разумовский пережидал бурю и выползал на свет, когда невольный «парикмахер» — обычно это был кто-нибудь из персонала — зарывал топор войны, а именно откладывал ножницы подальше и презрительно фыркал: «Ну и как хочешь, Разумовский, ходи обросший!». Длинные рыжие волосы, в свете отливающие медным блеском, всегда были для него сокровищем. Таковым они являлись и для Олега. Ребенком он любовался ими, игриво дергал, чтобы привлечь внимание, или деланно отфыркивался под Сережины смешки, когда они снова делили на двоих узкую казенную койку. А повзрослев, с ума сходил, когда тот позволял в них пальцами зарываться, наматывать на кулак огненные пряди и несильно тянуть на себя, сладко вжимая свои бедра меж его разведенных ног… …И, вот теперь, оказывается, «сокровище» надо стричь. — Зачем? Тебе же нравится эта длина? — спросил Волков, глотая между строк: «мне она нравится тоже». Однако против чужой воли чисто в угоду собственным эстетическим желаниям он бы все равно не пошел. В конце концов, с короткой стрижкой или с длинными локонами — это все еще был бы его Сергей. Разумовский как-то неопределенно пожал плечами, отвел взгляд. Не зная его достаточно хорошо, Волков бы предположил, что он застеснялся, но это было маловероятно. — Подумал, что раз уж мы столько всего пережили, и сейчас пытаемся начать все заново, будет правильно что-то в себе поменять. Почему бы не начать с прически? — он улыбнулся, но не весело, а немного болезненно. На дне глаз едва заметно плескался страх — вдруг откажут, высмеют, разозлятся: «будучи убийцей, единственное изменение, на которое ты решился — это обкромсать свои рыжие патлы?», «ты думаешь, это хоть что-то изменит?», «ты навсегда останешься мерзавцем, с какой бы прической ни ходил». …Будто бы Олег хоть в какой-нибудь из жизней позволил бы себе так насмехаться над чувствами самого важного человека. А потому он лишь вздохнул, покачивая в руке острыми ножницами. — Хорошо. Только я — не парикмахер, Серый, — ответил без тени претензии и всего прочего, что, наверняка представлялось Разумовскому, — давай сходим в салон. Там тебя подстригут как надо. С этими словами Волков отложил инструмент в сторону, а Разумовский заметно сник, провожая взглядом мерцнувшие бликом лезвия. — Да ладно, как вышло бы… — удрученно попытался возразить он, но не напирал, покорно принимая отказ. Олег едва вздохнул, ощущая, как в груди становится теплее от щемящей сердце нежности. Протянул руку и крайне осторожно провел пальцами по свисающим рыжим прядям. — Нет, Серый, не рискну грех на душу брать, — покачал головой, едва улыбнувшись. — Вдруг такую красоту испорчу?.. Разумовский вмиг будто задохнулся: распахнул широко глаза, порозовел, приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но так и захлопнул, не проронив ни слова. А следом доверчиво прильнул щекой к чужой руке и, чуть повернув голову, трепетно поцеловал длинные пальцы. Те чуть дрогнули, ведь Волков не ожидал подобной реакции на свой неловкий комплимент, тем не менее, не стал отводить руки. Наоборот, невольно подыграл: подушечка его большого пальца уперлась в теплую мякоть, слегка надавила, проведя по пухлой нижней губе. Сергей, громко выдохнув, прикрыл глаза — длинные ресницы трепетно задрожали, а затем внезапно приоткрыл рот, впустив внутрь — в жаркую полость рта. У Олега екнуло сердце, когда губы кольцом сжали палец чуть ниже фаланги, а горячий язык плотно прижался к подушечке. То, что происходило между ними в последнее время, было чем-то странным — не назвать это окончательным примирением, но и той настороженности, что была в замке или в первые дни нахождения здесь — тоже не было. Лед постепенно таял: в обиход давным-давно вернулись колюще-режущие предметы и Волков больше не прятал столовые приборы, что уже было большим актом доверия с его стороны. Они с Разумовским не сбегали от разговоров, пытаясь быть настолько искренними друг с другом, насколько это возможно. От прикосновений тоже никто не отшатывался: Сережа мог подкрасться сзади, пока Олег курил на балконе, и осторожно коснуться его спины с тихим: «это я», — а потом прижаться к боку, обвив крепкий торс кольцом рук. Бывший наемник в таких случаях не вырывался, но и не льнул в ответ, ограничиваясь ладонью на чужом плече и хриплым: «Куда вышел в такой дубак, Серый? Иди, оденься хотя бы». Олег не раз держал Сережу за руки, согревая бледные кисти в своих пальцах, когда тот подрывался ночью из-за очередного кошмара о прошлом; приобнимал в порыве щемящей нежности, когда тот всхлипывал, сдерживая истерику. Все это было… но не так откровенно, как вот этот жест с пальцем во рту. Нет, между ними все еще сохранялась неоговоренная эфемерная черта, которую они оба не пересекали. Почему? А черт его знает, но Волков быстро отстранил руку, стоило только почувствовать призывный импульс внизу живота. Нельзя. Не сейчас. Сергей явно был разочарован, но друга не удерживал. Только тот и не собирался уходить — потянул вдруг на себя для объятий, стиснув за плечи, и ладони Разумовского послушно легли на чужие лопатки. Мужчины прижались грудь к груди так тесно, что даже сердцебиение внутри словно синхронизировалось — одинаково сильно стучало в ушах. — Олежа, — позвал Сережа тихо и интимно, словно наконец-то был готов сказать что-то важное, что необходимо было услышать им обоим… Прильнул ближе, и прижался кончиком носа и губами к чужой шее, коротко целуя горячую бьющуюся жилку. …Если он сейчас признается; если скажет, что любит — Олег без задней мысли ответит тем же. Скажет, что скучал, что до сих пор души в нем не чает, что не злится — да и не злился никогда — за эти пять чертовых пуль, будь они неладны!.. …но Разумовский снова все испортил. — Прости меня за все, — несчастно прошептал он голосом, который уже был на грани слез, и это совсем не то, что хотелось услышать замершему в предвкушении Волкову. — Я очень виноват перед тобой, родной мой… Прости. Олег не выдержал — отстранился, чтобы заглянуть другу в лицо, а там снова: глаза на мокром месте, брови страдальчески изломились, и в каждой черте такая обреченность, что выть хочется. Как же он устал от этого… Волков разжал руки, выпуская партнера из комфортных объятий, отступил, переключив все внимание на многострадальную книжную полку, где, уже очевидно, не было ничего кроме старых бульварных романов и ширпотреба вроде дамских детективов. И все же, смотреть на это литературное безобразие было проще, чем в лицо самого дорогого на свете человека. — Я же сказал, все хорошо, Серый, — глухо пробубнил он, и тот явно заметил перемену в настроении. Отступился, не решившись надоедать. В том, что у них действительно «все хорошо» Разумовский сильно сомневался и, как всегда, обвинял в этом самого себя.❖
На следующий день в парикмахерский салон они решили пойти вместе. Сережа сам занимался поиском подходящего заведения, сам же и записался. Олег в эти тонкости не лез, единственное, сразу обозначил, что одного Разумовского никуда не пустит. Тот и не был против. Приготовления к выходу походили на какую-нибудь шпионскую операцию. Дело в том, что Олег слишком сильно переживал об их безопасности, и постоянно твердил, что Сергей — чересчур приметный, а потому заставил его надеть широкие солнечные очки на половину лица и повязать на шею аляповатый цветастый шарф, который — по словам самого же Разумовского — совсем не подходил к его кашемировому пальто. Но споров не последовало — тот лишь обречено вздохнул и, чуть надув губы, исполнял волю друга. Салон был небольшим, но судя по отзывам, на которые Сергей полагался при выборе, мог похвастаться хорошими специалистами. Местечко было ухоженным, персонал приветливым, и там даже находилось что-то вроде комнаты отдыха и ожидания, оборудованной плазмой и удобной мебелью. Олегу пришлось провести в ней больше часа, и все это время он чутко следил за обстановкой, готовый в любой миг к атаке, оброне, побегу и к спасению Сережи. Сказывалась старая наемничья выучка: он сразу же просчитывал ходы; отмечал, что из обстановки поможет замедлить противников, а что, наоборот, будет преградой для него самого; прикидывал, как скоро сможет добраться до друга и удобно ли будет открывать огонь на такой ограниченной площади… Но нет, все его беспокойство было пустым. Стоило Разумовскому зайти в кабинет под воркование провожающей его девушки с ресепшна, которая передавала клиента в руки парикмахеру, и ничего не случилось. Земля не разверзлась, сирены не заорали, а в окна не влетел спецназ с криками: «мордой в пол». Все было так же: под резным потолком играла ненавязчивая расслабляющая музыка, на журнальном столике остывала большая кружка чая, которую Олегу принесла все та же девчонка, а по телеку крутили какой-то модный показ. Через некоторое время Сережа, раскланявшись мастеру, вышел из кабинета. Он был аккуратно подстрижен — длинные гладкие локоны исчезли, оставив после себя опрятные и короткие пряди. Теперь волосы закрывали лишь виски и верх шеи, а часть из них спадала на лоб. Но они, хотя бы, все еще были такими же рыжими, как и обычно. — Ну как? — спросил Сережа с улыбкой, подойдя ближе. Чуть склонил голову заискивающе, будто в страхе получить неудовлетворительный ответ. — Непривычно, — честно ответил Волков, не спуская взгляда с преобразившегося друга, — но тебе идет. Кажется, даже от такого скупого комплимента от сердца у Разумовского отлегло. Он улыбнулся шире, кокетливо переменулся с ноги на ногу, поведя плечами. — Марья Ивановна была бы на седьмом небе, помнишь, как она психовала, что я не стригся? Олег кивнул, позволил себе провести рукой по чужим волосам — не интимно, без трепета, будто скидывал соринку. Не стоило забывать, что они все еще находились в общественном месте, и лишний раз лучше было не привлекать к себе внимания… Но не коснуться Сережи сейчас он просто не мог, тот так лучился и казался таким безмятежным, что у Волкова в груди разливалось нежное тепло… Непривычно короткие шелковые пряди быстро утекли сквозь пальцы. Приятно. — Эта старая карга и так уже, наверняка, на седьмом небе, Серый, — заметил Волков со слабой невеселой усмешкой, — сколько ей лет-то было? Так и не дождалась твоего преображения. — Думаю, ее определили в другое место, — съязвил Разумовский, собственноручно заправляя выбитую Олегом прядь обратно за ухо. Длины действительно немного не хватало, а внезапно образовавшаяся челка немного дезориентировала. Тем не менее, для Олега это все еще был тот самый человек, которому он когда-то вручил свое сердце, а к деталям можно было и привыкнуть… Он немного залип, рассматривая медные локоны, когда Сергей вдруг снова подал голос. — Ты не расстроен? — спросил он настороженно, и тут же пояснил. — Ну, что я так… имидж сменил? Может, не стоило? — Все хорошо, — заверил Олег, — мне нравится. — Ну… а вдруг неудобно будет? — елейно, но немного неловко, продолжил тот, стреляя красноречивым взглядом из-под медных ресниц, и надо было быть железным, чтобы не сдаться ему здесь и сейчас. Олег таковым не был. Тем не менее, лишь сглотнул вязкую слюну, когда Сергей продолжил едва различимо. — Я имею в виду, ты меня за волосы брал, когда мы… — Не переживай, — интимным шепотом ответил Волков, не дав закончить, — и так будет вполне удобно. Разумовский просиял, ведь в словах Олега не было отказа. Наоборот, тот словно обещал: «да, мы станем также близки, как раньше», «да, мы ляжем вместе в одну постель», «да, наконец-то прекратим прятаться друг от друга в соседних комнатах по ночам». Это вселяло надежду, так что Сергей даже игриво подмигнул, хотя и вышло немного скованно. Не так остро и соблазнительно как раньше. — Все равно нужно будет опробовать, — заметил он, но Волков лишь усмехнулся уголком губ и покосился на резную дверь, ведущую из комнаты отдыха в холл, а оттуда — на светлую улицу. — Сначала, все же расплатимся и уйдем отсюда, Серый. Что ж, после той пропасти, которая образовалась между ними, весь флирт казался неловким и топорным, но с этим уже можно было работать. Они старались. Кирпичики эфемерной стены, что разделяла их, постепенно падали, и в прорехи уже можно было разглядеть друг друга — пока что не полностью, но они шли к тому, чтобы между ними не стояло никаких преград. Оба верили, что однажды так и будет, а пока что важно было не оставлять попыток и отвоевывать обратно утраченное когда-то доверие.❖
В салон они приехали на такси, решив лишний раз не светить новую машину. Волков все еще предпочитал перестраховываться, чтобы не попасть впросак, так что когда они оказались на крыльце парикмахерской, а за их спинами с тихим щелчком захлопнулась резная дверь, он быстро выдернул из кармана телефон, планируя заказать автомобиль… Но Сережа вдруг мягко накрыл его запястье рукой и посмотрел умоляюще. — Может, немного прогуляемся? — спросил без особых ожиданий на положительный ответ, но Олег просто не мог отказать этим печальным глазам и поникшим плечам, обладатель которых наверняка ужасно не хотел возвращаться в свою, пусть и золотую, но все же клетку. Нет, конечно, Разумовский не прозябал в четырех стенах постоянно — Олег выводил его время от времени, но обычно эти прогулки происходили в сумерках, и почти всегда Сережа был закутан по самую макушку. Теперь же одной проблемой стало меньше — такая яркая примета, как длинные рыжие волосы, которые для прогулок собирались в конский хвост, отсутствовала. И Разумовский, действительно, будто как-то изменился — осунулся чуть, но при этом стал шире в плечах, а лицо вовсе посветлело… а может дело в том, что он больше не мог спрятаться за распущенными волосами как за ширмой. И глядя на обновленного друга, Олег решил, что черт с ним — почему бы и нет? В конце концов, очки и шарф все еще были при Разумовском. Невозможно прятаться вечно, даже если вы оба — некогда разыскиваемые преступники. Да и нужно было понемногу вливаться обратно в общество… Так что Волков кивнул на просьбу, но все же взял путь в свои руки — мягко потянул за собой в сторону тихой, но живописной улочки. Они бродили несколько часов, наслаждаясь свежим воздухом, звуками оживленных улиц и обществом друг друга. Смотрели на спокойные воды небольшой речушки, закованной в камень прямо в центре города; проходили вдоль небогато, но симпатично украшенных магазинных витрин, мимо остановок, загаженных мельтешащими рекламными листовками с услугами всех мастей; ненадолго останавливались у стареньких светофоров, чтобы перебираться через артерии дорог на другие улицы. Все это время они вели тихие беседы о прошлом, ведь фокусироваться на отвлеченных темах, не задавая насущные и болезненные, было проще. Приятно было погружаться в невинные светлые воспоминания и делить их между собой. Так они словно заново обретали себя, узнавали друг в друге тех самых задорных мальчишек, близких друзей, возлюбленных… Когда они проходили через маленький парк, по какой-то причине совсем обделенный посетителями, Сергей робко коснулся чужой ладони. Несмело поводил пальцами по коже, будто спрашивая: «Можно?», — и Олег ответил: «Да», — когда спокойно подобрал его холодную руку в свою и переплел их пальцы вместе. Жест, казалось бы, привычный и даже обыденный… но в тот миг такой важный, что на секунду у обоих перехватило дыхание, но оба ничем этого не выдали, продолжив медленно идти по мощеной дорожке. Соприкасаясь, дарили друг другу тепло. …Но скоро парк закончился, прохожие появились на горизонте, и они были вынуждены расцепить руки. Но это совсем никак не испортило установившуюся атмосферу трепета и нежности по отношению друг к другу. Еще через какое-то время на пути возник небольшой, но уютный переулок, где в одном из домов на первом этаже обосновался небольшой итальянский ресторанчик. Все время, что они двигались вдоль здания, Сергей не спускал глаз с вывески заведения, а когда у него громко заурчал живот, все стало ясно без всяких пояснений. Олег прекрасно понимал реакцию друга — один лишь аромат горячего сыра, наводнивший улицу, вызывал слюноотделение. — Хочешь, зайдем? — спросил он, и Сергей немного неуверенно кивнул — словно и не надеялся на предложение. Мужчины прошли в двухстворчатые двери, на пороге милой улыбкой их встретила молоденькая официантка с необычно подведенными глазами. Проводила до столика, устраивая гостей прямо напротив окошка с весьма посредственным видом на улицу, и ненадолго отлучившись, возвратилась с меню и винной картой. Волков долго изучал позиции. Ему, если честно, не хотелось ничего особенного, кусок пиццы он мог свистнуть и из Сережиного заказа, а вот кофе… от напитка он бы не отказался. Взгляд упал на весьма симпатичную иллюстрацию прозрачной чашки, до краев наполненной кофе и молочной воздушной пенкой: «фраппе» гласила надпись под ней, и было пояснение — напиток может быть как горячим, так и холодным. Ну, в его положении выбирать особо не приходилось — врачи настоятельно рекомендовали не студить горло, так что Олег решил взять горячее. Он объявил об этом девушке, и та, быстро записав в блокнот их заказ, удалилась. А уже через десяток минут вернулась и принесла им с Сергеем напитки — тот не смог отказаться от бокала сухого красного вина. …А вот к Волкову на стол поставили вовсе не горячий напиток, а ледяной кофе со льдом. Он пару секунд смотрел на стакан с недоумением, которое быстро сменилось досадой — видимо, его не так расслышали из-за его хриплого голоса, или же он сам выразился нечетко… Это была не первая подобная ситуация, и от них почему-то всегда было странно стыдно и неловко. Словно в том, что Олег не был способен произносить звуки громко и четко, была исключительно его вина. Он коснулся пальцами запотевшего стекла, пододвигая напиток ближе. Может, если подождать, он чуть-чуть нагреется и лед растает… Разумовский на том конце стола, кажется, заметил его огорчение. — Ты же просил горячий? — вскинул он бровь недоуменно. — Да, видимо не услышали… — со вздохом пожал плечами Олег, и отмахнулся, — ну и ладно, хрен с ним. — Нет, подожди, они должны были принести другой, — решительно проговорил Сергей и тут же вскинул руку. Это привлекло внимание, и обслуживающая их официантка тут же посеменила к ним от барной стойки. Олег вжался в спинку стула, ощущая жгучую неловкость за себя. — Серый, не надо, — прошептал он на грани слышимости. — Надо, я разберусь, — решительно сказал тот, и добавил, — сам знаешь, тебе нельзя студить горло, особенно сейчас. Девчонка подошла к ним… и пошел стандартный процесс бодания характеров. Она свой косяк признавать не спешила, но куда ей было тягаться с таким дотошным клиентом, как Разумовский? Тот при желании мог разделать под орех любого, и в данном случае вовсе не подразумевалась физическая расправа, в которой он тоже весьма преуспел. Нет, Сережа действовал мягко и одновременно непоколебимо: выражался прилично, держал лицо, одаривал снисходительными улыбочками…но даже так мог настолько затравить оппонента, что тот если и не плакал в итоге, то все равно уступал. Вот и официантка не выдержала — сдала под напором требовательного посетителя, уверенного в своей правоте. И все то время, что Олег наблюдал за этим, с радостным изумлением понимал — это он, Сережа. Сейчас как никогда за это время похожий на самого себя — не жертвенный барашек, просящий прощения и обливающийся горькими слезами, не психопат, целящийся прямо в сердце. Просто его Сережа — в меру бойкий, с обостренным чувством справедливости, но не позволяющий себе грубость. Держащийся подчеркнуто вежливо, но принципиально неуступчивый, если чувствует нарушение своих прав. — Спасибо, — сказал Олег девушке, когда та вернулась с новой чашкой кофе. На сей раз от ароматного напитка тянулся белесый пар. Та сдержано улыбнулась, извинилась за недопонимание и оставила их ожидать основную часть заказа. Волков же не мог спустить глаз с Разумовского, и тот это заметил. — Все хорошо? — поинтересовался слегка обеспокоенно, на что Олег кивнул и, подобрав в руки чашку, отхлебнул. По языку разлилась кофейная терпкость, оттененная нежностью сливок. Горло приятно обволокло теплом. Он удовлетворенно выдохнул, а Сережа со своей стороны стола довольно заулыбался. Явно радовался, что настоял на своем. — Я так скучал, Сереж, — откровенно признался Волков так тихо, что слова едва были различимы в шуме зала и ненавязчивой мелодии в колонках под потолком. — Очень скучал по всему этому. «По тебе,» — просквозило между строк — «по нашей старой спокойной жизни», «по нам». И Разумовский это понял. Смутился немного… и под столиком Волков почувствовал несмелое касание — Сережа прижался оголенной лодыжкой к его собственной. И в этом незамысловатом жесте — все: любовь, нежность, смирение, вина… Волков не стал отстраняться. Как бы невзначай пододвинул лежащую на столе руку ближе к Сережиной ладони, и совсем по-детски взял его за пальцы. Погладив, крючком сцепил их мизинцы — словно для глупой невинной клятвы и примирения: «мирись-мирись больше не дерись»… Разумовский заалел так, словно до этого они никогда так не взаимодействовали, словно годы былой страсти, ласки, жарких ночей и глубоких поцелуев действительно просто стерлись, и теперь все началось заново. Они молчали, просто соприкасаясь, но руки пришлось расцепить, когда к их столику вернулась официантка уже с подносом, на которой лежала пицца поистине королевских размеров.❖
После ужина прогулка продолжилась. Они добрались до небольшой мощенной набережной у крохотного озерца, утыканной уже успевшими загореться фонарями и деревянными лавочками, на которых стайками сидели подростки или шумные компании постарше. Волков с Разумовским проходили мимо, постепенно отдаляясь от публичной зоны к диковатому пляжу, вдоль которого, все же, пролегала неширокая дорожка. Когда людей в округе не стало, и их голоса остались лишь плохо различимым шумом на фоне, Сережа сам сделал первый шаг — позволил себе взять Олега за руку. Тот сжал его ладонь в ответ. Они почти не говорили, просто шаркали подошвами по серому асфальту, смотрели на сонных уток, покачивающихся на небольших волнах, и наслаждались этим зыбким умиротворением. Постепенно сумерки оседали на город, пряча его в ночной дымке. И когда ветер уже ощутимо начал кусать за кожу, а окружающую обстановку можно было различить лишь благодаря искусственному освещению, они вернулись домой. Но все же успели по пути заскочить в пекарню, готовую закрыться прямо перед их носом, и купить там кремовые эклеры. Остаток вечера они совсем по-домашнему проводили на кухне за чаем. Сережа, уже облаченный в свою пижаму, задрав одну ногу на стул, листал новости на ноутбуке и делился своими мыслями относительно всего, что попадало в поле его внимания: бездарные нововведения во VMESTE, очередные выступления какого-то полоумного депутата, выставка Малевича в Строгановском музее… Олег его внимательно слушал, время от времени прикладываясь губами к кружке с крепко заваренным чаем, а про себя отмечал — насколько же это похоже на среднестатистический вечер времен их студенчества! Разве что теперь вместо термоядерных пончиков с ядовитым конфитюром у них на столе были вполне себе сносные сливочные эклеры с манго и малиной, обстановка вокруг казалась куда лучше, чем в арендуемой тогда хрущевке… Ну а они оба были обречены окончить день не в объятьях друг друга, а порознь — в разных постелях, через стенку друг от друга. После подобных прогулок в прошлом они всегда проводили ночь вместе. Это казалось правильным и обыденным, да и нравилось им обоим, но в сложившейся ситуации никакого секса, конечно же, не последовало. Олег чувствовал заискивающие взгляды Сергея — тот ждал инициативы, но Волков не решался, отлично понимая, что от таблеток Сережа не может, а ему самому — не особо-то и нужно. Да даже если бы хотелось, Волков ни за что бы не стал принуждать партнера… Так что когда стрелка часов ускользнула в новый день, сместившись за полночь, Олег просто поднялся со своего места и вымыл посуду, а после — пожелав спокойной ночи Разумовскому, который в какой-то упрямой надежде не спускал с него взгляда — отправился спать. Волков уже не увидел, каким печальным разочарованием наполнились глаза Сергея, и как тот поник, отправив в чужую спину совсем не воодушевленное, но смиренное: «Сладких снов, Волче…» …К сожалению, этому ласковому пожеланию не суждено было сбыться. Сны не были сладкими или легкими. Наоборот, они душили Олега, снова отправляя его в темную клетку под землей, к давно умершим сослуживцам, к взрывам, брызгам крови, огромной шахматной доске на полу и безразличной спине некогда самого родного человека в мире… «Прости, Олег, но правила есть правила!» Он проснулся с криком, дернулся с силой куда-то вбок, и от позорного падения с кровати его спасли лишь чужие руки. Сережа нависал над ним — перепуганный, с распахнутыми в ужасе глазами, мямлящий что-то успокаивающее… Вместе с тем он крепко сжимал плечи ладонями, удерживая на месте. — Ты чего?.. — бестолково выдохнул Волков спросонья, даже не зная, какой смысл закладывает в эти слова: удивило ли его присутствие Разумовского так близко, или же то, что тот был встревожен? Хрен знает, было не до этого: Олег ощущал, как простыни липнут к мокрой спине, как глаза заливает холодным потом, а сердце раненой пташкой бьется в груди. Он чуть приподнялся на руках, присаживаясь, и заметил, как сильно дрожит. — Ты кричал, — ответил Сережа обеспокоенно, позволяя другу принять более удобное положение, а у самого — сна ни в одном глазу. Наверняка, снова сидел за компьютером, вместо того, чтобы лечь спать. Волков с усилием потер глаза рукой, и только сейчас бросил взгляд на электронный циферблат часов — почти два часа ночи, а казалось, прошла целая вечность. Разумовский сидел на краю его кровати, компульсивно мял собственные пальцы, не зная куда себя деть, и смотрел на Олега так жалостливо, что делалось тошно… — Ты еще не ложился? — хрипло спросил тот, и спросонья голос был низким, грубым, звучал неприятно. Сережа непосредственно покачал головой. — Я хотел, а потом услышал тебя… — оправдался, и тут же снова обеспокоенно прильнул, — Олежа, может мне принести тебе что-нибудь? Хочешь воды? Или давай погрею молока, обычно помогает… — Ничего не нужно, — Волков грубовато оборвал поток предложений. Постепенно он приходил в себя: кошмар уже почти растворился под веками, унеся с собой первобытный ужас и давящее отчаянье. Он осознавал, что находится здесь — в разворошенной постели, а не там — внутри каркаса из железных прутьев, запертый словно дикое животное. И Сережа тоже был тут, именно он, а не тот — другой… Они оба в безопасности. В безопасности. Им ничего не угрожает. — Что ж, — вздохнул тем временем Разумовский, почувствовав себя крайне неуместным, — раз тебе ничего не нужно, то я пойду… Он было приподнялся с кровати под грустный скрип пружин, готовый вернуться в свою комнату и провести бессонную ночь в холодной постели, как неожиданно крепкая хватка сомкнулась вокруг его запястья. — Нет, останься, Сереж! — попросил Олег, и его голос надломился, словно находиться сейчас в одиночестве было для него самой страшной пыткой. — Пожалуйста, будь рядом… Он несильно, но настойчиво потянул друга обратно, и тот поддался. Забрался на кровать, прилег рядом, на бок, прижимаясь к Волкову и комфортно устраивая его в объятиях, так чтобы чужое лицо упиралось в грудь, а макушка — в подбородок. Давно, еще в прошлой жизни, Сергей сам обожал так прятаться в чужих руках. В те мгновения казалось, что все плохое исчезает за пределами их живого кокона и есть лишь тепло, любовь, и мерный стук родного сердца под ухом… Теперь же он был рад поменяться ролями и попытаться подарить Олегу хотя бы толику того спокойствия, которое тот дарил ему в свое время. Сережа нежно погладил партнера по взмокшим волосам, успокаивая. — Обещаю, я никуда не уйду, — шепотом сказал он, а следом прижался к холодному лбу губами, сцеловывая липкую испарину. — Спи, мой Волче, все хорошо. Я люблю тебя. Тот шумно выдохнул, прикрыв глаза, вжался всем телом в друга, обвив руками чужую поясницу. Волков весь разом расслабился так, что практически обмяк. Разумовский не переставал ворковать, сдувая с чужого лба мокрые волосинки, гладя мощную спину, трепетно целуя то в висок, то в щеку, то за ушком… — Я тоже тебя люблю… — произнес Олег уже на грани сна и бодрствования, а потому не увидел как глаза Сергея наполнились слезами. Тот порывисто притиснулся к задремавшему другу в болезненной ласке, ощущая, как тело пробивает нервный озноб. А следом сказал слова, которые Волков проигнорировал лишь потому, что к тому моменту уже успел соскользнуть в царство Морфея. — Прости меня, родной… за все прости, я так перед тобой виноват, столько всего заставил тебя вытерпеть… Уж лучше бы ты за мной не возвращался…❖
До отъезда в Кельн оставалось чуть больше недели, и все это время Олег и Сергей лениво паковали чемоданы. Не то чтобы за несколько месяцев проживания на съемной квартире они успели обзавестись ворохом одежды и других необходимых вещей, но каким-то образом места в багаже оставалось все меньше и меньше, а полки совсем не пустели… Они приняли решение уехать подальше, когда окончательно стало понятно, что Сережа восстановился. И пусть ему все еще приходилось пить некоторые препараты, побочные эффекты которых не проходили до конца, но с ним больше не случалось приступов беспамятства и паники. Рецидивов не было уже больше полугода, и Олег решил, что это отличный повод выехать за пределы СНГ. Он надеялся, что небольшая встряска и новые эмоции немного растормошат Сережу и окончательно приведут его в норму, а то в последнее время он был чересчур задумчивым и поникшим — провожал партнера этими своими невозможно виноватыми взглядами, часто просил прощения… Волкову это сильно надоело. Выбор пал именно на Германию еще и потому, что с Олегом на связь вышел Ганс и настоял, чтобы на первое время мужчины остановились в его уютном и просторном доме. «Сергей, можно сказать, мой пациент. Хочу с ним официально познакомиться. Да и вы меня совсем не потесните, наоборот, с компанией будет веселее. Даже не упирайся, mein junge» — говорил он по телефону, и Волков совсем не мог отказать этому светлому сочувствующему дедушке. Сергей тоже не был против такого расклада, так что они оба решили — почему бы и нет? Только вот для такого долгого перелета и дальнейшего нахождения в Европе им нужно было еще несколько документов, с чем уже привычно согласился помочь Игрок, имеющий обширную сеть нужных связей. Встреча как раз была назначена на сегодня, через пару часов — в пабе, недалеко от дома. Товарищ обещал подослать проверенного человека, который бы и передал Волкову конверт со всем необходимым. Несмотря на то, что времени оставалось еще много, Олег помаленьку готовился — пару раз прошелся расческой по жестким волосам, приглаживая непослушные пряди. А когда уже собирался отойти от зеркала, взгляд зацепился за сиротливо лежащий на столешнице волчий кулон. Наверное, вытащил его, когда разбирал тумбочку, да так и оставил. Теперь украшение, словно призрак из прошлой жизни, слабо поблескивало в люминесцентном свете ламп. Волков медленно подобрал кулон в ладони, пропуская длинную цепочку между пальцев. Металл был прохладным, ощущался в руках приятной тяжестью. — Я думал, ты его больше не носишь, — раздался вдруг голос Сергея со спины, и, обернувшись, Олег заметил, как друг поставил на полку шкафа стопку чистого белья. Всю эту неделю они перестирывали вещи, чтобы ничем не выдать своего присутствия в этой квартире… Крохотная улыбка тронула губы Олега. Он взялся за цепочку кончиками пальцев, расправляя ее. — Ну, какое-то время действительно не носил, но теперь захотелось надеть, — сказал он и с легкостью накинул украшение на шею. То легло на грудь уже привычно и так правильно, что у него не оставалось сомнений — платиновой волчьей голове с клыком тут самое место. …Они оба ясно понимали, что говорили не просто о кулоне, а о своих отношениях. Сережа внимательно проследил за чужими движениями, как-то просияв и помрачнев одновременно. Словно и нравился ему такой расклад, и не нравился совершенно. Это не ускользнуло от чужого внимания. — Может, тебе нужно новое украшение? — спросил Разумовский внезапно, на что Волков отрицательно покачал головой. — Меня вполне устраивает и это. Сергей уже ничего не ответил, просто вышел из комнаты. Признаться, в последнее время он варился в собственном соку: все обдумывал что-то, переживал. Олег не лез, списывая все на беспокойство перед большим переездом, остаточный эффект от медикаментозной терапии, даже на пасмурную погоду за окном… Но игнорировать это с каждым днем становилось все сложнее. И, признаться, терпение Олега было уже на исходе. Так что когда получасом позже он обнаружил партнера у кухонной раковины, намывающим одну и ту же чашку по третьему кругу, то подошел к нему. Оперся бедром на край столешницы, сложив руки на груди, и склонился чуть, заглядывая в бледное лицо. Разумовский, когда заметил стороннего наблюдателя, резко дернулся от неожиданности, но потом, смутившись, потупился, голову склонил уже в характерном жесте, который в прошлом позволял длинным рыжим прядям падать на глаза и прятать лицо. Теперь длины не было, и его несчастное сконфуженное выражение было как на ладони. — Что у тебя на уме? — спросил Олег без обиняков — сразу в лоб. Нечего было бродить вокруг да около. Набродились уже достаточно за последнее время. Сережа попытался отстраниться — отставил многострадальную чашку, затертую едва не до дыр, сместился в сторону на полшага. Волков проследил за этой потугой снисходительно — куда бежать с подводной лодки? — Ничего, все в порядке, — вяло отозвался тот, но Олег не собирался давать и шанса избежать разговора. — Ты не заболел? — Нет, — Сергей отозвался слегка раздраженно, но тут же словно устыдившись этого, сменил тон на более примирительный и жалостливый, — Олег, к чему вообще эти вопросы? Все хорошо… — Если все хорошо, то почему ты весь в себе? — не поддался тот, продолжая напирать. — Я обычный, — попытался возразить Разумовский, но безуспешно. — А то я тебя не знаю… — отмахнулся Волков, не поверив ни на миг этим словам, Сергей слегка надулся, — сам скажешь, что не так, или опять по слову выпытывать? — Все в порядке, — уперся Разумовский, но сдался когда Олег тяжело вздохнул и одарил его этим своим взглядом а-ля «ну нравится тебе меня изводить, да?». Он такой иногда в студенчестве использовал, и это имело колоссальное влияние на Сережу, моментально рождая в его груди невыносимое чувство вины, которое после всего произошедшего множилось на десять. Так что тот заговорил немного неуверенно. — Да… глупости. Правда, все хорошо… просто я все думаю о том, сколько всего ты для меня сделал, хотя я этого совсем не заслужил. Я, правда, благодарен тебе за все. Спасибо, что ты со мной. — Куда бы я от тебя делся, Серый? — усмехнулся Олег, но взгляд его оставался излишне внимательным, практически препарирующим. Словно он боялся упустить малейшее изменение в выражении лица своего друга. — Да куда угодно мог, — отозвался тот. — У тебя же все двери открыты. Если бы ты только захотел, то смог бы так затеряться, что никто бы не нашел… Но ты все равно вернулся, спас… Мне жизни не хватит, чтобы отплатить тебе за это. — И не надо. Все, что я делал и делаю не ради благодарности. Ты же хорошо меня знаешь, чтобы это понять, не так ли? — уточнил Волков. Русло, в которое клонился разговор, нравилось ему все меньше и меньше. — Да, я тебя хорошо знаю… — кивнул Сережа, и на секунду его брови страдальчески изломились, делая лицо изможденным и печальным, — и именно поэтому я боюсь за тебя. Олег удивленно вскинул брови. Признаться такого он не ожидал. — Боишься? — уточнил пытливо, едва ли не по слогам. Разумовский понял, что отмолчаться уже не получится и придется вывалить все мучащие его страхи прямо так — стоя в кухне, с руками, мокрыми до локтей, со звуком журчащей из крана воды на фоне, с запахом апельсинового средства для мытья посуды, витающим в воздухе. Может, для него это было не самым благополучным вариантом, но Олег не собирался идти на компромиссы. Он рассуждал просто: лучше во всем разобраться сразу — им улетать через неделю, и если Сергей собирается что-то выкинуть — пусть выкидывает здесь и сейчас, пока еще есть время для ответного маневра. Между ними повисло непродолжительное молчание. Разумовский собрался с мыслями, прежде чем снова открыть рот. — Олег, пойми, я умею только разрушать. Все, что оказывается рядом со мной — калечится и гибнет. Я не хочу, чтобы такая участь постигла и тебя, — он избегал смотреть в глаза, предпочитая что угодно, лишь бы не внимательно слушающего его Волкова. Тот замер, и вместе с тем, как Сергей продолжал, его лицо делалось все мрачнее, пока вовсе не стало каменным. — Я всегда думал, что боролся с чумой, а на деле сам оказался ей. И то, что тебе удалось выжить — это чудо, но сейчас… Я боюсь снова подвести тебя, причинить тебе вред. Ты единственное, что в моей жизни еще имеет значение, единственный свет, который я не могу потерять. Так что, я думал, может, будет безопаснее, если я буду дальше от тебя? Если, например, ты улетишь в Кельн один?.. С последним стихшем звуком чужого голоса в комнате настала глухая тишина, разбавляемая лишь звуком льющейся воды и гудением далекого клаксона за окном. Олег обдумывал то, что услышал, и все, до чего он додумывался, ему не нравилось. — Серый, это ты так красиво сейчас бросаешь меня? — спросил он, и Разумовский вмиг задохнулся, рьяно замотав головой. — Что?! Нет, я бы никогда этого не сделал! — жарко возразил он. — Пойми, я не хочу расставаться, но я пойду на это, если это будет тебе на благо. Я больше не хочу губить тебя!.. — Да меня ничего и не губит! — оборвал Волков, не совладав с собой и от этого прикрикнув. То, что говорил, Сережа казалось ему дичайшим абсурдом, особенно после того, как он своими действиями явно давал понять, что хочет его рядом. — Я взрослый человек и сам принимаю решения. И я решил быть с тобой. Давно, еще в детстве. И хрен ты меня убедишь съебаться своими красивыми словечками! Тот закачал головой, губы задрожали. — Ты не понимаешь, я могу быть для тебя опасным!.. — попытался Сергей снова, и это Олег как раз таки прекрасно понимал. Но еще прекраснее понимал то, что они друг без друга как птица без крыльев, как рыба без плавников… Неполноценные, незавершенные, ополовиненные. Можно было бежать от этой проклятой любви, забываться в пресной рутине, безумии, даже в новой фиксации… но она не отступила бы, не ушла. Продолжила бы изводить гнойным нарывом под сердцем, который прекратил бы болеть лишь тогда, когда именно те самые руки сомкнутся в кольцо вокруг плеч, именно те губы прижмутся ко рту, именно те глаза заглянут в собственные. Олегу было плевать насколько здоровой или нездоровой была эта взаимная зависимость, в какую классификацию в справочнике психиатра попадала, как бы на нее отреагировали все эти «эксперты по отношениям» в интернете… Он за эту любовь был готов убить, был готов и умереть. И черта с два его бы испугала перспектива «покалечиться» от рук Сережи, его действий или решений. А потому рука Волкова уверено легла на чужое плечо, а сам он усмехнулся бодро и воодушевляющее, но не обличил всю понятую им истину в слова — пусть Сережа сам дойдет до нужных мыслей. — Без обид, но даже с пятью дырками в теле я при желании все еще могу тебя в бараний рог скрутить — и пикнуть не успеешь, — отшутился он, чуть сильнее сжимая пальцы. — Так что выкинь всю эту ерунду из своей умной головы. Мы вместе, мы живы — все хорошо. Понял? Разумовский болезненно улыбнулся, пронзительно взглянул в чужие глаза, и на дне бледной лазури было столько всего: огромная печаль, страх, благодарность, обожание, сомнение… любовь. — Ты хороший человек, Олег, — выдохнул Сережа и накрыл кисть друга своей, погладил осторожно. — Слишком хороший для такого монстра, как я… — Не такой уж я хороший, Серый, — усмехнулся Волков, ловко переплетая свои пальцы с чужими, — а ты — никакой не монстр, не выдумывай. Как тебе вообще в голову могла прийти мысль остаться здесь без меня? Даже обидно, что ты посчитал, будто достаточно нагородить этой ахинеи, и я тут же отступлюсь и брошу тебя. Вот так ты обо мне думаешь? Олег поддразнивал, в реальности не испытывая даже толики какой-то обиды, но Разумовский воспринимал все за чистую монету. — Попытаться стоило, — прошептал он со вздохом, и тут же снова выдал это проклятое словосочетание. — Прости меня… Олега едва не покоробило. Каждый раз, когда эти слова срывались с родных губ, что-то отзывалось неприятной вибрацией в его теле. — Прекрати извиняться, — потребовал он твердо, но не угрожающе. — Хватит, Сереж, уже невыносимо. — Прости, — снова проблеял тот и закачал головой, — в смысле… я не хотел… ну, ты понял. Сергей замолк, опять выглядя несчастным: вселенская печаль на лице, опущенные в пол глаза, дрожащие губы. Неважно, что Олег делал, чтобы обозначить: «давно простил», «забыли», «прошлое — в прошлом», он не понимал. Возвращался к этому постоянно, втягивая и Волкова обратно — к самым страшным моментам в жизни: к золотым незнакомым глазам, к пяти выстрелам, к холодному окровавленному полу… Будто не понимал, что делал этим только хуже. — Ты достал меня, — сквозь зубы прошипел Олег, и, ухватив друга за лацкан домашней кофты, потянул за собой, — давай, пошли. — Куда? — отозвался тот растеряно, неловко переставляя ногами, чтобы позорно не упасть на пол. — Сюда, — бросил Волков, выведя их в центр основной комнаты. Он отпустил Разумовского, а сам принялся закатывать рукава своей черной водолазки, — я хочу подраться. Давай. Глаза Сережи стали похожи на чайные блюдца. Он в шоке распахнул рот, молча ухватив воздух, а следом отступил на шаг назад, сжимая руки вместе на своей груди. — Я не буду с тобой драться! — возразил жарко, закачав головой, но Олег был беспрекословен. — Будешь, — бросил легко, смиряя оппонента странным взглядом — в нем ощущался и гнев и насмешка и вместе с тем даже… нежность? — Как миленький будешь. Тащи сюда свою задницу. Несмотря на внутренний протест, Разумовский неохотно подошел ближе. Судя по положению его тела, он все еще не собирался ни нападать, ни защищаться. — Зачем это все? — Затем, что я не сахарный! — прикрикнул Олег и тут же замахнулся на Сергея, целясь кулаком в плечо, тот увернулся, но в ответ бить не стал. — Боишься мне навредить? Значит, будем преодолевать этот страх. Ну же, сопротивляйся! Давай! — Хватит… — отозвался тот, нахмурившись. Вся эта ребяческая потасовка Сергею не нравилась, но она и не должна была. Волков рассуждал легко: клин клином вышибают, и чтобы страх навредить не преследовал друга постоянно, надо было заставить его навредить. Последствия будут не такими ужасными, как тот себе представляет, и по логике, увидев это, Разумовский успокоится. По крайней мере, ничего лучшего Олегу в голову не приходило. …Так что он в очередной раз попытался нанести удар, но Сережа с изящностью огромной кошки опять избежал урона и не предпринял даже малейшей попытки контратаки. — Ударь в ответ, ты, слабак! — попытался спровоцировать Олег, и несильно, но ощутимо толкнул друга в грудь, заставив перемяться с ноги на ногу. Тот насупился, явно понимая, что его выводят на эмоции, и как следствие, на импульсивный поступок, но снова ничего не сделал. — Давай, педик! Тряпка!.. Волков огрызался, перерывая память на предмет самых обидных слов, которыми Сережу обзывали сверстники в детдоме. Говорить это было неприятно, но он воспринимал это как форму шоковой терапии. Заставить по-другому Разумовского что-либо сделать было невозможно. — Прекрати, — выдал тот наконец-то тихо, но уже раздраженно. Это была хоть и маленькая, но победа. Внутренне Волков возликовал и снова позволил себе грубый тычок. — Что прекратить? Вот это? — он опять щелкнул Сергея, заставив наползти на губы уничижительную усмешку. — Не нравится? Так, может, остановишь? — Перестань, я сказал, — зашипел тот и в этот раз уже схватился за чужое запястье, останавливая очередной толчок. Олег без усилий стряхнул чужую руку. — Ну, вот и зубки показал, да? — Ты меня не спровоцируешь. — Спровоцировать тебя — как два пальца обоссать, Серый, — парировал Волков, — так всегда было, еще с детства. Хотя, ты же трусил отпор давать, пока я не появился. Сколько там тебя по углам зажимали, ребра пересчитывали? И ничего — терпел, молчал в тряпочку как ссыкло последнее. — Ты же знаешь, что это не так, — прошипел Сергей, глаза мерцнули несогласием, обидой. Олег чуял — это скользкая тема, учитывая недавно открывшиеся подробности про пожар в сарае. Он, конечно, хотел надавить, разозлить, но не делать больно, не вскрывать толком незажившую рану, так что быстро переметнулся на другую тему. — Ну, конечно, ты в творчестве спасался. Рисовал фигню всякую, как этот твой Боттичелли, — это показалось более безобидным, так что Волков попытался надавить на гордость художника, разумеется, внутренне не разделяя ничего из того, что озвучивал. — Честно скажу, Серый, до сих пор кажется, что ты никого кроме этого рисунка и не знаешь. Однобоко как-то. А сам чисто под копирку рисуешь. У тебя же что ни рисунок, что ни скульптура, все безголовые бабищи с крыльями. — Как будто бы это твое дело… — взгляд стал острее, исподлобья. Глаза блестели как два ограненных сапфира, и Олег понял, что идет по верному пути. К своим детищам Сережа относился ревностно, и это еще Волков не попробовал затронуть главное… — Кстати, откуда ты вообще имя это идиотское взял «Марго»? — чуть задрав голову поинтересовался Олег. — Этой бот-девчонке оно совсем не шло, да и сама по себе она была та еще уродина, повезло что твоим начальникам хватило ума ее полностью передела… …И вот тут ему уже прилетело. Кулак врезался точно в нос, а его обладатель явно не сдерживался в порыве. Перед глазами на секунду вспыхнуло белым, боль пронзила голову, и тут же отступила, когда Волков, не удержавшись на ногах, упал на задницу. Секунды хватило, чтобы лицо Разумовского из уязвленного и разозленного превратилось в маску ужаса. Он распахнул в шоке глаза и рот, задрожал весь, бросился к Олегу, зажимающему нос рукой — тот немного кровил, но и близко не смертельно. — Олег! Господи-Боже, Олег! Прости! Я… я… — Серега разреветься был готов, цеплялся за чужие руки своими пальцами. Волков отнял ладонь от перепачканного кровью лица и вдруг засмеялся — искренне, чисто, и выглядел таким счастливым, словно ждал этого всю жизнь. — Ну, наконец-то!.. — сказал он, на перепуганный взгляд Разумовского, — у меня уже идеи заканчивались. — Зачем?.. — потеряно спросил тот, его лицо выглядело забавно и даже немного глуповато с этими несчастно изломанными бровями. — Ты дурак, Волче! Ты… Он всхлипнул, не сдержавшись, а Олег легонько стукнул себя кулаком в грудь, словно доказывая, что цел и выдержит еще многое. — Видишь? Не помер никто. Все хорошо, — а следом улыбнулся с нежностью, и, глядя в чужое лицо, чистой рукой приобнял друга. — Ну-ну, не разводи тут сырость. Знаешь же, что я ни слова правды не сказал. Рисунки у тебя красивые, а лучше Марго бот-девочки еще никто не придумал… Сергей светло улыбнулся, и пусть его щеки были влажными, в глазах больше не крылось опостылевшее чувство вины. Он приткнулся к Волкову, обнимая его, и тот принял, прижимаясь в ответ так плотно, как только мог. — Знаешь, что мне это напомнило, Волче? — спросил Сережа спустя десяток секунд, поднимая глаза и не удерживаясь от того, чтобы мягко коснуться ладонью небритой щеки, стирая уже успевшие схватиться кровавые следы, — когда ты в детстве из больнички приехал и первым делом пошел метелить меня на спортплощадку. — Я тоже помню, — кивнул тот, на миг ловя чужие пальцы губами в поцелуе, — я тебя толкнул тогда, а ты тут же в лужу упал. Потом Ивановна нам за грязные шмотки такое устроила… Сережа мягко рассмеялся. — Хорошие были времена… — но вдруг улыбка его стала блеклой, глаза снова погрустнели, затянувшись пленкой уже набившей оскомину вины. Олег снова почувствовал это неприятное давящее чувство под ребрами. Ловко схватил чужое лицо в пальцы — сжал за щеки, вынуждая сережины губы сложиться забавным бантиком, и глядя сурово в самую глубину голубых глаз, выдохнул четкое и безапелляционное: — Нет. — Невхоровшие? — попытался выговорить Разумовский, а его глаза будто еще большей болью налились. — Я не об этом, а о тебе. Не смей, — хрипло, но четко проговорил Волков, — я не для того выбивал из тебя всю дурь, чтобы ты снова погрузился в это самобичевание. Сережа тряхнул головой, вынудив Олега отпустить лицо. Устроился чуть удобнее, укладывая рыжеволосую голову на чужое плечо. Тот позволил, даже не шелохнувшись, просто дожидался ответа, и через несколько мгновений тишины, Разумовский печально констатировал. — Я стрелял в тебя. — Да, — легко согласился Олег, не ощущая по этому поводу ничего особенного. — Хотел убить. — Но не убил. — Ты не веришь мне больше… — Сережа зажмурился точно от зубной боли, а Волков покачал головой, успокаивающе пройдясь ладонью по его волосам в незамысловатой ласке. — Я работаю над этим. — Ответь мне честно, ты любишь меня? — спросил Разумовский, снова заглядывая Олегу прямо в глаза. Его голос нервно подрагивал. — После всего? — Ты действительно считаешь, что есть необходимость задавать этот вопрос, когда я снова выкрал тебя из-под стражи и выхаживал? — ответил тот вопросом на вопрос, склоняясь чуть ближе.— Когда я прямо сейчас смотрю на тебя, и мне грудь давит от желания тебя поцеловать? Уголки губ дернулись вверх, Разумовский вопросительно склонил голову, подставляя свой рот почти что под чужой. Так близко, что дыхание смешивалось, а на чувствительной кожице оседало влажное тепло. — Так почему не целуешь? — Не знаю, — прозвучал тихий ответ, — отвык, наверное. А можно? Сергей сам подался вперед, накрыв губы Олега своими. И это был их первый полноценный поцелуй после всего того кошмара, что им довелось пережить. Нежность растекалась между их губ, как сладкий сироп, таяла на коже блаженством. Разумовский сразу же позволил себе больше — проник языком в чужой рот, но Волков, отрывисто выдохнув через ноздри, перехватил инициативу, углубляя поцелуй и делая его таким страстным и откровенным, каких между ними не случалось уже очень давно… Руки Олега скользнули по чужой груди, собирая складками кофту, медленно двинулись вниз… Но когда горячая ладонь накрыла пах, Сережа вдруг прервал поцелуй. Отстранился чуть, шумно дыша, но Волков не прекратил ласки: тут же нашел место своим губам на чужой шее. Прикусывал нежную кожу, лизал, втягивал в рот, оставляя лиловые метки… И не переставал фривольно возить рукой по члену партнера прямо сквозь ткань штанов. Сережа накрыл его кисть своей ладонью, останавливая движения. На вопросительное: «м?», — отозвавшееся вибрацией в районе бьющейся жилки, качнул головой. — Олежа, у меня, наверное, не встанет, — пояснил мягко на ухо, синхронно оглаживая мощные плечи руками, — не трать силы… Давай лучше я тебе ртом?.. — Не надо, — тихо отозвался тот, отрываясь от своего занятия, — подождем, пока полностью не восстановишься. А следом снова тепло уткнулся носом в нежную кожицу у уха, втянул воздух глубоко, наслаждаясь родным запахом, которого так не хватало… Разумовский фыркнул от щекотки, а следом прижался так тесно, что по телу разлилась горячая волна. Он тоже соскучился — истосковался за все это время по простой человеческой близости. И Олег был счастлив, что они могли дать это друг другу здесь и сейчас. Им обоим через многое пришлось пройти; пережить такие ужасы, которых не хватило бы и на несколько жизней… Тем не менее, несмотря на все каверзы судьбы, все преграды, все обстоятельства, на всех людей и даже богов, что стояли между ними… они снова были вместе. Прятали друг друга в любящих объятьях от целого мира, делили на двоих эту выстраданную ласку. И раз они уже справились с расставанием, безумием… даже смертью, то и в будущем со всем справятся. Оно уже не страшило, а давало надежду на новое, на лучшее. Теперь-то уж точно все будет правильно — они оба сделают для этого все необходимое и больше никогда не потеряют друг друга. Олег когда-то добровольно шагнул в безумие… и понял — шагнул бы еще не единожды, пока в сердце вот так вот продолжает гореть любовь, а Сергей мягко улыбается ему, позволяя целовать свои губы. Оно того стоило. Всегда стоило.
