Вэлкам ту Ebenya

                  — ДЕКАБРЬ, 2021 ГОД —       — Лазуцкий, ну твою мать! — орёт Дина так громко, что Женя едва не приседает.       Не приседает, но голову в плечи рефлекторно втягивает и оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Динка пытается затолкать Арсу за шиворот свежий снег, а тот отбивается и ржёт.       — Да бля! Серьёзно, Дин, я в Женька целился, ну ты же рядом с ним шла!       — Рассказывай теперь, конечно!       Динка продолжает бушевать, Арс продолжает от неё уворачиваться. Света обходит Женю сбоку и встаёт перед ним.       — Не хочу попасть под горячую руку, — поясняет, пожав плечами, и Женя кивает.       Он вообще-то тоже не хочет, а явно находится в зоне риска, учитывая Арсову предыдущую фразу. Поэтому они со Светой совершают тактическое отступление за угол дома, пока Дина продолжает свои попытки Арсу отомстить. Ирка с Русом давно и безнадёжно отстали за болтовнёй, и Света тоскливо смотрит в их сторону. Женя понимает почему: когда до его ушей в последний раз доносились их реплики, Ира рассказывала что-то про Никиту, над которым кружили вороны, когда он вышел из дома после испытания с наркоманом. А Рус даже участие в диалоге пытался принимать, а не стебался, как обычно.       — И вот как я должна ей на голосовые отвечать? — спрашивает вдруг Света, и Женя смотрит на неё непонимающе: она пристально следит, как Арс с Диной дурачатся.       — Какие голосовые?       — Что Арс наверняка специально в неё снежком кинул. Даже у Дзерассы на тебя шансов больше, чем у Динки на Арса.       — У Дзерассы нет на меня шансов, — торопливо отвечает Женя, но Света отмахивается.       — И я о том же. Арс классный, но у них точно никогда ничего не выйдет, как бы Дина себя ни уговаривала. А я не могу её не поддерживать. Потому что ей нужна поддержка, а не правда. Правду она и сама наверняка знает.       Женя успевает коротко подумать только о том, что иногда и ему бы не помешала поддержка, особенно если правда навязчиво разъедает мозг, когда из-за угла на них выбегает по-прежнему ржущий Арс и, вцепившись в Женину руку, под аккомпанемент Светиного визга прячется у него за спиной.       — Дина, бля, да клянусь! — ни на секунду не затыкается он. — Чё ты приебалась, я тебе капюшон немного задел!       — На шею попал!       — Кинь снежок в меня и успокойся, — закатывает глаза Женя. Он бы рад стоять спокойно, но Арс всё ещё за ним прячется и дёргает его то туда, то сюда, пока Динка пытается дотянуться до него со всех сторон.       — Ты-то тут при чём!       — Ну он же в меня целился, надо справедливость восстановить.       Дина наконец останавливается, выдыхает, смотрит на Женю прищуренными глазами, фыркает и, взмахнув хвостом, разворачивается.       — Нашёлся защитник, — бросает через плечо и уходит.       Света пускается следом, и Женя собирается последовать их примеру, когда Арс вдруг перегибается через его плечо и целует бегло в шею горячими губами.       — Я правда в тебя целился, если хочешь, можешь мне за Динку отомстить.       — С чего бы мне хотеть мстить за Динку, — хмыкает Женя и оборачивается к раскрасневшемуся Арсу. У него на левой брови — капли от подтаявших снежинок, а дыхание паром вырывается изо рта. От свежего снега отражается белый свет, и в этом свете его глаза кажутся в окружении светлых ресниц почти прозрачными.       — Не знаю, по-дружески? — Арс слегка пихает его плечом, обходя.       — По-дружески я бы ей посоветовал дождаться, пока ты забудешь, что она точит ножи, и быть внезапной, но поздно уже такие советы давать.       — А ты опасный человек, Женёк.       — Да. Бойся.       Арс лениво агакает в ответ и уходит вперёд. Успевает дойти до ближайшего дерева, когда Женя его нагоняет и в прыжке дёргает ветку. Снегом засыпает обоих. Арс на пару секунд замирает и медленно оборачивается.       — Не опасный, а даже, я бы сказал, подленький ты человек, — поджав губы, произносит он, а Женя улыбается — не может ничего с собой поделать.       — Ты промахнулся, а я нет. Это, если что, я за себя, а не за Динку.       — Бля, ну теперь ты бойся.       — Не уверен, что... — успевает начать Женя, когда Арс кидается в его сторону, и он, отскочив, убегает через двор.       Они одинаково выносливы и бегают почти с одинаковой скоростью, как успели выяснить за осень на редких совместных пробежках, но у Жени за спиной рюкзак, который бьётся из стороны в сторону и его тормозит, поэтому ничего удивительного в том, что, несмотря на фору, Арс валит его в кусты на ближайшей клумбе, нет.       Накормить друг друга свежим, только успевшим накрыть землю снегом не получается: они еле дотягиваются до лиц, отпихивают каждый второго в сторону и в итоге просто барахтаются на земле. Женя едва успевает привстать на локтях, чтобы оглянуться по сторонам, когда Арс впечатывает его обратно в землю, наклоняется и, проехавшись языком по нижней губе, коротко целует. А потом поднимается на ноги, отряхивает джинсы и протягивает Жене руку.       — Вставай.       Женя мог бы, конечно, уронить его обратно в снег, сил бы хватило, но не хочет. Арс дёргает его на себя и принимается отряхивать его куртку, когда сбоку подходят девчонки. Дина — с выражением абсолютного удовлетворения на лице.       — Ну как тебе свежий снежок, Арсюш?       — Куда пропали Ира с Русом, я не поняла? — одновременно с ней спрашивает Света, и именно в этот момент они выруливают с другой дорожки.       — Мы ждали, пока вы соберёте весь снег во дворе собой, а не нами, — ехидно отвечает Ира, и Рус кивает в ответ.       — Мы должны вызвать сюда этот ваш «Кубок медиума». Явно какое-то непростое место, раз все так с ума сходят. Может, даже прóклятое, у-у-у! — округляет глаза он и затягивается ашкой.       — Оно стало прóклятым, когда Арс решил, что нам по десять лет, — ворчит Динка, и Арс поворачивается к ней.       — Не перегибай, — просит вкрадчиво.       — И ты, — предостерегает его Женя, потому что неожиданно даже для самого себя замечает, что тот разозлился.       — Ладно, — после паузы продолжает Арс. — Прости, что попал в тебя снегом.       — Кинул, — поправляет она и смотрит на него выжидающе, но он закатывает глаза.       — Ты обижаешься на ровном месте.       — Я не обижаюсь! — снова заводится она, и тут не выдерживает даже Ира:       — А ты умеешь убеждать.       — Бля-ядь, — стонет Арс, — да я просто снежок бросил!       — И карма настигла тебя за то, что беззащитный Женя в этот момент был к тебе спиной, — резюмирует Света, и Женя давится воздухом и принимается кашлять.       — Ты чего, Женёк? — делано обеспокоенно спрашивает Арс. — Как видишь, карма на страже твоей спины!       — И задницы? — сипло уточняет Женя, перестав задыхаться.       — Света только про спину сказала, — пожимает плечами тот, подавив смех, который Женя успел разглядеть в его глазах. — Задница, возможно, в опасности.       — Я бы заметил.       Арс всё-таки смеётся, но тему, к счастью, не продолжает.       Дина, кажется, ещё дуется. Женя буравит взглядом её спину между лопаток и кусает губы. Света что-то ей рассказывает, активно жестикулируя, и ни одна из них не оборачивается, но он знает, о чём они говорят. Ей нужна поддержка, а не правда. Женя никак не может выбросить из головы эту Светину фразу. Вот бы и у него была такая Света, которой можно всё рассказать, и она поддержала бы. Да он бы и правду, впрочем, не отказался услышать, потому что без взгляда со стороны мысли в его голове мечутся как сумасшедшие и никак не хотят раскладываться по полочкам. Примерно как весной, когда он впервые подумал, что может быть геем. Ну или бисексуалом, он в этом так и не разобрался, да и какое это имеет значение, когда жизнь в любом случае уже перевернулась. Сейчас он копнул намного глубже. Сейчас он понимает, что интерес к своему полу для него не ограничивается сексуальным влечением, и это снова страшно.       Арс идёт рядом с ним — абсолютно, кажется, беззаботный. Листает что-то в телефоне и вообще ведёт себя как обычно, и Женя ему завидует. Потому что он тоже хотел бы, а у него не получается. Когда он признавался Арсу, он был уверен, что ему плевать на ответ, но нет. Думал, достаточно будет, что Женя чувствует, как Арс к нему относится, но нет. Недостаточно. Ему не обязательно слышать «я тоже тебя люблю» (хотя, чего уж там, хотелось бы): подошло бы «ты мне нравишься» или даже «я пока не разобрался, давай просто продолжим, мне хорошо с тобой». Но Арс ведёт себя как ни в чём не бывало, Арс по-прежнему добрый, Арс по-прежнему мягкий, Арс по-прежнему плавит поцелуями (и так невозможно целовать, когда чувств нет!) — это же, наверное, тоже ответ?       Наверное. Но Жене его мало, а он чертовски боится об этом Арсу сказать.       Но если бы Арс к нему ничего не чувствовал, он бы его сегодня не поцеловал?       Женя трёт переносицу. Как же бесит, блядь. Мог бы и дальше молчать, вот приспичило же признаться! И самое отвратительное открытие о себе: он, оказывается, тот ещё лицемер. Нет, мне неважен ответ, нет, мне хватит чувствовать. И кого он пытался наебать? Получилось, что только себя.       — Всё нормально? — негромко спрашивает Арс сбоку, и Женя поворачивается к нему.       Тот смотрит обеспокоенно, бегает глазами по лицу. Был бы Женя посмелее, он бы сейчас легко выдал в ответ что-то полушутливое. «Конечно, нормально, ты же меня любишь». Но у него даже пошутить об этом язык не поворачивается. Он, выходит, слабый человек, который готов жить даже в иллюзии, лишь бы не разбить себе сердце правдой.       — Ага, — вяло отвечает Женя, и Арс выгибает бровь.       — Ты на меня за Динку злишься? — продолжает настойчивые расспросы, и Женя хватается за его предположение, как утопающий за соломинку.       — Ты ей нравишься, ты же в курсе?       — Чего?       — Ты нравишься Дине, — повторяет Женя и выдыхает. Пускай Арс лучше думает, что он ревнует. Впрочем, может, он и правда ревнует. Он даже в себе ещё не разобрался, чего от Арса-то хочет.       — Не придумывай, мы с ней как брат и сестра, — отмахивается он, и приходит Женина очередь вскидывать брови.       — Боюсь, она не в курсе.       — Жень, я серьёзно, брось. Мы с ней с самого детства вместе тусили, у нас матери дружили раньше, в техникуме учились в одной группе и по очереди за нами присматривали. У нас вся компания-то так собралась. Ну, отчасти. Потому что мы с Динкой друг друга знали.       — Ты думаешь, я из ревности это всё сказал сейчас? — уточняет всё-таки Женя, и Арс хмыкает.       — Пока ты не сказал, не думал об этом.       — Как хочешь, — дёргает плечом он. — Надеюсь, я успею отрепетировать удивление к тому моменту, когда ты это сам поймёшь.       — Ты злишься.       — Нет, я раздражён, — возражает Женя.       — Одно и то же.       — Неправда.       Злиться на Арса у него никогда не получалось, а вот раздражаться — совсем другое дело. В последнее время в некоторые моменты Арс раздражает его будто самим фактом своего молчаливого существования. Он раздражает, а вот на себя Женя злится; видимо, поэтому так чётко улавливает разницу между злостью и раздражением.       — Если тебе станет легче, могу с Динкой поговорить.       — Да боже! — вскипает Женя в ответ на его предложение и одёргивает себя. Спокойнее себя веди. — Мне всё равно. Я не знаю, я не был на её месте. Может, она каждую фразу в свой адрес воспринимает как знак того, что она тебе тоже нравится. Может, думает, ты перед ней извинился сейчас, потому что не хочешь её обижать. Потому что она тебе нравится. Меня сюда вмешивать не нужно, я к этому отношения никакого не имею.       — Имеешь вообще-то, — вполголоса возражает Арс.       Женя моргает пару раз и сжимает руки в кулаки. Это можно считать признанием? Или он так сказал, потому что Женя обратил на это его внимание? Сука, нет, он не выдержит больше ни секунды. Наверное, будь он на месте Дины, он бы сейчас просто развернулся и драматично ушёл, и эта мысль даже мигает соблазнительно в голове, но с последствиями бодаться потом не хочется, поэтому он говорит:       — Я домой пойду. Башка болит, — и даже почти не врёт. Протягивает Арсу руку, которую тот пожимает с сомнением, прощается с ушедшими вперёд остальными и уходит по боковой дорожке вдоль дома.       Он мог бы пройти с ними дальше, они пойдут через его двор, но накрутил себя настолько, что ему почти физически некомфортно находиться рядом.       Лицо горит, несмотря на минусовую температуру, и Женя ускоряет шаг, чтобы обойти их и оказаться дома раньше, чем мимо пройдут ребята. Как же сильно он на себя злится. За то, что не может начать разговор, — и за то, что признался; за то, что ушёл сейчас, — и за то, что десять минут шёл плечом к плечу и себя накручивал.       «Имеешь вообще-то». Интересно, а по шкале от нуля до десяти, где ноль — это «мне всё равно», а десять — «я тебя тоже люблю», эта фраза на сколько баллов потянет? И входит ли она вообще в эту шкалу? То есть входит, конечно, Женя знает, что да, он же не слепой, но всё-таки? Её можно считать первым шагом к признанию?       С его восемнадцатилетия прошёл месяц. Ему хватило пары дней, чтобы устать от неусыпного контроля бабушки и дедушки, приехавших на день рождения (они приехали в субботу, уехали уже на следующий день, но Женя с мамой выдохнули только в ту секунду, когда их «Сапсан» отошёл от платформы); пары часов — чтобы расписать ответы олимпиады и пройти на региональный этап (уже за три пятёрки, и тут Света с англичанкой спорить не стала); минуты — чтобы поздравить с днём рождения Дениса на прошлой неделе. И не хватило месяца, чтобы разобраться в себе и понять, чего он всё-таки хочет от Арса.       Арсу, наверное, с ним тоже нелегко. Как он должен понять, что Жене нужно, если даже сам Женя этого не понимает? Причём у него нет ни единого вопроса, ни единого сомнения, когда они наедине: ему кажется, они резонируют в такт, и как здесь можно гадать, взаимно ли это всё? Но стоит им оказаться рядом с другими людьми, или уж тем более стоит Жене оказаться одному, и он снова становится финалистом чемпионата мира по загонам. Он засыпает себя десятками вопросов, от которых не успевает уворачиваться, он закапывает себя сам и барахтается в этом дерьме из последних сил. А их правда остаётся всё меньше.       Дома, к счастью, никого нет: Васька в саду, Денис на работе, а мама уехала на встречу с заказчиком. Можно не прикидываться, будто всё отлично, и не запираться в комнате, делая вид, что у него куча уроков. Он нарезает пару бутербродов, наливает чай, идёт к себе и врубает плойку. Нахер всё. Ему нужно хоть как-то разгрузить мозг.       Получается круто. Он совсем теряет счёт времени, мельком кивает маме, когда она заглядывает в комнату поздороваться, и мотает головой в ответ на предложение поужинать. Стоит отдать ей должное: она никогда не закатывала ему скандалов на тему того, что он слишком много времени тратит на игры, или предпочитает плойку общению с семьёй, или забил на учёбу. В общем-то, это всё далеко от правды: учился он всегда хорошо, сколько бы ни играл, с друзьями видится, с Васькой сидит, с родителями общается даже, пожалуй, побольше, чем друзья. У Артура, например, его питерского друга, было чёткое, согласованное с родителями время, в которое он может играть. Женю мама никогда не ограничивала. Наверное, поэтому его и не тянет пропадать за приставкой круглосуточно.       Он, к слову, и курить стал куда меньше, когда понял, что мама знает.       — Жень, на минутку, — зовёт мама ещё спустя какое-то время, снова появляясь в дверном проёме. Ждёт, пока он на неё посмотрит, и продолжает: — Бабушка с дедом в новогодние праздники хотят слетать на море и предлагают взять с собой внуков. Ваську я им, конечно, сдам, а про тебя сказала, что не захочешь. Но уточняю всё-таки. Вдруг.       — Не захочу, — без раздумий отвечает он.       На секунду в голове мелькает мысль правда слетать с ними, но потом он вспоминает неполные выходные в их компании и ёжится: нет уж, оно того не стоит. Мама кивает, принимается печатать в телефоне и делает медленный шаг назад.       — Я гей.       А Женя — быстрый вперёд. Без длинных фраз вроде «Мам, а как бы ты отреагировала, если бы я тебе сказал, что я гей?» — к чему эти гадания и куча лишних слов. Он сидит на диване, стиснув пальцами джойстик, и боится поднять взгляд на маму, кажется, целую вечность, а когда всё-таки решается, она высунулась в коридор и кричит:       — Ден! Уложи Ваську!       А потом возвращается к нему в комнату, плотно прикрывает за собой дверь, оставляет телефон на полке и осторожно садится на край дивана. Молча.       — Я сказал, что...       — Что ты гей, — договаривает она, — я слышала. Я здесь.       Почему-то именно это простое мамино «Я здесь» настолько выворачивает всё внутри, что Женя шмыгает носом и сглатывает колкий ком в горле. Он всё ещё боится посмотреть на неё, видит только краем глаза, как она водит ногтями по дивану из стороны в сторону. А потом подсаживается ближе и протягивает ему руку ладонью вверх. У неё слегка подрагивают пальцы, но руку она не убирает и просто ждёт. А когда Женя всё же решается, откладывает джойстик и вкладывает свою руку в её — тут же накрывает второй рукой и крепко сжимает.       — Хочешь, чтобы я задала вопросы? — спрашивает негромко и немного потирает его руку. — Или посидеть рядом, и ты сам расскажешь? Или ты пока не хочешь рассказывать?       — Хочу, — шёпотом отвечает он, кажется, на все вопросы разом.       Отвечает, но не знает, с чего начать, а ещё очень боится, что начнёт плакать. Ни в одном сценарии в его голове не было такой сцены, где мама молча сидит рядом. Мама всегда сыпала вопросами и шутила, и Женя отвечал ей так же. Но она сидит рядом и держит его за руку, а у него такое чувство, будто обнимает. Будто ото всех его спрятала. Он чувствует себя в безопасности.       По коридору с гиканьем проносится Васька и останавливается, кажется, у его двери; Женя напрягается и пытается вырвать руку, но мама вполоборота поворачивается назад и не отпускает. Он слышит негромкий голос Дениса, а следом — его удаляющиеся шаги, и за дверью снова воцаряется тишина.       — Спасибо, что сказал мне, — произносит мама ненавязчиво.       — Я долго боялся.       — Женечка, — зовёт мама, немного ждёт, а потом кладёт руку ему на щёку и слегка поворачивает к себе, чтобы он на неё посмотрел; он колеблется, но всё же смотрит, — мне неважно, какой ты. Ты же мой сын. Я девять месяцев ходила беременной и восемнадцать лет тебя воспитывала не для того, чтобы не принять в тебе хоть что-то.       — Даже программистом меня приняла, — всхлипывает Женя с улыбкой, и мама улыбается в ответ.       — Вот именно. Ты не должен соответствовать ничьим ожиданиям. Даже моим. Я хочу, чтобы ты был счастливым, а не удобным.       — Ты так говоришь, будто всю жизнь готовилась к этому разговору.       — Я так говорю, потому что я люблю тебя, — мягко возражает мама. — Не за что-то и не вопреки чему-то, а просто так.       И Женю прорывает. Не потому что он боялся с мамой поговорить, а оказалось, что бояться нечего, а потому что она так легко говорит ему, что любит, и что-то камнем валится с его сердца. Наверное, его «люблю»; оно, оказывается, лежало на нём тяжеленной плитой, которую он таскал за собой, сам того не понимая. Ужасно пафосно, но Женя так чувствует. Он не бьётся в истерике и вообще не рыдает, но его накрывает волной облегчения, и он не сразу понимает, что щёки мокрые. Мама прижимает его к себе и гладит по волосам, даже, кажется, слегка баюкает, но больше на автомате, а он старается дышать глубже и ждёт, пока перестанут литься слёзы. И ловит себя на том, что ему за них не стыдно. Он же живой.       И он не один.       — К тому же, — задумчиво проговаривает мама, — знаешь, что я только что поняла? Что я точно не стану бабушкой в тридцать шесть. Да и к сорока не стану. А уж к моим пятидесяти Васька станет совершеннолетней, надеюсь, тогда я уже примирюсь с мыслью.       Женя смеётся. Вот это уже ближе к его сценариям, но всё равно лучше, чем он ожидал. Кто-то, кто так давно его знает и кто по умолчанию на его стороне. Разве он не этого хотел ещё буквально несколько часов назад?       — А как ты думаешь, — начинает он, и сердце испуганно бьётся о рёбра, — если ты говоришь человеку, что его любишь, а он тебе месяц не говорит того же, но ведёт себя как обычно, это плохо? Он делает вид, что ничего не было, потому что не чувствует того же?       — Или не может ответить, — пожимает плечами мама и отсаживается чуть дальше, чтобы видеть его лицо: залезает ближе к спинке и подбирает под себя ноги, — или думает, что ему послышалось, и он выдал желаемое за действительное. Или не может разобраться в себе. Может, и правда не чувствует того же и боится обидеть, но тогда бы, наверное, отстранился. Тут бы тебе, если честно, Денис лучше рассказал...       — Нет! — резко выкрикивает Женя, едва опёршись о подлокотник, и мама смотрит на него с укором.       — Я не предлагаю. Просто хотела сказать, что это он был тем человеком, который ответа на своё «люблю» ждал очень долго. Я взвешивала все «за» и «против» и копалась в себе, а он ждал. Я никогда не была на его месте. И не хотела бы, если честно.       — Я на нём, — криво улыбается Женя и стискивает пальцами колени.       Потому что, если бы можно было выбирать, он бы тоже не хотел на этом месте оказаться.       — Расскажешь чуть больше? Если хочешь. Можем и просто порассуждать пока.       — Это Арс, — выпаливает он; мама хмурится и даже вперёд подаётся.       — Арс? — переспрашивает, будто не расслышала. — Арс, который тебя домой тогда приводил, тот Арс? Высокий парень в спортивках со шрамом на бритой под тройку голове? Этот Арс? И ты ему сказал, что...       — Мы вроде встречаемся, — перебивает маму он, и она вскидывает брови.       — Ух. Продолжай, пожалуйста. Извини, я не ожидала, что меня это так удивит.       — То есть я тебе говорю, что я гей, и ты просто киваешь, а потом я говорю, что Арс тоже, и ты такая: «Не может быть!», — поддевает её Женя. Его это действительно забавляет. А ещё очень нравится сидеть вот так с мамой и разговаривать, будто они друзья, а не мама с сыном.       — Ты мой сын, которого я знаю всю жизнь, — она поджимает губы и, кажется, слегка краснеет, — а его я видела один раз в жизни, и он гораздо больше похож на человека, которого тебе стоило бы опасаться. Но да, ты прав. Оказывается, я лукистка. Фу, как неприятно это осознавать, — морщится она, — я считала себя довольно прогрессивной в сравнении с другими родителями.       Женя улыбается, пока мама кусает губы. Она всегда была самой молодой мамой в его окружении, что, конечно, ни капли не удивительно, и всегда жутко боялась стать похожей на мам его одноклассников и друзей. Она делала по-другому буквально всё: шампанское он первый раз попробовал дома, на Новый год, лет, кажется, в одиннадцать; спокойно отреагировала на курение, не злилась за приставку; они катались на электросамокатах по центру, а ещё она никогда не читала родительские чаты в вотсапе, не принимала участия ни в каких обсуждениях, просто сдавала деньги, когда было нужно. Он всегда чувствовал себя свободно, и отчасти поэтому долго отказывался принимать Дениса: думал, что это закончится. Но тот стал частью их семьи и просто вписался в их правила, а не принялся устанавливать свои. Вот бы Женя понял это раньше, не успев вытрясти из мамы все нервные клетки.       — В общем, — снова включается Женя, — я его люблю. А он... — Он хочет сказать: «А он меня нет», но язык не поворачивается, поэтому договаривает по-другому: — А он молчит.       — Молчание — это не всегда ответ, Жень, — качает головой мама. — Ты же не будешь требовать от немого человека, чтобы он ответил тебе словами, правильно?       — Я, кстати, читал, что немота редко существует сама по себе. Гораздо чаще немые люди — это слабослышащие. У них нет примера звучания речи, и они поэтому не говорят.       — Интересно, — наклоняет голову мама, — никогда этим не интересовалась, но звучит логично. А чего ты тогда ждёшь от человека, если он не слышит, а ты говоришь ему вслух? Чтобы он тебя понял, тебе нужно знать жестовый язык. И тогда он тебе ответит — на своём языке.       Женя собирается уже ответить, но не находит слов и закрывает рот. А почему это не пришло ему в голову? Арс же не отдалился, не стал иначе себя вести и не сказал нет, это значит, что для него ничего не изменилось.       — Могу привести другой пример, — слышит он мамин голос и переводит на неё взгляд. — Родители всегда разговаривают с детьми, даже если те им не отвечают. Потому что чем больше говоришь ты, тем больше слышит ребёнок. А значит, учится говорить. И очень высока вероятность того, что однажды ты услышишь от него ровно те слова, которые когда-то ему говорил.       — Дети так работают? — удивляется Женя, и мама смеётся.       — Неужели ни разу не замечал за Васькой? Она частенько говорит какие-то фразы, которыми мы обмениваемся между собой, даже не обращая внимания, что она стоит рядом. А она слышит, запоминает и выдаёт. Сегодня на ужин, например, отказалась есть макароны и потребовала суп. Сказала, что супчики очень полезные.       Мама выглядит такой спокойной, сидя напротив него, и Женя внезапно понимает: да она же счастлива. Он только что признался ей, что он гей, но даже это её не пошатнуло. Потому что она уверена в себе, уверена в нём, уверена в Денисе.       — Ты как будто знаешь, что всё будет хорошо, — он заканчивает мысль в своей голове вслух, и мама непонимающе прищуривается. — Ты сидишь напротив меня и так спокойно рассуждаешь о том, что я признался парню в любви, а он мне не ответил. Примеры приводишь. Успокаиваешь.       — Я просто помогаю тебе думать, — поправляет она. — Я не дам тебе готовых решений. Не скажу, что ты где-то прав, а где-то нет. Ты должен научиться жить сам, а я могу помочь тебе разобраться в себе, чтобы ты разобрался в ситуации. Я бы могла сейчас сказать: «Ой, не говори ерунды, тебе восемнадцать лет, всё ещё изменится, а надо ли оно тебе, ах, он тебе не ответил? Бросай это всё сию секунду, это не твой человек, твой ещё обязательно появится, это всего лишь первая любовь, она редко длится всю жизнь». Могла бы начать разубеждать тебя, что ты гей. А ещё могла бы посадить тебя в гнездо и всю жизнь таскать тебе червячков в клюве. А могу научить летать. Ой, — закатывает глаза мама, — в моей голове это звучало не так отвратительно высокопарно.       — Я тебя люблю даже такой, — говорит он, и она улыбается.       — И я тебя люблю. Даже когда ты удивляешься, что со мной можно поговорить.       — Я не удивляюсь! — возмущается он, но мама только фыркает.       — Надеюсь, больше правда не будешь. Но я хочу сказать ещё одну вещь, — она снова покусывает губу (и Женя узнаёт это в ней, он делает так же, когда нервничает) и говорит: — Подумай как следует, сколько шагов ты готов сделать сам, даже если видишь, что тебе не идут навстречу. Подумай и не делай больше, если человек стоит на месте. В отношениях должны двигаться оба. Если тебе тяжело идти, возьми паузу и посмотри, что изменится. И если расстояние между вами не будет сокращаться, то не продолжай. Я столько бегала за твоим отцом, прежде чем поняла, что он не то что не идёт мне навстречу, а даже убегает прочь. И так с ним обожглась, что чуть не пропустила Дениса. Будь внимательнее.       Они молчат, потому что Жене нужно время это всё переварить, а мама не настаивает. Просто сидит напротив и так на него смотрит, будто только сейчас впервые увидела. А потом говорит:       — Ты повзрослел. И, наверное, не потому что стал старше, а рядом с Арсом. С Дашей в тебе такого не было.       — Мне казалось, что я её любил, до того момента, пока я не понял, что люблю Арса, — тихо отвечает Женя.       — Любил, конечно, — успокаивающе говорит она, — просто по-другому. Как получалось тогда. В этом нет ничего плохого. И расстались вы потому, что она тогда уже выросла, а ты ещё нет.       Она умолкает, а Женя понимает, как важно ему было это услышать. Он ужасно корил себя за дурацкое, такое некрасивое расставание. Думал, что ему нужно было сделать всё иначе, а он на самом деле просто не мог. Это его не оправдывает и, конечно, не делает меньшим мудаком, но Женя очень надеется, что не стал для неё тем, из-за кого она теперь никому не верит. Ровно на секунду мелькает мысль написать ей, но он тут же её откидывает. Нет. Они давно идут разными дорогами, и никому из них это не нужно.       — Мам? — зовёт Женя негромко и продолжает, когда она поднимает взгляд: — А ты счастлива?       Она отвечает не сразу, будто прислушивается к себе, но через несколько мгновений улыбается и кивает:       — Да, — и Женя знает, что это правда, потому что это счастье фонит вокруг неё. И Женя — его часть.       Он подсаживается ближе и крепко её обнимает. Он и раньше думал, что ему повезло с мамой, но до этого вечера не понимал, насколько сильно. Она помогла ему разобраться в себе, помогла положить каждую мысль на её место, выдохнуть и подумать свежей головой.       — Спасибо, — говорит ей за плечо, и она треплет его по волосам.       — Пожалуйста. Я всегда здесь.

* * *

      Засыпает Женя далеко не сразу: часов до двух носится по квартире то в туалет, то попить, то умыться, то постоять на балконе. Носился бы и дальше, если бы мама не прислала ему в телегу гневный эмодзи и просьбу перестать шарахаться по коридору туда-обратно и хлопать дверью. Женя, правда, уверен, что как минимум дверью не хлопал, но у него мысли в голове такие громкие, что он наверняка и колокольный звон прямо над ухом не услышал бы. Поэтому он беззвучно отправляет маме виноватый стикер и ложится в кровать, уверенный, что сегодня вообще не уснёт, но в сон проваливается быстро.       А глаза открывает сразу после звонка будильника и соскакивает с кровати будто на пружине. Нет ощущения, что он проснулся другим человеком, просто откуда-то взялись силы, которые вчера, казалось, уже закончились. Немного, правда, неловко перед мамой, будто всё изменилось и больше никогда не вернётся на свои круги, но она ведёт себя как ни в чём не бывало, и Женя выдыхает. Ну, не совсем, если говорить совсем уж честно. Он всё ещё в искреннем ахуе от того, что рискнул с ней поговорить, и неловкость чувствует в первую очередь поэтому. Ночью всё всегда кажется другим.       — Не спи, — мама пихает его в плечо и ставит у тарелки чашку с чаем. — Хотя чему я удивляюсь, ты полночи колобродил.       — И ничего не полночи, — бурчит в ответ он.       — А я спал и не слышал, — подхватывает Денис.       — Посоветуешь в следующий раз тоже попробовать? — ехидничает в ответ мама, и тот смотрит на неё с умилением.       — Ты так хорошо меня знаешь.       — Ничего удивительного, мы сто лет вместе.       Они продолжают препираться, а Женя их разглядывает. Вспоминает, как мама вчера рассказывала, что Денис долго ждал от неё ответа, но вот он смотрит на них сейчас — и ведь оно того стоило? Ради этих лёгких подколок, ради безоговорочной поддержки, ради той же Васьки, которая, к слову, сегодня без единого недовольного звука взялась за ложку и принялась уплетать кашу. А потом он переводит взгляд на Дениса и впервые думает: интересно, а каково ему было тогда? Сомневался ли он в маминых чувствах так же, как Женя сомневался в Арсе? Правда, родители тогда были уже не школьниками и даже не студентами, может, дальше всё вообще иначе устроено, и в каком-то возрасте люди отращивают возможность прямо говорить, что они чувствуют? Пример развалившегося брака с отцом, кстати, отлично вписывается в эту теорию: к маминым двадцати они как раз уже развелись.       Отца это, конечно, не оправдывает.       Как и в принципе что угодно.       Забавно, но, пускай в его голове всё вроде и заняло свои места, но писать Арсу страшно. Женя несколько раз за день открывает их диалог, смотрит на него, но так и не решается даже начать печатать сообщение: мало ли, вдруг Арс так же, как и он, сидит в их диалоге и увидит, что Женя что-то печатал и не отправил. Поэтому он молчит, да и в разговорах чата участвует не особенно активно, чтобы лишний раз не отсвечивать и не получить ненужных вопросов. Впрочем, особенного участия от него и не требуется: Динка весь вечер терроризирует студенческую часть компании требованием наконец встретиться, но выбрать какой-то общий день никак не получается.       Дина: Так       Дина: Вы задрали       Дина: Завтра в три созвонимся в зуме, уделите пятнадцать минут драгоценного времени       Света — Дине: Отлично, я как раз совершенно свободна ;)       Дина — Свете: Тебя я как раз и не займу       Света — Дине: Блин, я надеялась, хоть раз сработает(       Тоха — Свете: Не теряй надежды, Светон!       Дина присылает ссылку на зум, пишет, что явится сегодня ночью всем во снах, чтобы никто не забыл, отправляет стикер с поцелуйчиком и, видимо, выходит из телеги, потому что больше ничего не пишет.       Про Светин день рождения, до которого осталось меньше двух недель, Женя, конечно, знает. Знает и её Большую Мечту: она очень хочет собаку, которую родители пообещали ей подарить, если она закончит школу без четвёрок. Она ему даже фотки показывала какой-то мелкой собачки, которая больше напоминает пуховый шар. Женя, разумеется, умилился, хоть и считает, что собака должна быть... ну, собакой. Но всё равно миленько.       — Собаку мы ей, разумеется, не подарим, хоть она и есть в виш-листе, — заявляет Дина на следующий день, когда они — невероятно — всё-таки созваниваются.       — Потому что жить она вместе с собакой сразу уйдёт к кому-то из нас, — кивает с экрана Арс, и Женя улыбается.       Арсова лица почти не видно, потому что он сидит на подоконнике, спиной к окну, и курит. «Это подъезд дома напротив», — поясняет он, когда Лысый восторженно спрашивает, не охуел ли он курить в универе, потому что даже у них в шараге за такое пиздюлей раздают, а кого-то даже от занятий отстранили, пока родители скандал не закатили.       — Очевидно, к тебе, — предполагает Надя из своего окошка.       — Потому что у меня язык длинный? — интересуется Арс.       — Нет, потому что только ты живёшь один.       — Да, действительно очевидно.       — Завязывайте, — недовольно прерывает Дина. — Я реально минут на десять вас собрала, потому что подарок мы с девчонками уже выбрали, осталось мелочи уточнить.       — Могла бы просто в личку отписать, сколько тебе денег скинуть, — устало вздыхает Глеб.       — Чтоб я так жил! — фыркает Лысый. — Молча денег скинул и всё.       — Без проблем, — легко соглашается Глеб, — у меня сегодня ночная смена, вперёд.       — Глебушек-Хлебушек, ты это вообще как с универом совмещаешь? — сочувственно восклицает Ирка, и Глеб пожимает плечами.       — Будто у меня выбор есть.       Выбора у него действительно нет, поэтому повисает неловкая пауза. Женя с ним не особенно близок, но по его редким оговоркам предполагает, что тот встречается с девушкой, у которой есть ребёнок, поэтому считает нужным помогать. Ещё он почти уверен, что Арс уж наверняка в курсе, но, конечно, никому и никогда чужие секреты не выдаст.       — Слушайте, я не могу тут вечно сидеть, у меня защита курсача через двадцать минут, — недовольно нарушает тишину Арс, и все спохватываются и принимаются говорить одновременно, Женя даже нить не сразу улавливает.       Косится на часы: ему самому ещё ехать к репетитору, пора бы собираться, если он не хочет опоздать на автобус.       — Я камеру выключу пока, мне переодеться надо, — он перебивает Надю, — извини.       — Да ладно, что мы там не видели, — язвит Арс, и Женя возмущённо смотрит на него.       — Тут вообще-то девочки.       — Их-то как раз вряд ли стоит опасаться, — замечает Рус, и все смеются, а Женя только глаза закатывает так, чтобы все успели увидеть, и выключает камеру.       — В общем, — снова возвращается к теме Динка, — Светик хочет абонемент в студию растяжки. Мы с девочками решили, что идея крутая, нам осталось только выбрать студию...       — И при чём тут мы? — снова встревает Лысый. — Реально, решили бы девчонками, выбрали, а мы бы просто денег скинули. Как мы вообще с этим связаны?       — Некоторые связаны, — напоминает Рома. — Насчёт стретчинга не уверен, но могу поспрашивать у себя в студии, кто-то наверняка в теме.       — Ромик, цены тебе нет! — восторгается Надя.       — Есть, прайс на рекламу в хайлайтсах инсты.       — Надеюсь, дружеские скидки предусмотрены.       — Обсудим, — коротко отвечает Рома и хитро выгибает бровь — Женя успевает заметить, потому что как раз возвращается к телефону.       — Всё обсудили? Все молодцы? — торопит Арс. Он уже вышел из подъезда и идёт по улице. — Я отрублюсь, не возражаете?       Не дождавшись ответа, он прощается и выходит из конфы, и Дина даже не возмущается вслух, только губы поджимает. Рома обещает вернуться с инфой через пару дней, Динка напоминает ему бюджет, и они закругляются. Женя закидывает в рюкзак тетради и два учебника, выходит в прихожую, быстро одевается и выходит на улицу. И только сейчас видит сообщение от Арса.       Арс: Ты надолго?       Арс: Давай подберу тебя по пути домой?       Женя: Я до восьми       Арс: А я до семи. Как раз успею доехать       Арс: И подбросить тебя до дома на автобусе, огонь?       Жене, конечно, положено восхититься, но он вместо этого ржёт и скидывает Арсу локацию.       Он соскучился.

* * *

      Женины очные встречи с репетитором длятся по три часа, но пролетают незаметнее, чем более короткие зумовские. Дома он постоянно на что-то отвлекается и никак не может сосредоточиться, пускай они с преподом и ведут постоянный диалог: кажется, будто мозги вообще не работают. На очных он схватывает на лету, и Павел Дмитриевич это, само собой, замечает, но количество встреч увеличить не предлагает: знает, что, как бы Женя ни тупил иногда на созвонах, к следующему он разберёт всё сам. Только предупреждает, что дальше будет сложнее, и самостоятельно Женя может перестать справляться. Он и сам это понимает, но какой смысл думать об этом сейчас? Он и так решил переобуться с языкового профиля на физмат за год, в отличие от остальных, кто готовится ладно если два-три года, а то, может, и всю среднюю и старшую школу. Это был его выбор.       Он рад переезду и другой школе. Если бы они до сих пор жили в Питере, и он продолжал учиться в своём языковом лицее, других вариантов для поступления, кроме филологического, у него бы не было. Как минимум потому что невозможно подтягивать физику с математикой, когда ты и так круглые сутки занят. Лицейские преподаватели отлично натаскивали их на ЕГЭ и готовили к поступлению в лучшие языковые вузы страны, и Женя с восьмого класса знал, куда он по итогу поступит, и только сейчас наконец выдохнул.       Выдохнет. Когда поступит.       Он переживал, что слишком романтизировал, даже идеализировал для себя специальность; что, стоит ему окунуться в неё чуть глубже, и он поймёт, что надо было и правда слушать маму, но нет. Всё совсем наоборот: чем глубже они копают на занятиях, чем интереснее становится Жене и тем дальше хочется залезть. Может, ему и отлично даются языки, но и физика с математикой не хуже, вот только с языками он почти полжизни, а в точных без году неделю — бой, очевидно, неравный.       Они успевают разобрать две темы по физике и одну — по геометрии, на которой Женя вдруг выясняет, что, оказывается, ненавидит доказывать теоремы. И ладно бы те, доказательства которых в итоге сводятся к какой-то из аксиом, но всю эту жуть с дополнительными построениями Женя искренне ненавидит. Есть задание, есть рисунок, так он какого-то хера вокруг этого рисунка должен целую вселенную расчертить. Павел Дмитриевич только посмеивается в ответ на его возмущения, но терпеливо поясняет. А ещё очень уверенно обещает, что через пару месяцев Женя с закрытыми глазами это всё делать будет.       — Как бы не так, — бурчит в ответ Женя, и тот снова смеётся.       — Вы все так говорите. И я так говорил, когда учился. Есть предположение, что это обязательный этап становления технаря. Во всяком случае, мои первокурсники всегда ждут от меня подвоха, когда получают подобные задания, потому что это слишком просто. Так что просто запомни мои слова.       Женя бы их при всём желании не забыл, о чём и говорит, собирая вещи в конце занятия. Домашка, как обычно, на два тетрадных листа, но напугало это только в первый раз, когда Женя ещё не успел вчитаться, что там пояснений больше, чем самого задания. Теперь он привык, потому что даже с репетиторами у него объём работы куда меньше, чем был в прошлом учебном году.       Арс ждёт его у подъезда. Ходит из стороны в сторону, сунув руки в карманы, и Женя ёжится: это он одет в пуховик ниже колена и замотан шарфом почти по самые брови, а у Арса — голые лодыжки и шапка, от которой одно название, потому что она даже уши не закрывает.       — Мне на тебя смотреть холодно.       — Всего минус два, — отмахивается Арс, подходит ближе и обхватывает его за плечи. — Я вообще думал, что в Питере зимы холоднее московских.       — Я ненавижу ебучую зиму, — Женя передёргивает плечами. — Особенно вот такую, когда весь снег растаял, и тут ско-о-о-о! Скользко! — выкрикивает он, поскользнувшись на тротуаре.       Арс его ловит, и слава богу, потому что Женя сунул руки в глубокие карманы и сейчас мог бы абсолютно первоклассно упасть плашмя на спину.       — Разбил бы сейчас своё красивое лицо, — с укором говорит Арс, выпуская его локоть.       — Я бы на спину упал.       — И жопу бы отбил. Её тоже жалко.       Женя закатывает глаза, но улыбается. Они идут к автобусной остановке, очередь на которой видно уже отсюда.       — Нам минут двадцать стоять, — предупреждает Женя и косится на Арса. Не знает даже, какой реакции он ждёт; просто говорит.       — Я на этом же автобусе езжу в универ и обратно, ты меня не удивил, — пожимает плечами тот.       — А как твой курсач?       — Зачтён.       — А ты...       — Жень, — Арс улыбается слегка и пальцами касается его запястья; пальцы у него горячие, несмотря на холод на улице, и Жене кажется, они его согревают до костей. А ещё он сразу успокаивается, хотя до этого момента не понимал даже, что нервничает. — Что случилось?       Он очень умело его читает, вот что случилось, думает Женя и собирается сначала привычно пожать плечами и отмахнуться, но сам себя одёргивает: он же так хочет выяснить, что творится в их отношениях, а теперь сам себе палки в колёса вставляет? Поэтому он смотрит на Арса исподлобья, потом опускает взгляд ниже, на своё запястье, которое Арс так и не отпустил, и говорит негромко:       — Я соскучился.       Арсовы пальцы дёргаются и сжимают Женину руку крепче. Он смотрит почти беспомощно, и Женя хочет уже разозлиться, когда Арс очень тихо произносит:       — А я тебя здесь даже обнять не могу, — и Женя вылетает в стратосферу.       Потому что вообще-то мог бы. Да, в мире вокруг всё ещё царит гомофобия, но объятие — это просто объятие, когда оно дурашливое и дружеское. Но бывает такое, в котором всё очевидно даже тем, кто случайно задел его краем глаза, потому что растворяешься в другом человеке, и это никогда не беззаботные несколько секунд — это долгие минуты, когда вы не можете друг от друга оторваться.       Арс пожалел, что он не может его здесь обнять, и Женя знает, как бы он хотел.       Мама говорит, Женя тактильный. Сам он никогда этого особенно не замечал, да и странно было бы, если бы он акцентировал внимание на чём-то, что считает абсолютно нормальным, а до знакомства с Арсом ещё и не понимал, что у всех людей это очень по-разному работает. Это сейчас он видит, что Света не особенно любит, когда к ней лишний раз прикасаются, и выборочно может приобнять кого-нибудь сама или взять, например, под руку Женю. Что Надя в диалоге с кем-то постоянно собеседника трогает — в перерывах от активной жестикуляции. Ире и Русу в целом по барабану; Рома в вопросе прикосновений — да и в любом другом — очень деликатен и никогда не прикасается ни к кому первым. А вот у Арса всё совсем не так. Арс совершенно спокойно относится к тому, когда его кто-то обнимает или когда девчонки хватают его за руку, да и сам может закинуть руку кому-нибудь на плечо, но никогда — в знак поддержки или от избытка эмоций, как бывает у Жени.       И вот здесь всё совсем иначе и для Жени, и для Арса. Потому что Арс Женю почти постоянно трогает, а Женя его прикосновения замечает. И когда он слышит, что его хотят обнять, это внезапно оказывается дороже всех слов мира, включая пресловутое «люблю». И теперь Жене и самому хочется Арса обнять до зуда в пальцах, но всё, что он может, — это сказать:       — И я тебя, — имея в виду что-то гораздо большее.       К остановке подходит их автобус, и Арс нехотя отлепляет от Жени пальцы. Здесь конечная, поэтому салон забит битком, и они прижаты друг к другу, как селёдки в бочке. Пока никто не видит, можно держаться за руки, и пускай это, наверное, и ужасно по-детски, но Жене сейчас плевать. Им ехать минут двадцать, и они оба молчат: Арс что-то скроллит в телефоне левой рукой, а Жене свой достать неудобно, поэтому он прижимается затылком к окну и закрывает глаза.       Для него что-то особенное — слова, а для Арса, видимо, прикосновения. И додумался бы он до этого, если бы мама ему глаза не разула?       Руки приходится разжать, когда они выходят из автобуса. По-прежнему молча они идут в сторону перехода, на своей стороне углубляются во дворы. Началась зима, темнеет рано, во дворах фонари горят через один; Женя настолько погрузился в свои ощущения, что слегка зависает, когда Арс останавливается у какого-то угла, тянет его за рукав на себя и наконец обнимает. Просто обнимает, без подтекста, будто батарейку подзаряжает, и Женя выдыхает в его воротник и обнимает в ответ. Тихо, слышно только дальние отголоски проезжающих по шоссе машин, они оба даже дышат беззвучно. Он понятия не имеет, сколько они так стоят, когда Арс говорит:       — Я тоже скучал, — и Женю плавит от нежности.       Он трётся носом об Арсову щёку, оставляет сухой поцелуй на линии челюсти и так же легко целует его в уголок рта, когда Арс перехватывает его губы своими, и в этом поцелуе столько чувств, что, будь Женя леди из викторианской Англии, у него бы непременно подогнулись колени.       Колени у него не подгибаются, но эмоций столько, что он бы сонет написал, если бы умел.       — Спасибо, — шепчет Женя, когда Арс отстраняется.       — Думаешь, это был прямо лучший наш поцелуй? — ухмыляется Арс, не выпуская его плечо, и Женя сначала кивает, а потом понимает, что его в темноте не видно, и отвечает вслух:       — Да, но я не поэтому, — и не продолжает.       Арс не задаёт вопросов. Либо понял, либо решил не лезть — это не так важно. Они выходят обратно на дорожку, которая идёт прямо до Арсова дома, и тот принимается рассказывать о защите курсача — ярко, в лицах, и Женя смеётся. Только у самого подъезда всё же решается и говорит:       — Я маме рассказал.       Арс непонимающе моргает, но на осознание у него уходит буквально доля секунды, и он напрягается.       — И что она?       — Сказала, что любит меня таким, какой я есть, а не каким она меня придумала.       Арс, кажется, выдыхает, но морщинка между бровей не разглаживается, хоть он и осторожно кивает.       — Так и должно быть, да?       Теперь наступает Женина очередь кивнуть, и Арс мельком улыбается.       Они прощаются, и Женя тоже поворачивает к дому. Счастлив ли он сейчас? Безусловно, да. Но он пока не совсем уверен, что так уж безоблачно.

* * *

      Светин день рождения проходит спокойно. Если честно, Женя всегда чужие праздники любил больше своих, и пускай его день рождения в этом году, безусловно, удался, он теперь будто хочет, чтобы все остальные удались тоже. Поэтому видеть восторг Светы, которая сияет улыбкой и обнимается с девчонками, расцеловывает парней, а потом видит букет из сухоцветов и вообще переходит в диапазон ультразвука, приятно.       — На мой день рождения ни один букет долго не стоит, потому что все цветы всегда мёрзнут! — радуется она. — Эти будут стоять до следующего дня рождения!       — Почти уверен, что они и дольше простоят, — замечает Тоха, но Света не обращает внимания.       — Вы лучшие, я вас обожаю, ребят!       — Нет, мы тебя! — спорит Надя, и они смеются.       Они отмечают в отдельном зале местной кафешки и не затыкаются ни на секунду. Просто болтают, поздравляют Свету, она рассказывает, что мама предлагала ей пригласить на такую толпу тамаду, чтобы никому не было скучно, и они все ссыпаются под стол, а потом гуглят самые всратые конкурсы и пытаются попасть ручкой в бутылку, лопнуть шарики между телами, не прикасаясь к ним руками, играют в лимбо, а дальше Рома мутит танцевальный баттл, и вот он неожиданно заходит. Ромка из него, кстати, почти единогласно вылетает первым, и они ржут минут десять, что ни годы тренировок, ни первые места в конкурсах не помогли ему победить, а выигрывает, разумеется, Света. Напоследок они баттлят вдвоём, и баттл перерастает в синхронный флэшмоб под общие аплодисменты, в конце которого Ромка снимает перед Светой воображаемую шляпу, а она делает реверанс.       Они снова рассаживаются за столом. Давно уже не по своим местам, а вперемешку, и Женя оказывается сидящим не между Светой и Русом, как получилось изначально, а между Надей и Арсом, к которому сразу приваливается плечом. Но ненадолго, потому что подскакивает, когда Надя вдруг совершенно нетипично для себя визжит:       — Девочки-и-и-и-и! — и те разом подрываются и смотрят на неё. — Мой арт Энди в сториз репостнул!       Женя вжимается в Арса почти всем собой, чтобы его не снесло звуковой волной визгов девчонок, которые тут же кидаются в их сторону и облепляют Надю со всех сторон. Женя улавливает, что у неё какая-то гора лайков, забит директ, куча подписок, и они, кажется, говорят что-то ещё, но слов не различить, а потом принимаются визжать так громко, что Женя с Арсом в едином порыве встают и отсаживаются.       — Он на тебя подписа-а-а-а-ался-я-я-я!       — Может, покурить выйдем? — предлагает Арс, и абсолютно охуевший Женя кивает.       Им составляют компанию остальные: в зале остаются только девчонки, которые, если посмотреть правде в глаза, вряд ли заметили, что что-то изменилось. Они выходят на улицу, и Рус передразнивает Надю; не злобно, разумеется, а по-дружески.       — Кто такой этот Энди? — спрашивает Арс.       — Продюсер «Кубка медиума», — в один голос отвечают Рус и Тоха и переглядываются.       — А что? Мне Ирка все уши прожужжала, — пожимает плечами Тоха.       — И мне Ирка, — вздыхает Рус.       — Она Динке рассказывала, а ты уши грел?       — Всё может быть.       — Мы его теряем, пацаны!       — Типун тебе на язык, Мих.       — Да поздно уже. Он был нам как брат...       — Сейчас я по-братски тебя отпизжу.       — Я до сих пор иногда слышу его голос, — продолжает Миха мемом, и они ржут.       Они торчат на улице ещё минут десять, а когда возвращаются, девчонки уже успокоились, хоть и сияют до сих пор так, будто выиграли в лотерею гражданство другой страны, где их фанфики не попадают под статью уголовного кодекса. Но по стульям расселись и в свои телефоны обратно уткнулись. Какое-то время все сосредоточенно жуют, а потом Ира спрашивает:       — Слушайте, а какие у нас планы на Новый год? Мы же в прошлом году договаривались вместе отмечать, помните?       — Меня если только после курантов родители отпустят, — отзывается Света и, видимо, передразнивает родителей: — Новый год — семейный праздник, все дела. Опять по-семейному посрёмся под президентскую речь про непростой год.       — О, у нас тоже есть такая традиция! — подхватывает Рус.       — И у нас с Иркой, — кивает Тоха. — Поэтому мы решили обойтись без семейных мероприятий.       — Да, — подтверждает Ира, — и я спрашивала, потому что у меня квартира свободна. Родители уезжают во Владимир к бабушке, а я с ней не общаюсь, меня никто и не звал, у неё есть более подходящие её критериям идеальности внуки.       — Я точно пас, — Глеб поднимает руки, — у меня уже есть планы.       — Да всё нормально, — отмахивается Тоха, — мы насильно никого не заставляем, просто возможность есть, так что почему бы и нет.       — Я смогу к половине первого подойти. Может, чуть позже, а может, и раньше, — решительно говорит Света. — Мне кажется, круто будет вместе отметить!       — Я тоже только если после полуночи, — подаёт голос Женя. Мама бы его и на полночь отпустила, он уверен, но приедут бабушка с дедом, так что надо, наверное, с ними хоть немного за столом посидеть.       — А давайте Новый год по другому часовому поясу замутим? — предлагает Тоха. — Где у нас там плюс час?       — С чего бы плюс? — фыркает Дина. — Или ты думаешь, раз в двенадцать часть не может, то мы в одиннадцать быстренько отметим и разбежимся?       — Ой, да ну тебя, — шмыгает тот, кажется, слегка смущённо.       — Ну запутался и запутался, — миролюбиво вступается за него Ирка. — А минус час где?       — Банально, но в Калининграде, например, — с готовностью отвечает Ромка.       — Класс! Давайте калининградский новый год встречать!       Идею принимают с энтузиазмом. Соглашаются Светлый, Миха и Надя, соглашается Арс, и оставшиеся до Нового года две недели мигом растягиваются резиной, потому что Жене хочется всё это прямо сейчас: и куранты, и шампанское, и вместе возвращаться домой по тихим улицам — после новогодней ночи всегда ощущение, будто город вымирает на пару дней.       А ещё Новый год — время исполнения желаний.       А ещё как встретишь, так и проведёшь.

* * *

      Жене упорно кажется, что он всё испортил. Он не может ответить себе на вопросы, чем, как и когда, но мысль навязчиво бьётся в голове и абсолютно никуда не девается. Он пытается вытолкать её силой, пытается быть рациональным, но не получается. Напоминает себе слова мамы, что нужно учиться говорить на языке другого человека, чтобы тебя поняли, и не может заставить себя не думать: а раз он пытается, то почему Арс не может попытаться тоже?       У того приближается сессия. Они совсем не видятся и почти не общаются, так что у Жени между полугодовыми контрольными в школе и у репетиторов — уйма времени на самокопание. Он почти ненавидит себя за это, но перестать никак не может. И даже с мамой ещё раз поговорить боится: вряд ли она скажет что-то новое, а старое он и так помнит. Он убеждает себя, что не обижается на Арса, ведь у того явно не лучший бэкграунд (о котором они даже толком и не говорили), но не обижаться не получается. И Женя понимает, что ведёт себя как бестолковый ребёнок; Женя вспоминает, что перед расставанием с Дашей постоянно обижался на неё за то, что она обижается на него за отъезд, ведь от него ничего не зависело, так какой смысл, — а сейчас снова ведёт себя так же.       Женя не хочет им с Арсом такого же финала. Женя хочет хэппи-энд. Но он так устал делать всё сам и гадать, точно ли попал. Вспоминает, что мама говорила про шаги навстречу, и думает: ну Арс ведь идёт, просто как умеет. Вот только Арс просто живёт вою жизнь так, как он привык, а Женя пытается предусмотреть всё и за себя, и за него.       Чуть меньше, чем за неделю до Нового года, в последний понедельник декабря, Арс пишет в общий чат в четвёртом часу утра и отправляет, видимо, сообщение без звука, потому что Женя замечает его только наутро, чудом не пропустив среди обычной утренней болтовни.       Арс: Считайте прощальным сообщением, я на неделю исчезаю добивать те зачёты, за которые не получил автоматы. Так что, видимо, до встречи в новогоднюю ночь) Обнял-приподнял!       Женя улыбается, лайкает его сообщение в знак поддержки и переходит в их переписку. Арс был онлайн четыре часа назад — как раз после своего сообщения. Но сейчас нет и половины восьмого, так что он, наверное, спит. Женя желает ему удачи, пишет, что тот всегда знает, где его найти; отправляет стикер с обнимашками, но решает, что это чересчур, и удаляет его.       Арс не отвечает ни к десяти, ни к обеду, ни к вечеру — Женя проверяет, но тот и онлайн больше не появлялся. Пишет ему ещё одно сообщение («Надеюсь, тебя не совсем уж завалило учебниками!)»), покусывает губу, но добавить ничего не решается.       Наутро ответа по-прежнему нет, Арс по-прежнему был в сети вчера, Женя начинает нервничать, и к обеду даже честно пишет об этом в диалог с Арсом, который онлайн так и не появляется.       Когда Женя заходит в их переписку на следующее утро, статус сменился на «был 2 часа назад», но его сообщения не прочитаны, и его накрывает такой волной злости, что он не сдерживается и снова ему пишет, и на этот раз ответ прилетает почти мгновенно.       Женя: Отпишись хоть, что ты живой.       Арс: Я бы не был в этом так уверен       Арс: Сорян. Живой, но конструкт сна бесит, потому что время в трубу вылетает       Женя: Я здесь, если что       Арс: Всё нормально       Женя: Чуть-чуть осталось. Пятница уже послезавтра.       Это сообщение остаётся висеть непрочитанным: Арс выходит из сети.       Жене очень сложно уговорить себя, что он зря параноит, потому что внутренний голос настойчиво нашёптывает: он реалист, а не параноик.

* * *

      Это самые сложные три дня в Жениной жизни: у него слишком много времени на мысли. Их последний учебный день — четверг, но вся эта неделя уже сплошная фикция, потому что контрольные проходят, а учатся они по триместрам, так что никаких итоговых оценок в декабре не будет — только в конце февраля.       Но у Арса — сессия. Он не молчит, но отделывается односложными ответами, по большей части к концу дня. Мама косо на Женю поглядывает, но с вопросами не пристаёт, и он не понимает, благодарен ей за это или не очень.       В обед тридцать первого числа приезжают бабушка и дедушка. Женя едет с мамой на вокзал — и встретить, и развеяться — и искренне удивляется, когда те сходят с поезда с огромным чемоданом.       — Только не говори мне, что они к нам переезжают, — вполголоса просит Женя, наклоняясь к маме, и мама смеётся.       — Они в воскресенье с Васькой на море летят, забыл?       — Блин. Забыл.       — Жень, тебе бы всё-таки тоже передохнуть, — обеспокоенно говорит мама, заглядывая ему в лицо. — Может, в Питер хотя бы съездишь? Возьми Арса...       — У Арса сессия, — эта фраза вылетает из Жениного рта мгновенно, потому что он за эту неделю повторяет её про себя примерно раз в десять минут. Больше ничего сказать, чтобы сгладить свой грубый тон, он не успевает: оказывается в цепких бабушкиных объятиях.       — Ой, ну шевелюру-то отрастил, что за копна, как у деда в молодости! — причитает она, лохматя ему волосы. — Хорошо, что ты в нашу породу пошёл, а не в отца, тот в двадцать уже лысеть начал, сейчас наверняка озеро в лесу, а не затылок. Как есть непутёвый, во всём.       — Зоя, кончай, — властно прерывает её дедушка. Он как раз выпускает маму, и они с бабушкой меняются: теперь в его медвежьих объятиях оказывается Женя. — Хоть высокий был, и на том спасибо. Нашла бы такого, как мы с тобой, так мы бы выродились в гномов через пару поколений.       — Вспомни Дениса, это мой главный критерий сквозь года, — ехидничает мама и показывает деду язык. Дед только похохатывает в усы.       Бабушка с дедом у него и правда невысокие: бабушку он перерос ещё лет в одиннадцать, деда — ближе к пятнадцати. Он, впрочем, каким-то чудом перерос и отца, о чём не забывает сейчас сообщить, и дедушка гордо кивает:       — Молодец, Женёк, — будто у Жени был выбор, расти дальше или нет. — Пусть знает своё место.       Отца они не переваривают органически, как рассказывала когда-то мама — в годы их брака в том числе. Хотя Денис им, как Женя подозревает, тоже не очень-то нравится, но мама явно дала им понять, что их участие в её отношениях не требуется, так что тут они всё больше помалкивают. Дед только может что-то ляпнуть после рюмочки за обедом, но мама непреклонна. Женя кудри свои любит, конечно, но он скорее бы предпочёл характер по материнской линии унаследовать, потому что сейчас всё больше напоминает себе флегматичного отца. Фу.       Они доходят до машины, и Женя не без труда запихивает чемодан, будто набитый булыжниками, в багажник. Зная бабушку, он не удивится, если у неё там и утюг, и фен. Мама смотрит на него, стоя у водительской двери, и шевелит губами, будто молитву читает. Женя почти уверен, что она просит сил на эту поездку у богов всех конфессий и мифологий, поэтому пытается вложить во взгляд всю свою поддержку, и мама ему улыбается, кивая на пассажирскую дверь.       — Прямо чувствую, как напьюсь сегодня ночью, — негромко говорит она, когда Женя собирается уже открыть свою дверь, и он притормаживает.       — Чтобы потом два дня слушать, как им было стыдно видеть тебя пьяной?       — Вечером воскресенья напьюсь, — исправляется она.       — И я с тобой.       — Ну ты уж совсем-то не наглей, Жень.       — Да ты выпьешь максимум бокал вина, разве им напьёшься?       — Куда мне до тебя! — притворно ахает она и сокрушённо качает головой.       — Ага, — лениво отвечает он, глядя на неё. — Я и сегодня могу.       — Вот и пусть Арсений тебя тогда к себе тащит, — вполголоса выговаривает мама. — Наверняка под утро придёшь, а я почти уверена, что бабушка с семи утра на кухне будет оладьи печь.       Женя ёжится под её предупреждающим взглядом, и они наконец садятся в машину.       Когда заканчиваются эти поистине бесконечные полчаса пути, Женя думает, что, в общем-то, за эту неделю он не так-то уж и устал, потому что появилось, с чем сравнить. На улицу он выползает побитой собакой, да и мама сильно вдохновлённой не выглядит, вон, морщинка между бровей вообще не разглаживается.       — Ну до чего же вы далеко забрались, Маргарита, — качает головой бабушка, тоже выбираясь из машины и скептически оглядываясь вокруг.       — От вокзала до нашего дома ехать ровно столько же, сколько от Московского до вас, мам. Полчаса.       — Ну, знаешь. Полчаса по Петербургу и полчаса по этой вашей Москве...       — Нам здесь нравится. Василиса так вообще в восторге.       — Василисе четыре, она будет в восторге от всего, если родители рядом.       — А мы и есть рядом, — резко обрывает мама, и бабушка смотрит на неё удивлённо. — Ма, я всё понимаю, но ты уж потерпи чуть-чуть, будь добра. Вы улетаете послезавтра утром, вернётесь — и сидите в Питере, сколько влезет. Мы сами будем в гости приезжать.       — Ритуль, ну чего ты так-то сразу... — добродушно бухтит дедушка, но мама только глаза закатывает.       — Не сразу, а проявила чудеса терпения и подождала полчаса. Мы договаривались, пап. Меня не надо опекать и контролировать. У меня своя семья, я несу за неё ответственность. Если мне понадобится помощь, я скажу.       Бабушка поджимает губы, но будто нехотя кивает.       — Ты права.       — Да, я права, — спокойно соглашается мама, и бабушка прищуривается, но, к Жениному огромному удивлению, молчит.       — Вау, — одними губами произносит Женя, поворачиваясь к маме, и она устало прикрывает глаза. — Спасибо, что ты не такая, — благодарит негромко, подходя ближе.       — Убей меня сразу, если я в её возрасте такой стану, — говорит мама, встряхивает головой и открывает багажник с кнопки. — Доставай чемодан, пошли. Надеюсь, сейчас они засядут в гостиной за марафон советских фильмов, и мы до полуночи их не услышим.       Мамины надежды не оправдываются. Марафон советских фильмов проходит на кухне, где она собиралась помазать майонезом пару приготовленных салатов, а бабушка всплеснула руками и взялась печь торт, потому что какой же это новый год без торта.       — Любой, — подсказывает ей Женя, — мы никогда до него не доходим. Хорошо если к вечеру первого числа.       — Вот вечером первого числа мне спасибо и скажете, — припечатывает бабушка и берётся за готовку.       Мама в итоге с кухни сбегает, Женя закрывается в своей комнате, и только Васька с топотом носится между кухней и мамой. Наверняка таскает тесто, крем или глазурь, думает Женя, но предположение проверять не берётся, а то бабушка и ему задание найдёт. А Женя не хочет: он за эти полтора часа отвлёкся от своих переживаний, а сейчас они снова возвращаются, и ему ни до чего, потому что на Женин вопрос, во сколько Арс придёт к Ире, тот так и не ответил.       Женя отчаялся понять, что происходит, но точно знает, что ночь сегодня будет непростая.       Чат живёт вовсю. Девчонки делят между собой салаты, парни считают алкоголь и распределяют, кто и что покупает. Жене — как вступившему уже в ряды совершеннолетних — тоже достаётся задание: на нём ром и кола. Так что он собирается, попутно читает ответ от Арса, который изволил-таки ответить, что будет после часа (Женя читает его сообщение так, чтобы оно не отметилось прочитанным, потому что принципиально не хочет отвечать ему сразу), и выходит в магазин. Отстаивает какую-то дикую очередь, а потом заносит пакет домой к Ире, чтобы не тащить ночью.       — Жень, ты если хочешь, иди сразу туда, — предлагает мама, когда он возвращается. — У вас там явно будет веселее, чем здесь.       — Не, — мотает головой он. — Мы договорились по калининградскому времени встречать, так что там всё равно всё позже начнётся.       — Прикольно придумали, — улыбается она, подмигивает ему и исчезает в опустевшей наконец кухне: бабушка со своим марафоном переехала-таки в гостиную, откуда даже через закрытую дверь слышно, что царь ненастоящий.       Не говорить же маме, что он уже вообще никуда идти не хочет. Да, он ведёт себя истерично и прекрасно это понимает, но с каждой минутой его потряхивает всё сильнее: он боится, что сегодня ночью всё закончится. Почему-то у него есть абсолютно идиотское предчувствие, что они сегодня расстанутся, и в горле щиплет. Может, он и слишком драматичен, а Арс правда просто занят; Женя уговаривает себя, что так и есть, в конце концов, эта первая Арсова сессия за время их отношений, но он видит, как изменился тон сообщений. И скорость ответов, и это уязвляет, потому что Женя по-прежнему отвечает ему почти сразу. Особенно сейчас — надеется успеть, пока Арс в сети, и почти никогда не успевает, тот будто в соревнованиях участвует по скорости выхода из мессенджера. Жене каждый раз приходится придумывать себе занятие и себя одёргивать, что это у него свободного времени до пизды и вообще каникулы. В отличие от Арса.       Они садятся за стол в половине одиннадцатого. Ваську уложили спать, хоть бабушка и сопротивлялась, мол, раз в году можно и посидеть вместе со всеми, но мама с Денисом были непреклонны. Раскладывают по тарелкам салаты, Женя сразу целится в мамину селёдку под шубой, которую обожает, и бутерброд с красной рыбой. И как-то неожиданно у них всё так легко, что Женя всерьёз подумывает остаться дома, потому что даже мама с бабушкой мило предаются воспоминаниям и до сих пор ни разу друг на друга не огрызнулись.       Но они всё-таки уже договорились, а чат уже полон поздравительных кружков с весёлыми ребятами, так что минут через двадцать Женя поднимает на прощание очередной тост и встаёт из-за стола.       На улицах полно народу. На футбольном поле в соседнем дворе запускают фейерверки, и Женя решает обойти их стороной: во-первых, не любит, а во-вторых, хорошо знает о возможных травмах — в прошлом году парень из параллельного класса получил нехеровый ожог и сломал два пальца, когда у него в руке взорвался фейерверк. В школе тогда провели большое собрание, общее с родителями, где приводили статистику травм в новогодние каникулы, и Женя решил, что он в этом участвовать не будет никогда в жизни. Хоть Лысый с Тохой и предлагали накупить фейерверков, но основная часть компании проголосовала против, а Ирка Тохе вообще устроила скандал, так что от идеи отказались. Решили ограничиться бенгальскими огнями.       На подходе к Иркиному дому его нагоняет Дина, обнимает, поздравляет, и в квартиру они входят вместе. Кроме Иры с Тохой, там уже собрались Светка, Миха и Рус, а буквально минутой позже заваливается и недовольная Надя с пакетом.       — Я вас звала, звала, даже в чат писала, но нет, вы посмотрите на них: идут, воркуют, вообще ничего вокруг не замечают, — возмущается она, но улыбается. — Я даже пробежалась чуть-чуть, а бегунья из меня сильно посредственная!       — Надюнь, ну шумно на улице, — округляет глаза Дина. — Женя-то меня заметил, только когда я его за локоть ухватила.       Это правда, хоть Женя и прекрасно слышал, как кто-то окликает его по имени. Не думал только, что его, ну мало ли Жень в тусящих на улице компаниях.       — Не бухтим, раздеваемся, проходим, — командует Ира, снова появляясь в прихожей. — Я на стол уже накрыла, а вы всё тут торчите.       — Пока на столе нет моего крабового салата, он не считается накрытым, — заявляет Надя и, обойдя всех, идёт в сторону кухни.       К часу ночи в квартире не хватает Арса и Светлова, но переносить тусу ещё на один часовой пояс никто не хочет, так что начинают без них. Врубают на ютюбе бой курантов, девчонки жгут бумажки с желаниями, и под последний удар все звонко чокаются и друг друга поздравляют — под аккомпанемент настойчивого звонка в дверь. Арсова, как надеется Женя, но нет — там запыхавшийся Лёха.       Женя: Ты где?       Арс был в сети три часа назад, но Женя ему всё равно пишет, готовый снова ждать ответа до второго пришествия, но тот неожиданно появляется онлайн и отвечает.       Арс: Скоро буду       Арс: Минут через сорок       «Через сорок минут — это нескоро», — хочет ответить Женя, но отправляет только стикер с большим пальцем. Не хочет портить настроение ни себе, ни Арсу.       Ещё сильнее портить.       Через сорок минут Арс не приходит. Но приходит почти через час — таким пьяным, каким Женя его никогда в жизни не видел. Ну то есть он стоит на ногах и складно говорит, но взгляд у него настолько мутный и не фокусирующийся, что Женя в принципе удивлён, как тот держится в пространстве, не упираясь в стены. А он очень устойчиво держится.       — У матери был? — уточняет Женя, улучив момент, когда они остаются наедине. В квартире, забитой людьми, это довольно удивительно, так что он планирует использовать каждую секунду этого времени на полную катушку.       — Нет. Один, — негромко отвечает Арс.       — А чего сразу сюда не пришёл? — осторожно спрашивает он. Арс выглядит таким заёбанным, что всю Женину злость как ветром сдувает. — Тут весело. А говорят же, как встретишь, так и проведёшь, вся хуйня.       — Каким же говном будет тогда у меня этот год, — криво ухмыляется Арс, глядя перед собой. На Женю не смотрит — это тоже цепляет.       — Что случилось?       Тот лишь мотает головой.       — Не хочу.       — Может, я могу чем-то по...       — Я же сказал, я не хочу об этом говорить, Жень, — перебивает Арс с неожиданной злостью в голосе, и Женя вытягивается струной, чувствуя, как волна раздражения всё же поднимается внутри.       — Извини, что решил, что могу чем-то помочь, — едко отвечает он.       — Извиняю, — так же едко отзывается Арс и, обойдя его, выходит из кухни.       Женя зол настолько, что у него подрагивают пальцы, и пытается успокоиться, глубоко дыша. Даже возвращаться в комнату не хочется. У него почти получается себя уговорить, когда он слышит сзади шаги и с готовностью оборачивается в надежде, что это Арс, но нет: в дверном проёме стоит Надя.       — По твоему лицу вижу, что Арс отсюда вылетел, — говорит она с лёгкой улыбкой, и Женя неопределённо пожимает плечами. — Не злись на него. Он вечно бесится, когда у него что-то не получается, а он неделю зачётную завалил и теперь наверняка считает, что не заслуживает отдыха, а должен сидеть круглосуточно за ноутом.       — Арс? — недоверчиво переспрашивает он. — Зачёты завалил?       — Первый раз за три семестра завалил хоть что-то, — кивает она. — Не принимай на свой счёт. Он отойдёт и обязательно извинится, всегда извиняется, когда вспылил. Ну, если только ты его чем-то ещё не выбесил. — Женя смотрит на неё скептически, и она смеётся. — Просто хотела обстановку разрядить. Ты выглядишь очень напряжённым.       — У меня есть повод.       — Не настолько существенный, — успокаивающим тоном напоминает она и скрывается за дверью туалета.       И вроде бы Женю должно отпустить, но не отпускает, потому что он-то не знал про заваленные зачёты. Глупо, наверное, было думать, что Арс доверит ему себя целиком, они не так-то давно знакомы, в конце концов. Не так давно, но глубоко, ухмыляется мысленно он и возвращается в комнату.       Там шумно, дым коромыслом — в переносном смысле, разумеется, курить в квартире Ира запретила — и стол уже сдвинут к стене, так что в середине появился импровизированный танцпол. Зажигает на нём, к Жениному удивлению, совсем даже не Ромка: тот сидит в кресле, лениво откинувшись головой на спинку, и покачивает ногой в такт музыке. Танцуют девчонки, а с ними — Рус и Арс. Последний, правда, едва его заметив, тут же будто виновато отходит в сторону, садится на стул и суёт в рот дольку огурца. Женю это неожиданно смешит, так что он достаёт телефон и открывает их переписку. Пишет, что если Арс захочет поговорить, то Женя готов, отправляет сообщение и тут же поднимает взгляд: Арс достаёт телефон из кармана сразу, смотрит в экран и поднимает на Женю нечитаемый взгляд.       Не то чтобы Женя ждал, что тот мигом подорвётся с места и кинется в подъезд, ну или куда там, но как будто ждал, потому что отсутствие реакции снова задевает что-то внутри. Очень кстати музыка сменяется на какой-то медляк, и Света тянет его танцевать, а Арса Надя выдёргивает с места так быстро, будто не хотела, чтобы Дина сделала это первой — та, к слову, выглядит растерянной. Так что они танцуют, делают кучу фоток — с бенгальскими огнями, ёлкой и гирляндами; фото для родителей — без алкоголя и с очень серьёзными лицами, на фоне украшенного мишурой ковра, про который Ира рассказывала, что отчим его снимать запретил категорически, потому что он дорогущий, старше его и привезён его отцом из какой-то командировки. Фоткаются далеко не с первого раза, потому что кто-то постоянно начинает ржать, и после этой фотки так выматываются, что расходятся по разным концам квартиры — есть, пить, в туалет и на балкон курить.       Женя не то чтобы сильно хочет курить, да и на балконе не протолкнуться, но чуть в себя прийти хочется, поэтому он берёт куртку, выходит в подъезд и поднимается на пару этажей, чтобы не доносилась так громко музыка. Лампочка на этом пролёте разбита. Он открывает створку окна, чтобы впустить свежего воздуха и разбавить спёртый подъездный запах, и вдыхает полной грудью.       Музыка становится громче, через пару секунд стихает, будто кто-то открыл и закрыл дверь, а следом раздаются шаги.       — Жень? — слышит он Арсов голос и приваливается лбом к стеклу.       — Я наверху, — отвечает он. Окно от его дыхания запотевает, и он задумчиво рисует вопросительный знак, но тут же стирает ладонью.       Арс поднимается, но ничего не говорит. Смотрит на него, молча закуривает и выпускает дым к потолку.       — Мне Надя сказала, ты зачётную неделю завалил.       — Да, — пожимает плечами Арс. — И меня не допустили к экзаменационной сессии. Мне нужно будет на следующей неделе успеть сдать все зачёты, чтобы экзамены на февраль не ушли.       — А почему ты не сказал? Я же за тебя тоже переживаю, Арс.       — Я к этому не привык.       — Но я же тебе писал. Ты мог бы хотя бы отвечать.       — Я к такому не привык, — повторяет Арс. — Ты этого не понимаешь, потому что у тебя всё иначе, но...       — Но я не могу гадать, что у тебя на уме, правда же? — спрашивает Женя, сразу подталкивая его к ответу. — Я не читаю мысли.       — Как и я, — отвечает тот весомо, будто вкладывая в каждое слово какой-то ещё, ему одному ведомый смысл. Он делает ещё одну затяжку, берёт с подоконника алюминиевую банку, давит об неё недокуренную сигарету и кидает бычок внутрь. — Найди между нами пять отличий, Жень. Давай я помогу? Ты вырос в семье, где тебя поддерживают. Тебе не нужно думать о деньгах. Ты...       — Давай сократим, может быть, до одного? Главного? — предлагает Женя и сам слышит, как дрожит его голос. — Того, где я тебя...       «Того, где я тебя люблю, а ты меня нет», — он хотел сказать так, но что-то во взгляде Арса мешает закончить, и он спотыкается на фразе. Наверное, хорошо, что спотыкается. Вряд ли он сможет себе её простить, когда отойдёт. Арс не выглядит озлобленным, не смотрит с ненавистью — он похож на человека, который очень устал. У него слегка поплывший взгляд и синяки под глазами.       — Того, где ты меня?.. — с вызовом повторяет он, но Женя качает головой.       — Нет. Я не хочу играть в эту игру. — Он не хочет чувствовать себя виноватым. Он очень хочет поговорить, но не сейчас и не здесь. — Мы можем завтра встретиться? Или послезавтра, я не знаю?       — Ничего не изменится к этому времени.       — Ну и отлично, — с напускным весельем отвечает Женя, — значит, отложим. Раз ничего не изменится.       — Почему ты это делаешь? — негромко спрашивает Арс после паузы.       Жене стоит немалых трудов подавить в себе обиду, которая требует язвительно спросить: «Делаю что?» — вместо этого он пожимает плечами и просто говорит:       — Хочу.       — Давай хотя бы через пару дней, — просит Арс, по-прежнему не повышая голоса, и впервые за всё время Женя ловит себя на осознании, что между ними вообще-то совсем небольшая разница в возрасте. Он всегда воспринимал Арса взрослее и серьёзнее, но ему ведь нет и двадцати.       Женя видит его растерянность. Видит, что это всё даётся Арсу очень нелегко, но он пытается. Не прячется привычно за маской бесстрашия и опыта, а приоткрывается. Пытается всё-таки говорить на Женином языке, и это трогает настолько, что Женя сейчас готов согласиться на всё, что тот предложит.       — Сколько хочешь, — отвечает он, и Арс еле заметно кивает в ответ. Наверное, это что-то вроде «спасибо».       — Хорошо, что мы не персонажи фильма, — говорит он вполголоса. — Тебя бы обязательно упрекнули в излишней идеальности.       — Арс, только давай, пожалуйста, мы не будем ждать, когда ты сдашь все зачёты, хорошо? Не хочу вечно откладывать.       — Беру назад свои слова про твою идеальность, — делано бодро отвечает тот, но под Жениным взглядом даёт заднюю. — Я обещаю.       Жене этого достаточно.       Они возвращаются в квартиру, где вечеринка становится будто только шумнее, и Женя ловит себя на том, что хочет домой. На часах половина пятого утра, он с трудом давит зевок, но решает дать себе ещё один шанс и врывается к танцующим. Неожиданно для себя самого кружит в танце смеющуюся Дину, перекидывается шутками со Светой и вообще со стороны, скорее всего, выглядит самым безбашенным человеком в мире, но этой батарейки хватает минут на двадцать. Не только у него: музыка становится чуть тише, а людей на кухне — больше. Это же на любой вечеринке так происходит, когда под утро все устают и заваливаются спать, и только на кухне несколько часов разговариваются разговоры. Поэтому Женя немного помогает девчонкам убрать со стола, благодарит сонно моргающую Иру за классную идею и уходит домой в компании Руса и Светы.       Арса не ждёт, потому что не хочет, чтобы тот подумал, будто Женя от него требует чего-то сию секунду.       Они провожают Свету и расходятся с Русом в разные стороны. Во дворах, пускай уже и вяло, но ещё тусят какие-то компании, под ногами на снегу — конфетти и ошмётки ракетниц. Женя идёт, сунув руки в карманы и спрятавшись в шарф по самый нос, и чувствует себя самым уставшим человеком в мире. Но, неожиданно для себя самого, он не загоняется и не перебирает в голове всё произошедшее. Он, если можно так сказать, вообще ни о чём не думает, просто где-то на периферии висит образ Арса.       Несколько дней он вполне подождёт. Жене тоже очень нужно это время, как бы он ни хотел решить всё разом, но переварить всё равно нужно.       Дома все спят. Дверь гостиной, где ночуют бабушка с дедушкой, приоткрыта, поэтому он старается быть максимально тихим. Чистит быстренько зубы, моет руки, а душ решает принять утром, потому что шум воды уж точно бабушку разбудит, и она начнёт задавать вопросы, отвечать на которые Женя вообще не намерен. Поэтому он на носочках крадётся из ванной в свою комнату и впервые за полгода, что они тут живут, запирает дверь на замок.       Вот теперь в голове ворох мыслей. У него слипаются глаза, но сон не идёт, так что он думает, думает и думает. Когда и почему всё сломалось? Это какая-то новая ступень? В его, Жени, становлении или в их отношениях с Арсом? А куда эта ступень? Когда они стояли в подъезде, Женя был абсолютно уверен, что это шаг вперёд, к откровенности, но что, если Арс решит, что этот шаг ему не нужен? Слишком много усилий, слишком далеко от зоны комфорта. Сегодня он был пьян, хоть на самой вечеринке, кажется, больше не пил, и к моменту разговора немного продышался, но раскрылся же наверняка из-за алкоголя. Будет ли он готов к этому, когда протрезвеет?       Женя не знает, сколько времени так проходит. Он лежит, глядя в потолок, кажется, целую вечность. Спустя время слышит, как просыпается Васька. Она пытается прорваться к нему в комнату, негодует на запертую дверь, но кто-то на неё шикает — бабушка или мама, не разобрать — и уводит.       Он накрывается одеялом с головой и пытается уговорить себя уснуть.