Вэлкам ту Ebenya

                  — ЯНВАРЬ, 2022 ГОД —       Дома хаос творится настолько совершенный, будто сбежал из палаты мер и весов. Женя в их квартире в жизни такого не видел: носится туда-сюда, как ужаленный, даже Денис, который в той же самой палате обычно эталон спокойствия. Сейчас же у них скорее что-то вроде палаты номер шесть: все одновременно орут, собирают вещи и ищут потерянное, а потерялось как будто абсолютно всё. Васька ревёт и требует прямо сейчас найти ей пропавшего пингвина Бублика, бабушка ругается, что из чемодана исчезли дедовы летние брюки, а сам дед кричит, что вполне себе обойдётся и шортами:       — Зоя, мы в Египет летим, я вообще планирую целыми днями лежать в плавках у бассейна!       — Ты с внучкой летишь, стыдоба! Ей есть нужно хоть иногда, она, в отличие от тебя, одно пиво пить не может!       — Когда это я обходился одним? — грохочет в ответ дед, и Женя не сдерживает смешка под бабушкиным прожигающим насквозь взглядом.       — Сестре бы лучше пошёл помог, — с упрёком командует она, и он послушно испаряется.       Мама собирает для Васьки, как она его назвала, аварийный чемоданчик: лететь им больше четырёх часов, и вероятность того, что Васька всё это время будет молча смотреть мультики, ничтожна. Поэтому там игрушки, раскраски, вкусняшки и милые наушники с ушками.       — Может, их она не стянет с головы так быстро, — вздыхает мама, но сама в это, похоже, не очень верит.       Накануне неожиданно резко потеплело, а ночью природа вспомнила, что на дворе январь, так что опять сильно подморозило. В машине Дениса — а они поедут на двух машинах, потому что едут провожать все вместе, — замёрз замок, и он уже в третий раз приносит домой пустой чайник: поливал дверь кипятком.       — Открыл наконец, — сообщает он просто в пространство, относя чайник на кухню. — Чемоданы забрал! — выкрикивает, пробегая обратно, и снова скрывается на лестничной площадке.       Женя по заветам бабушки честно ищет Бублика и находит в шкафу прихожей. Там ему, конечно, не место: видимо, Васька опять играла в прятки и его там забыла. Она, кстати, радостно визжит, когда Женя ей его показывает, и мешает маме её одевать, и та смотрит на него с укором.       — Ты собрался, я смотрю? — прищуривается она. — Одень Василису, я с утра ещё даже расчёску в руки не взяла, а нам выехать надо через двадцать минут.       — Рита, ты нас на рейс точно зарегистрировала? — заглядывает в комнату бабушка.       Мама прикрывает глаза и делает медленный вдох.       — Да, зарегистрировала, — отвечает спокойно. — Посадочные талоны распечатала и отдала вчера тебе вместе с Василисиными документами. Ты убрала их в розовую папку и положила во внутренний карман своей сумки.       Бабушка кивает и уходит, а через минуту кричит из прихожей:       — Всё на месте!       — Удивительно, — шепчет мама, закатывая глаза.       Васька чудеса сопереживания проявлять не спешит и помогать Жене себя одевать не испытывает, судя по всему, ни малейшего желания. Он не без труда одевает её в свитер, впихивает в комбез и отправляет в прихожую, из которой как раз выходят на лестничную площадку бабушка с дедушкой, и дома мигом воцаряется тишина. Через минуту из ванной выходит мама, на ходу завязывая хвост.       — Оделись? Молодцы. Васюнь, теперь давай ботиночки, только пошустрее, а то самолёт улетит без вас, хорошо?       — Без Васюни не улетит, — сообщает она, с важным видом усаживаясь на банкетку, по-прежнему в обнимку с пингвином, и Женя с мамой смеются.       Когда они выходят на улицу, вещи уже в багажнике, обе машины прогреты, а бабушка с дедом сидят в маминой.       — С Денисом доедешь, ладно? — спрашивает мама у Жени и наклоняется поднять Ваську, но та неожиданно вцепляется обеими руками в его ногу.       — Я с Женей поеду!       — Васюш, Женя с папой поедет, в аэропорту встретитесь.       — Не хочу в аэропорту! — та даже ножкой топает, и Женю это трогает настолько, что глаза неожиданно печёт.       — Тут же недалеко ехать, — пытается убедить он, присев на корточки, — ты даже соскучиться не успеешь.       — Успею, — жалобно отвечает она, и Женя треплет её по помпону на шапке.       Он и близко не подозревал, когда она только родилась, как сильно её полюбит.       — Мам, пап, пересядьте к Денису, — слышит он усталый мамин голос, на который тут же отзывается возмущённый бабушкин:       — Ну что значит пересядьте? Мы пристегнулись уже.       — А ты мне предлагаешь кресло детское переставить сейчас? Давай, конечно, у нас как раз уйма лишнего времени.       — Вы её разбаловали, — продолжает спорить бабушка, но Женя слышит звук отстёгиваемого ремня.       — Да кто бы говорил, — хмыкает мама, — это не я ей завтраки с пятью переменами готовлю.       Бабушка с дедом пересаживаются, мама виновато пожимает плечами в сторону Дениса, но тот в ответ только показывает ей пальцами полсердечка.       — Вы отвратительно милые, — говорит Женя, перегибаясь вперёд с заднего сиденья, на которое сел, чтобы быть поближе к Ваське.       — Лучший комплимент в моей жизни, — она улыбается ему в зеркало заднего вида и выруливает на дорогу.       Прощание, разумеется, не обходится без Васькиных слёз, но дедушка присылает потом видео из самолёта, где она вовсю болтает ногами в кресле и с любопытством оглядывается по сторонам. Летать она обожает. Женя этому неизменно каждый их совместный отдых удивляется, потому что ему-то этого как раз очень не хватает. Нет, летать он не боится, но и восторга Васькиного совсем не разделяет.       По дороге домой он проверяет телегу, потому что Арс просил дать ему пару дней, а сегодня как раз второе число, но сам ему не пишет. Потому что это Арс просил пару дней, а Женя ему на свою голову времени дал сколько угодно. Но сейчас он хотя бы не зол и не потерян. Сейчас он думает, что вполне себе может и подождать. Поэтому он спокойно вливается в болтовню в чате, где ребята пытаются забить активностями буквально каждый день каникул, и только вздыхает. Идея съездить в горнолыжный комплекс ему нравится, на каток — не очень, потому что коньки — вообще не его аксессуар; предложение Дины сгонять в спа с открытым бассейном он встречает с сомнением, как и большинство остальных; ещё они, разумеется, хотят в кино, поиграть в настолки (Женя надеется, что это Глебово предложение никто не заметит, потому что он ненавидит настолки) и сгонять в парк покататься на ватрушках («Лёшенька, мы к тебе обязательно будем приезжать, когда ты заработаешь компрессионный перелом позвоночника!» — обещает Света, и Женя сходу лайкает её сообщение, потому что ватрушки он ненавидит чуть меньше фейерверков, но всё же ощутимо больше настолок). В Жениных планах на каникулы были разговор с Арсом и плойка до утра, но что-то ему подсказывает, что его предложение не оценит вообще никто, так что он решает не дожидаться осуждений и, едва войдя домой, врубает приставку. Он рубится в неё весь день — сто лет так не проваливался — и даже не прикасается всё это время к телефону. В комнату пару раз заглядывает мама: зовёт сначала на салаты, потом на торт, а когда Женя во второй раз отказывается, уточняет, всё ли в порядке.       — Почему ты спрашиваешь? — настораживается он, отвлекаясь от экрана.       — Ты дома, — поднимает брови она, — а должен быть... я не знаю где, но явно не один.       — Арс сессию завалил, — осторожно пожимает плечами Женя, — и хочет успеть пересдать сейчас, чтобы его к экзаменам допустили.       Мама смотрит на него очень внимательно, и он знает, что у неё в голове. «Разве вы не должны каждую секунду проводить вместе? Вы же подростки!» Наверное, должны. Во всяком случае, Женя бы хотел: в конце концов, на прошлых каникулах Арс торчал рядом с ним на каждом созвоне с репетитором. И Женя думает: этот его панический страх показаться навязчивым, наверное, не совсем здоровая хуйня? Но ему плевать. Он откладывает очередную мысль на полку с табличкой «Подумать потом» в голове, потому что знает: вечно убегать у него в любом случае не получится, но и рубить сплеча он не станет.       Мама давно ушла, за окном темно, а в квартире — тихо. В чате так ни к чему и не пришли, решили договориться завтра по ходу. Арс предсказуемо молчит, но это уже не так пугает, как неделю назад, будто у Жени после Нового года восстановились какие-то скрытые резервы.       На следующий день он читает чат и думает, что надо бы всё-таки из дома выйти, потому что мамины взгляды становятся всё более подозрительными. Они с ребятами хотят сначала поехать в центр, но в итоге так долго препираются, что ехать уже никому никуда не хочется, так что решают сгонять в торговый центр на районе, где пару месяцев назад открыли клуб виртуальной реальности. Вот эта идея очень нравится и Жене, и остальным, так что они договариваются встретиться через час.       Всю переписку они чуть ли не через одно сообщение тегают Арса, чем бесят уже даже Женю, но не выдерживает в итоге не он.       Глеб: Отъебитесь вы от человека нахер, а       Глеб: Сессия сложная, он бы написал уже, если бы мог пойти       Глеб: А вы тегаете ещё, бесите только. Вы бы если меня так тегали, когда я долго молчу, я бы из чата выпилился       Его сообщения остаются висеть в тишине. Никто не отвечает, но Надя ставит на два первых сообщения лайки, и Женя, поколебавшись, лайкает их тоже.       В виар-клубе ему нравится. Он в принципе никак не может понять, почему до сих пор ни разу там не побывал, учитывая его с плойкой большую и взаимную, но он в восторге. Их разбивают на команды и отправляют по разным залам. Женя оказывается в команде со Светой, Ромкой и Русом.       — Я лучше потренируюсь с ребятами по зомбакам стрелять, — отвечает Света на предложение девчонок пойти с ними. — Очень надеюсь, это умение мне пригодится в жизни больше, чем скакать по высоткам.       — Хоть бы нет, — передёргивает плечами Дина.       — Выбор правильный, — кивает Женя. — Ты у нас умная, из всех нас зомби, если что, наверняка предпочтут тебя, — и она смеётся.       — Вроде и не должно быть приятно, но почему-то приятно, — довольно улыбается она, и они расходятся по разным залам.       Женя, конечно, прекрасно знает, что Света, как все девчонки, умеет визжать, но до этого дня весь её диапазон не представлял. Может, потому что раньше слышал её визги по большей части на улице, а тут они в замкнутом пространстве, но проходит минут пять, а Женя уже не может различить, она визжит опять или у него просто звенит в ушах.       — Светон, мы тебе, может, микрофон отключим? — предлагает Рус, дёрнувшись в очередной раз и убивая зомби за её плечом. — Я боюсь, сейчас даже к лору нормально не записаться на проверку слуха.       — Я от неожиданности, — кажется, смущённо отвечает она. — Всё равно лучше зомби, чем высота. Я бы в том зале весь час тупо на полу пролежала.       Она опять истошно визжит, и Женя даже глаза прикрывает, из-за чего проёбывает очередного зомби и оказывается укушенным.       — Распаковывай аптечку, Светик, — просит Ромка. — Придётся на Женю вакцину тратить.       — Какую аптечку?       — Которую мы тебя просили забрать в трейлере, — напоминает Рус, — пока ты игралась и перезаряжала пистолет.       — Ой, — неожиданно тихо выдаёт она, и Женя ржёт.       — Бросайте меня и бегите! Спасайтесь! Я буду защищать вас до последней пули!       И он бы рад, конечно, именно так и сделать, но зомби в игре неуправляемые, поэтому, когда картинка в его очках становится красной и начинает рябить, все оказываются обречены. Женя пытается идти в другую сторону, орёт ребятам, чтобы спасались, но его микрофон отключён, через наушники не пробиться, и попытку нападения только чудом замечает Рус и Женю убивает.       — Уф, — вслух выдыхает он, стягивая очки, и отходит к краю зала.       Со стороны это выглядит забавно: три человека в пустой комнате переругиваются, визжат и крутятся из стороны в сторону, наставляя в разные стороны контроллеры, и Женя наблюдает за ними с удовольствием до конца сеанса. И видео записывает, само собой. Он как раз давно ничего в инсту не выкладывал.       Света выглядит абсолютно довольной, чего, кстати, не сказать ни об Ире, ни о Дине, которые уже ждут их в холле. Ира бледная и держит в руке стакан воды.       — Укачало? — сочувственно спрашивает Ромка, и она кивает.       — Жесть, если честно. Вообще не ожидала. Но хорошо, что не пошла с вами, потому что меня бы точно сожрал первый же зомбак, пока я бы пыталась понять, где я и что происходит.       Переговариваясь, они поднимаются в ресторанный дворик, решают, что нужно будет обсудить со всеми, что сейчас идёт в кинотеатрах, и обязательно выбраться на какой-нибудь ночной сеанс.       — Чур, мы с Иркой на последний ряд, — тут же вскидывает руку Тоха, другой рукой приобнимая её за плечо.       — Я на другой фильм тогда пойду, — закатывает глаза Лысый, и они смеются.       Во вторник девчонки собираются на каток, и Женя решает остаться дома. Хотя, наверное, стоило бы проветриться, потому что иначе он сойдёт с ума от беспокойства: Арс молчит в чате и не появлялся в сети с воскресенья. Женя ему даже позвонить попытался, но номер оказался недоступен, и он уже успел подумать, что тот его забанил, но быстро отбросил эту мысль: у них с Арсом всё не так, он бы никогда не стал. Поэтому он пишет ему в телегу, что беспокоится, что готов помочь или отвлечь, если нужно, а подумав, добавляет ещё, что может и пельмени сварить, чтобы Арс не отвлекался от учёбы. Но чуда не происходит, и онлайн он не появляется, а Женя остаток дня грызёт пальцы. Как бы старательно Арс ни учился раньше, он всегда находил возможность зайти в телегу, чтобы написать хотя бы, что занят. Сейчас он выпадает уже второй раз, и Женя волнуется. Потому что единственное, понимает вдруг он, что может выбить его из колеи, — это не учёба, а мать. Но даже если так, Арс раньше приходил к нему, а сейчас молчит. Что могло случиться?       Если завтра он не появится в сети, Женя пойдёт к нему сам и будет сидеть под дверью в ожидании возвращения столько, сколько будет нужно.       Ночь Женя почти не спит: ворочается в постели, то проваливаясь в дрёму, то просыпаясь, без конца проверяя, не появился ли Арс онлайн. Естественно, стоит наступить ночи, и в голову лезут самые жуткие картины: драка с отчимом, и Арс в больнице или в участке; какая-нибудь авария с такси, в котором Арс мог ехать к матери, — эта мысль неожиданно так укореняется в голове, что он ищет в телеге новостной канал их района, потом — самих Химок, а потом и Долгопрудного, где живёт Арсова мать, и бесконечно скроллит январские посты. Ничего не находит, но это предсказуемо не успокаивает.       Он еле дожидается хоть сколько-нибудь приличных девяти утра, одевается и выходит — почти выбегает — из дома.       Арс, наверное, покрутит пальцем у виска и будет прав.       Арс наверняка в универе часов с восьми, ему же закрывать все зачёты.       Эта мысли стучат в голове одновременно, но Жене плевать. Он до Арсова дома добегает за пять минут, успев накрутить себя так, что нервная система будто сжимается в пружину, силой которой он мог бы запрыгнуть с тротуара сразу в окно. Но этого он, конечно, не делает. Он со второго раза набирает кодовый замок, влетает на второй этаж, делает глубокий вдох и звонит в хорошо знакомую дверь.       Стоит секунд двадцать и собирается уже спуститься на пролёт вниз, чтобы с удобствами, пускай и весьма сомнительными, усесться на подоконник, когда замок поворачивается, и дверь открывается.       Женя совершенно не помнит, когда он в последний раз видел Арса не заёбанным, но тот даже пытается ему улыбнуться, и у него колет что-то в сердце.       — Можно войти? — спрашивает он вместо приветствия, и Арс кивает и отходит в сторону.       — Конечно, заходи.       У него даже голос какой-то другой. Женя не слышал его дня четыре, так что забыть успел вряд ли, но Арс реально звучит иначе: тише, мягче и будто даже осторожнее. В нём не хватает жизни, думает Женя и спешно сжимает в кулак задрожавшие вдруг пальцы.       Ему кажется, Арс с облегчением смотрит, как он разувается и снимает куртку, но тишина между ними висит такая напряжённая, какой не было ни разу за всё время, что они знакомы, Женя её даже нарушить не решается. Арс, впрочем, и сам не торопится этого делать, но, видимо, напряжение тоже чувствует, потому что из прихожей уходит.       Он курит в форточку на кухне, когда Женя собирается с духом и проходит за ним, и одно это удивляет настолько, что он останавливается в дверном проёме, не решаясь пройти дальше. Смотрит на напряжённые лопатки в прорезях майки и оглядывается по сторонам. На кухне — обычный порядок, но какой-то другой, будто не настолько идеальный, как тот, к которому Женя привык. Он не понимает, что конкретно не так, и это можно применить ко всему, что здесь происходит: он никак не может отделаться от ощущения, будто всё вокруг — декорации. Сейчас ветер их сдует, и за ними обнаружится абсолютная разруха. У Жени тянет всё внутри, а в голове без устали стучит: нужно было приходить раньше, раньше, раньше. Прямо как в плохом фанфике про этих медиумов, по которым угорают девчонки.       — Арс? — неожиданно хрипло зовёт он, и Арс кивает, не оборачиваясь.       — М?       — Я очень хочу тебя обнять. — И, так как тот не реагирует, неуверенно спрашивает: — Можно?       — Можно, — эхом отзывается Арс.       Он выбрасывает в форточку окурок, чего тоже никогда раньше не делал, потому что баб Федя бдительно караулит свои клумбы, и поворачивается лицом. Улыбается, и Женя, может, самый большой паникёр в мире, но ему кажется, что эта улыбка — отчаянная, поэтому он сокращает расстояние между ними в два широких шага, благо кухня крохотная, и в Арса почти впечатывается всем собой. И выдыхает, потому что его немного отпускает.       У Арса привычно горячие плечи, но он мелко дрожит, и Женя пальцами, не двигаясь с места, дотягивается до форточки и толкает её, чтобы не задувало. Он обнимает некрепко, оставляя возможность вывернуться из его рук, если Арс захочет, но тот в ответ сжимает его почти до хруста рёбер, и Женю пробирает до пяток от чужих эмоций.       Он даже не представляет, как к Арсу подступиться. Они обнимаются у окна на кухне, и кто угодно с улицы может к ним заглянуть и увидеть, но Жене плевать, он бы от Арса сейчас не оторвался, даже если бы его клещами отдирали. Он утыкается лбом в Арсову скулу и очень хочет сказать, что всё будет хорошо, но не знает, что — всё, поэтому молчит, только дышит почти беззвучно и рассеянно поглаживает плечи большими пальцами.       — Арс, я очень скучал, — тихо говорит он, и Арс выдыхает чуть громче в его шею, будто хмыкая. — И волновался.       — Я живой, как видишь, — глухо отвечает тот и пальцами с нажимом проводит по рёбрам. — Всё в порядке.       — Не в порядке, — спорит Женя. Без злости спорит, само собой, просто не думает же Арс, что он слепой и ничего не замечает?       Женя целует его в плечо почти невесомо, без намёка на продолжение, просто потому что хочет, но Арс мягко отстраняется.       — Ты же пришёл поговорить, потому что я тебе обещал, да? Давай поговорим, — делано бодро предлагает он, обходит Женю и устраивается на табуретке. Смотрит ему в лицо и улыбается, а Женя проваливается в блестящие глаза и почти буквально чувствует, как его уносит куда-то далеко. Как Арса, который, может, и сидит напротив него, и даже смотреть пытается со всем вниманием, но находится не здесь.       — Что у тебя случилось? — спрашивает Женя и опирается на подоконник.       Остаётся стоять. Не чтобы давить на Арса преимуществом в росте или вроде того: только так он видит его лицо. Если он сядет на вторую табуретку, Арс повернётся спиной к окну, и Женя потеряет все оттенки, а он чувствует, что они сейчас важны. И знает, что не ошибается, потому что в ответ на безобидный вопрос по Арсову лицу пробегает тень, а на скулах играют желваки.       — Я же тебе говорил. Завалил зачётную неделю, так получилось, и сейчас мне нужно...       — Нет, — перебивает его Женя, — сейчас что случилось? Потому что если сейчас, — он выделяет это слово, — дело в учёбе, то нахуй такую учёбу, Арс.       — Да что ты, — язвит тот, — здорово ты придумал.       — Я не это имею в виду, — мягко говорит Женя, чтобы вернуть разговор в дружелюбное русло. — Не обязательно защищать всё на отлично. Ты не станешь от этого глупее. Если преподу нужны не мозги, а тупая зубрёжка, это ничего не говорит о тебе.       — Жень, — Арс устало качает головой и отводит в сторону взгляд, — не путай школу с универом. Это разные вещи.       — Я догадываюсь. Но ты один и тот же. Если, чтобы соответствовать чьим-то идиотским ожиданиям, тебе нужно перестать быть собой и прогнуться под систему, нахуй такую систему, — упёрто повторяет он. — Наверняка найдётся куча преподов, которые знают, что ты из себя представляешь, не требуя от тебя при этом цитирования учебника до последней запятой.       — Ты понятия не имеешь, как я учусь, — продолжает возражать Арс, но Женя видит на его лице лёгкую улыбку и воодушевляется, хотя с напором старается не перебарщивать, поэтому пожимает плечами.       — Ты пишешь курсачи, решаешь контрольные и готовишь чертежи куче людей в универе, включая более старшие курсы. Арс, — зовёт он и, дождавшись, пока тот поднимет взгляд, очень серьёзно говорит: — Мне достаточно знать тебя, а не систему, в которую ты пытаешься вписаться. Мне достаточно тебя, — повторяет медленнее. — Так должно быть.       Арс молчит, но взгляда не отводит, смотрит на него почти голодно, будто услышал то, что ему нужно было услышать.       Женя не сказал ни слова про учёбу, потому что уверен: дело совсем не в ней. Да и под учёбу это всё не подойдёт, и Арс бы обязательно это понял, если бы не был мыслями так далеко и не проводил свои параллели, на что Женя и надеялся весь свой спич.       — Но ты же не об этом хотел поговорить, — произносит наконец Арс после паузы, и Женя чудом не закатывает глаза, потому что Арс прилип к его «люблю» и пытается вернуть его в ту точку.       Женя не осуждает, потому что именно в ней он провёл почти два предыдущих месяца. И дальше бы в ней торчал, если бы не увидел сегодня Арса.       — Сейчас хочу именно об этом, — в такт своим мыслям отвечает он.       — Жень... — начинает снова Арс, но сдувается сразу и трёт лицо ладонями, — мне просто надо отдохнуть.       — Но я не хочу быть тем, от кого тебе нужно отдыхать, — вполголоса говорит Женя. — Я боюсь им быть, Арс.       — Ты вообще ни при чём, — бесцветно отзывается Арс. — Я просто хочу в тишине побыть.       Он фразу договаривает почти беззвучно, и на Женю смотрит теперь уже совершенно точно с отчаянием, и глаза у него покрасневшие, отражающие будто всю усталость мира, — Женя поддаётся ему на секунду, отталкивается от подоконника и собирается уже уйти, но притормаживает, потому что не может. Не потому что он любит Арса и обязан насильно причинять ему добро и поддержку, даже если тот сопротивляется: просто не хочет оставлять его одного наедине с хер знает какими мыслями. Поэтому нет, он остаётся в кухне.       — Ты с каждой нашей встречей выглядишь всё более пугающе. Я не хочу оставлять тебя одного, — честно признаётся он, и Арс вздыхает — Жене кажется, как-то судорожно.       — Я теперь всегда один, — голос чуть надламывается; Арс сглатывает и встаёт со стула. И Женя теряется, хочет поспорить, но тот, стоя в дверях кухни, говорит: — Мама умерла, — и уходит.       Женя остаётся стоять в кухне абсолютно растерянный, будто внезапно облитый на морозе ведром холодной воды. Слышит, как закрывается дверь комнаты, и не может двинуться с места, потому что всё встаёт на свои места. Женя панически пытается собрать в голове картинку и понять, когда это произошло, нужно ли бежать за Арсом, что делать, как поддержать и как себя вести, но мысли высыпаются из головы, не желая рационализироваться и вставать в нужный порядок, который позволит Жене собраться.       — Блядь, — выдыхает он, просто чтобы услышать хоть что-то, кроме повисшей в воздухе Арсовой фразы, и задерживает дыхание до тех пор, пока перед глазами не начинают прыгать пёстрые мушки.       Он стоит истуканом посреди кухни, кажется, целую вечность. Несколько раз порывается пойти к Арсу — и каждый раз себя останавливает, потому что боится и не знает, как себя вести. Вздрагивает, когда слышит с улицы шум мусоровоза, встряхивает головой и решается: пока не успел передумать, почти бегом кидается к двери в Арсову комнату, но останавливается как вкопанный, потому что она не притворена, а закрыта плотно, без единого намёка на щель. Что, конечно, вроде бы намекает на то, что Арс хочет побыть один, вот только Женя не хочет его оставлять и поэтому стучит.       Уместнее было бы сказать, скребётся.       Арс не отвечает, и Женя толкает дверь. Ожидает увидеть его лежащим на кровати, но тот сидит в кресле у стола и читает третьего «Гарри Поттера». Женя от двери видит, что плечи у него окаменевшие, и не решается пройти дальше. Мнётся на пороге и ждёт непонятно чего.       — Я не хочу никому об этом говорить, — произносит Арс сухо, взвешивая, кажется, каждое слово. Он в книгу вцепился так, что ногти побелели. — Я бы и тебе не сказал, если бы ты не пришёл.       — Арс...       — Не потому что ты для меня не важен, — не даёт договорить он, и Женя послушно затыкается, проглотив непрошеную, абсолютно неуместную обиду, — а потому что...       Он умолкает. Сидит, шумно дышит и смотрит в книгу, не видя, Женя уверен, ни единого слова. А потом прикрывает глаза, поднимает подбородок, просит:       — Жень, ну дай мне одному... — и прерывается, не закончив.       — Хорошо, — шёпотом отвечает Женя и выходит, не до конца прикрыв за собой дверь.       Он возвращается на кухню и устало опускается на табуретку, понятия не имея, что ему делать. Он, конечно, никуда не уйдёт, просидит хоть все каникулы, если будет нужно, но он никогда в жизни не чувствовал себя таким растерянным. Задумчиво вертит в пальцах телефон, смотрит на него и решается написать маме. Может быть, он об этом пожалеет, но... это же мама.       Женя: Мам       Женя: Только не звони       Женя: Я у Арса       И зависает пальцами над клавиатурой, не зная, что писать дальше. Мама уже набирает что-то в ответ, и Женя всматривается в слово «печатает» до слезящихся глаз, надеясь уже хоть что-то придумать, но в пустой голове завывает сквозняк.       Мама: Что случилось?       Женя: У него умерла мать       Женя: Он попросил его оставить одного, но я не хочу уходить       Мама: О господи       Женя: И не знаю, что мне делать       Мама: Пришли мне адрес       Женя хлопает глазами, глядя на её сообщение, и будто не может уловить смысл. Адрес? Зачем? Она придёт, и... что?       Но он, наверное, ещё не вырос и не отлепился от родительской юбки, потому что где-то за этими мыслями очень надеется, что она всё решит. Придёт, всё разрулит, разложит по полочкам и поможет. Уж она точно знает, как себя вести в таких ситуациях, она же мама.       И Женя решается. Потому что она поддержала в сложной ситуации его, а значит, может поддержать и Арса, а это главное. Он не хочет думать о том, что Арс разозлится и выставит его за дверь, в конце концов, он же не хотел никому рассказывать, а Женя взял и рассказал, но он не знает, как иначе.       Пускай не вырос. Ему плевать, если это поможет Арсу.       Он скидывает маме адрес и код домофона, просит не звонить в дверь и не говорить Денису. Мама коротко отвечает только на последнее сообщение — отправляет ему «ок», следом обещает быть через десять минут, и Женя прилипает к окну на кухне в её ожидании, пока его сердце колотится так, будто считает, что он достаточно уже пожил, и завязывать надо вот прямо сейчас.       Он, скорее всего, сделал ошибку. Но он понятия не имеет, как подступиться к разговору с Арсом так, чтобы тот поддался и действительно с ним поговорил, а не закрылся на миллион своих замков, потому что не привык, что о нём заботятся. А Женя прячется за мамину спину, потому что как раз-таки привык, и эта разница бэкграунда напрягает, потому что он не может предсказать, как Арс отреагирует. То есть может, но... всё, наверное, зависит от мамы.       Страшно — пиздец.       Отпирая маме дверь квартиры, Женя думает: Арс наверняка решит, что он уходит. Только бы не вышел раньше времени, потому что Женя всё ещё уверен, что сделал ошибку, позвав маму, но она уже пришла, а выгонять её тупо. У неё тоже это есть, Женя знает, — желание спасти близких. Видимо, Арс автоматически попал в список как тот, кто близок Жене.       Мама на ходу разувается, скидывает ему в руки своё пальто, расстёгнутое, видимо, на лестнице, и сверху утрамбовывает сумку, негромко попросив:       — С сумкой осторожнее только, — и Женя кивает. — Куда идти?       Он показывает на нужную комнату и на автомате делает шаг за мамой, когда та, формально постучавшись, исчезает за дверью. Женя вешает на крючок и пальто, и сумку, слышит краем уха, как мама здоровается и, кажется, приносит соболезнования.       — Мне очень жаль, — и это не она говорит громко, а Женя подкрался к двери.       — Она того не стоит. Не стоила, — сухо отвечает Арс.       У Жени вспыхивает лицо, и он уходит-таки на кухню, потому что подслушивать нехорошо. Листает ленту инсты, лайкает не глядя чьи-то фотки, заходит в твиттер, цепляется глазом за пост с обратным отсчётом до выхода Элден Ринга — осталось пятьдесят дней — и откладывает телефон в сторону. Он впервые в жизни, кажется, понимает, что значит не находить себе места. Мама не выходит пять минут, не выходит десять, а через пятнадцать он не выдерживает и крадётся обратно к двери. Да, он собрался подслушивать, но это ради Арса, оправдывает он себя и упирается лопатками в стену у двери. И закрывает глаза, потому что тогда он может представить, что он там, внутри.       — ...не нужно, — мягко говорит мама. — Это в меня. Я правда очень пыталась воспитать его другим, но как это сделать, когда из тебя так себе пример? Детей в любом возрасте можно воспитывать только на своём примере. И это я такой человек, который всегда бежит всем помогать.       — Я заметил, — Арс, кажется, усмехается, и Женя улыбается слегка. Начало он пропустил, но несложно восстановить, что мама говорит о нём: видимо, объясняет, как вообще здесь оказалась.       — Не всем вокруг, а только тем, кто дорог, — Женя слышит осторожный укор в мамином голосе. Арс молчит, и она продолжает: — Хотеть поддержать близкого человека — это нормально. База, если хочешь. И нормально не принимать чужую помощь, если ты понимаешь, что справишься сам. И оттолкнуть человека нормально. Всё, что ты чувствуешь, правильно.       — Правильно, — повторяет Арс.       — Но ты не должен прятать себя настоящего за какой-то маской. Я знаю, что так работают защитные механизмы, но от себя тебе не нужно защищаться. Самое главное — быть честным с самим собой. Признаться, если больно. Или если всё равно. Или если ты чувствуешь облегчение. Или если тебе кажется, что у тебя рухнул мир. Не мне и не Жене, но хотя бы...       — Я бы очень хотел, — хрипло перебивает её Арс, — чувствовать облегчение. Но меня последние несколько дней живьём жрёт акула, от которой не отбиться, а я смотрю на неё и понимаю, что ей ещё жрать и жрать.       — Ох, — выдыхает мама так тихо, что Женя её следующую реплику скорее угадывает, чем слышит: — Разреши себе это прочувствовать и пережить.       — Я не хочу. Я всё это время уговариваю себя, что она того и правда не стоит, я это знал всегда и знаю сейчас. Ничего не изменилось.       — Но если ты просто вычеркнешь её из памяти, это ничего не решит.       — Я и не хочу вычёркивать. Я хочу доказать ей, что она была неправа. Но я, оказывается, не могу. И не потому что её больше... нет, а потому что в глубине души я верю: всё то, что она мне говорила, правда. И как я могу перешагнуть это и жить дальше, если я даже маминой любви не заслуживал?       — Нет-нет-нет, подожди, — Женя слышит в мамином голосе что-то очень похожее на страх и чаще дышит сам, потому что это не то, что он ожидал услышать. Не от Арса. То есть он знал про его сложные отношения с матерью, которая его использовала, но никогда не задавал вопросов. А нужно было, потому что Арс говорит, и Жене пиздец как больно это слышать.       Он за своими мыслями и шумом в ушах пропускает часть диалога, выхватывает только фрагменты, которые даже связать в одно не может. Хочется влететь в комнату и Арса одновременно и встряхнуть, и обнять.       — Вы не можете говорить наверняка, — на этой Арсовой реплике Жене наконец удаётся заставить себя включиться. — Об этом легко говорить, когда живёшь в идеальной семье. Но мало кто так живёт.       — Это правда, — соглашается мама, — я не знаю ни одного примера.       — Марго.       — Что — Марго? Не нужно. Расскажи потом Жене, что ты считаешь его семью идеальной, и я уверена, он очень сильно удивится. Потому что он не вырос в идеальной семье с идеальными отношениями, и я не выросла. У меня неплохие отношения с родителями, но они стали намного лучше, когда мы стали жить друг от друга отдельно и осознали, что мы отдельные личности. И я очень сильно дозирую их в своей жизни, а они всегда пытаются меня контролировать. Им не нравился мой первый муж, они уговаривали меня сделать аборт, и когда после развода я вернулась к ним с Женей, не было ни дня, чтобы я не слышала: «Мы же говорили». И я тогда тоже думала, что всего этого заслуживаю, потому что не смогла смириться с мужем-манипулятором и сохранить семью. Но это не так. Если тебе приходится постоянно что-то терпеть, то... нет ничего в мире, ради чего стоило бы это делать. Сохранять брак ради детей. Общаться с родителями-абьюзерами, просто потому что они родители. Мириться с закидонами ребёнка, который прощупывает границы дозволенного, и думать, что он сам перерастёт. Дети, ради которых сохраняют брак, вырастают травмированными чувством вины, потому что родители возлагают на них ответственность за свою жизнь. Родители-абьюзеры травмируют, и ты несёшь потом этот пример в собственную семью. Ребёнок вдруг не перерастает капризы и не говорит: «Боже, ну я и наворотил, прости, мам, я больше не буду» — он не понимает, что он наворотил, если ему об этом не сказать. Ты не должен заслуживать ничью любовь, тебя либо любят таким, какой ты есть, либо не любят. И особенно ты не должен заслуживать любовь родителей, потому что не ты попросил родителей тебя родить, а они приняли это решение и привели в мир нового человека. Не для того, чтобы ты потом до конца дней отдавал им какие-то эфемерные долги, это путь в никуда. Например, чтобы ребёнок... ну или муж, пускай муж, — исправляется она, — помогал по дому, нужно не капать ему на мозги и требовать помощи, а благодарить, когда он помогает. Принципы дрессировки очень схожи с принципами воспитания. И детей, и мужей, тут тоже один принцип. Вы, мужчины, до глубокой старости как дети.       Мама будто пытается шуткой сбавить градус, но у неё это вряд ли получается, потому что даже Женя, к которому она не обращается, стоит за дверью и сжимает руки в кулаки с такой силой, что у него сводит пальцы. И Арсова смешка он тоже не слышит.       — Я ей всегда помогал, — говорит Арс через целую вечность тишины, и Женя снова прислушивается. — Она ругалась с отчимом, звонила мне, плакала и умоляла её забрать. Я всегда приезжал, а она почти всегда меня выгоняла, потому что за эти полчаса успевала остыть. Только один раз, вот, летом, смог забрать её с собой, привезти сюда, но и часа не прошло, как он за ней приехал, и она кинулась ему на шею и извинениями и клятвами в вечной любви. Ей никогда не нужна была помощь, но она всегда её просила.       — Ей нужна была помощь, но ты бы ей не помог, — мягко возражает мама. — Не вини себя, это не ты делал недостаточно, это не ты должен был убеждать её, что в её отношениях что-то не так. Это просто не твоя работа, Арсений. Ты её сын. Ты не должен контролировать её брак. А она не должна на тебя это вываливать, но это другая история.       — Это он её убил.       — Чт...       — Он её всё-таки убил, — повторяет Арс, и эта фраза действует на Женю так же, как бы подействовал упавший на него с пятого этажа рояль. Дикий грохот — и абсолютный вакуум.       — Боже, милый, — где-то на фоне произносит мамин голос, и Арс вдруг начинает говорить так, как Женя никогда не слышал: захлёбываясь, проглатывая окончания, будто спеша выбросить из себя всё то, что копилось.       — Он бил её. Ну то есть они дрались. Ей это, кажется, даже нравилось. Когда я приезжал за ней после звонков, она всегда говорила, что это такая любовь. Что до искр. Что ты человека от себя даже на шаг отпустить не можешь. Он её ревновал к каждому столбу. И она его. Скандал после каждого косого взгляда, потом примирение и вино. Много вина. Она стала очень много пить, когда они съехались. И сейчас было так же, соседи рассказали, что они скандалили с тридцать первого числа с небольшими перерывами. А второго он её убил. А она мне не звонила. Потому что мы поссорились перед Новым годом, вернее, она со мной поссорилась, но я специально спровоцировал. Сказал ей, что я с парнем. Может, чтобы она поняла, но я знал, что не поймёт. Я сказал, что с парнем, чтобы доказать себе, что не достоин. Чтобы меня любили. И она не стала мне звонить. А если бы я не спровоцировал, она бы позвонила, и я бы успел. Я бы приехал. Всё бы закончилось не так. Я бы точно успел. Я всегда успевал, а сейчас она не позвонила, и я не знал... Я не смог. Если бы я её не спровоцировал, она бы... — Арс внезапно всхлипывает так болезненно, что Женя даже подумать не успевает и влетает в комнату с отчаянно колотящимся сердцем.       И останавливается, замешкавшись, потому что мама обнимает Арса, гладит его по голове и что-то очень тихо, Женя даже с расстояния в пару шагов не слышит, шепчет в ухо, а Арс плачет и цепляется за неё, как за спасательный круг. Женя делает один неуверенный шаг, и мама поворачивается к нему, не прекращая успокаивать Арса, тихо просит:       — Сделай чай. У меня там в сумке, — и Женя послушно исчезает.       Бежит на кухню, вписавшись локтем в косяк, ставит чайник, потом ищет мамину сумку: он помнит, что она ему её отдала, но напрочь забыл, куда её дел, и бестолково мечется по прихожей, когда замечает её на крючке.       В сумке — бутылка коньяка, а не какое-то печенье, как Женя почему-то подумал.       Он делает чай, дрожащей рукой плещет туда немного коньяка и спешит обратно в комнату, где Арс уже немного успокоился и смотрит невидящим взглядом перед собой.       — Возьми, выпей, — осторожно предлагает мама, забирая у Жени кружку и протягивая её Арсу, и тот будто на автомате её берёт и выпивает почти залпом.       Даже не морщится. Мама возвращает кружку Жене, снова Арса обнимает, и тот послушно ложится ей на плечо. Иногда ещё всхлипывает, но редко, и почему-то эти редкие всхлипы прокручиваются у Жени внутри гораздо больнее, чем слёзы десять минут назад.       Ещё через десять минут Арс засыпает, и Женя с мамой укладывают его на кровать и укрывают одеялом. Мама делает глубокий вдох, на пару секунд закрывает глаза и кивает на дверь. Сама тоже выходит вслед за Женей, прикрывает за собой комнату, бросив напоследок беспокойный взгляд на спящего Арса, и оставляет щель.       — Останься здесь, — просит устало и трёт руками лицо. — Я думаю, я тут не нужна уже.       — Спасибо, — говорит Женя, пытаясь вложить в свой голос всю свою благодарность, но мама только качает головой.       — Есть люди, которым категорически нельзя заводить детей. И я ни слова больше на эту тему не скажу, потому что описать свою ярость не в состоянии. Своими бы руками на куски разрывала. Рожаешь ребёнка и всю жизнь пытаешься сделать из него удобную куклу, а потом одно не нравится, другое не нравится, помоги мне, не помогай мне, ах, ты гей, изменись, уходи. Инфантилы эгоцентричные, а дети потом до конца дней чувством вины мучаются.       Женя не знает, что ей ответить, смотрит только, не моргая, и дышит поверхностно. Потому что он был на месте Арса прошлой весной, и если бы не мама, кто знает, где он оказался бы сейчас и насколько бы сильно себя ненавидел. И он открывает рот, чтобы ей рассказать, но закрывает почти тут же, потому что просто не может.       Вот только мама всё равно замечает.       — Что? — спрашивает подозрительно.       — Да нет, я...       — Женя, не мнись, — торопит она. — Говори, пока я здесь.       Она смотрит на него выжидающе, и Женя материт себя мысленно, потому что мама накручена, а он слова в предложения собирать разучился. Особенно — в предложения вроде «Нет-нет, ничего, мам, иди», а сейчас ему бы стоило сказать именно это, если по-хорошему, но он хочет разом оторвать пластырь, поэтому решается:       — Я рассказал отцу, — и, расправив плечи, заглядывает ей в лицо. Она непонимающе сводит брови. — Про себя.       — Ага, — медленно тянет она и хватает его за руку, — пошли-ка на кухню.       Женя послушно идёт за ней и теряется, только сейчас поняв, что двери на кухне нет. Смотрит на маму с досадой, хоть она бы вряд ли и с закрытой дверью стала разговаривать в полный голос, но она не обращает на это никакого внимания.       — Вы же не общаетесь? — принимается расспрашивать она. — Или опять начали?       — Нет, — быстро отвечает Женя и для убедительности яростно мотает головой. — Я тогда рассказал. Прошлой весной.       — А, — кивает мама, — так. Ты поэтому перестал с ним общаться? Как он отреагировал?       — Ну... — он вдруг заминается, — так.       — Как? — настаивает она.       — Он...       — Женя! — полушёпотом прикрикивает мама. — Ты за этим мне рассказал? Всё?       Попытка воззвать к совести удаётся. Женя глубоко вдыхает и отвечает на выдохе:       — Он сказал, что я его позорю. Что у нас очень развращённое поколение, а в ваши времена такого не было никогда.       — В наши не развращённые времена, где я забеременела в шестнадцать лет от своего семнадцатилетнего парня? В те наши времена? — уточняет мама звенящим от злости голосом.       Женя видит, как она зла, у неё даже ноздри раздуваются, и отстранённо думает: до сегодняшнего дня он никогда в жизни не видел её по-настоящему злой. Раздражённой — да, но не злой.       — Он тогда много очень говорил, я в какой-то момент стал в голосовуху в телеге записывать. Но не могу дать послушать, Арс её удалил.       — И правильно сделал, — медленно произносит мама. — Если бы я сейчас ещё и запись эту услышала, я бы уже на реактивной тяге до Питера долетела и усадила его прямо на прутья кованого забора вокруг их дома. Как же хорошо, что ты не унаследовал от него ни грамма их фамильного паскудного характера. Я определённо что-то смыслю в воспитании.       — Мам, — укоряет Женя, но она отмахивается.       — Я не напрашиваюсь на комплимент, это констатация факта. Послушай, — она подходит к нему ближе, кладёт руку ему на затылок, чуть наклоняет к себе и вынуждает посмотреть ей в глаза, — что бы у тебя ни произошло с отцом, ты всегда можешь мне рассказать. Ты же это понимаешь?       — Ничего больше не произойдёт. Я не хочу с ним общаться.       — Мне очень жаль, что я не смогла тебя от него как следует оградить, — негромко говорит мама. — Я поняла, что он за человек, гораздо раньше, чем ты, но надеялась, что отец из него будет получше, чем муж.       — Однажды говно — всегда говно, — философски выдаёт Женя, и мама смотрит на него с осуждением.       — Ты прав, конечно, но я тобой педагогически недовольна.       — Ты сама говорила, что ты мать, а не педагог, — напоминает он.       — Всё запоминает, — мама закатывает глаза, но наконец едва заметно улыбается. — Хорошо. Запомни тогда, пожалуйста, одну вещь. Я не знаю, выжги её в своей памяти и не забывай ни на секунду. — Она снова ловит его взгляд и очень весомо произносит: — Я горжусь тобой. Что бы ты ни сделал, ты никогда меня не опозоришь. Я это знаю, потому что я сама тебя воспитывала, и я с удовольствием смотрю на то, каким ты вырос. Ты — одно из главных моих жизненных достижений. И человек, от которого я тебя родила, сам виноват, что у него этого достижения нет. Как и любых других, впрочем, — добавляет она ехидно, но тут же кокетливо отмахивается: — Но не будем об этом. Это самая большая ошибка в его жизни, но он никогда этого не поймёт. Туда ему и дорога. Я тобой горжусь, — повторяет мама, гладит его по щеке и улыбается, и Женя улыбается в ответ.       — Очень тебя люблю.       — И я тебя люблю, сын.       Почему-то Жене очень нравится это обращение.       Почему-то у Жени тоже расцветает внутри чувство гордости за маму, которая прекрасно понимает, что всё, что у них есть, — это её заслуга.       — Я надеюсь, что твоя татуировка будет напоминать тебе о твоей победе, а не о боли, которую он тебе причинил, — мягко произносит мама.       — Я же не говорил тебе... — теряется Женя, но она закатывает глаза.       — Чтобы сложить два и два, большого ума не надо. А твоя мать вообще-то бухгалтер по первому образованию!       Женя ухмыляется, когда она подмигивает, и мама выходит из кухни.       Всё будет хорошо — именно в эту секунду он понимает это всем собой.

* * *

      Мама уходит, Арс ещё спит. Женя чувствует себя растерянным, потому что понятия не имеет, что ему делать; да и как себя вести, откровенно говоря, слабо представляет. Поэтому он возвращается на кухню, моет кружку, между делом замечая, что мама оставила коньяк: Женя точно помнит, как убирал его обратно к ней в сумку, и даже не может вспомнить, когда она успела ещё раз сюда заглянуть.       В холодильнике почти пусто: на дверце засохшая половинка лимона да одно яйцо, на полке — банка маринованных огурцов и пакет майонеза. В шкафчиках немногим лучше, Женя находит пару упаковок макарон, бульонные кубики, геркулес и банку варёной сгущёнки. Арсу нужно будет, наверное, что-то поесть, когда он проснётся, но из дома Женя выходить не хочет, доставку ждать часа два, а что приготовить из этого набора продуктов человеку, который всю жизнь ограничивался разогреванием в микроволновке уже приготовленной еды, он не знает в принципе. Яичницу из одного яйца? Макароны с майонезом? Овсянку? Все идеи в его голове настолько бестолковые, что сварить макароны с бульонным кубиком кажется чем-то почти гениальным, так что он занимается именно этим и через полчаса сомнений выключает газ под ковшиком. Пахнет вкусно, но плавающие в бульоне спиральки доверия не внушают, хоть и готовил их Женя чётко по инструкции на упаковке: девять минут, даже таймер поставил.       Хозяюшка из него откровенно так себе.       Он так и не успевает решить, что ему делать, когда обращает внимание на стоящего в дверном проёме Арса, вздрагивает и на автомате говорит:       — Привет.       — Привет, — отзывается Арс и даже слегка улыбается, царапая этой своей улыбкой что-то у Жени за рёбрами.       Арс бледный, у него тусклые красные глаза, след от подушки на щеке и ворот футболки завернулся.       — Я суп сварил, — объявляет Женя, просто чтобы не молчать, и удивление на Арсовом лице такое настоящее, будто они переместились на секунду в то прошлое, где самой большой проблемой было понять, увидятся они сегодня или нет.       — Как кашу? Из топора? — уточняет Арс.       — Каша из топора на самом деле...       — Я знаю, — перебивает он, снова улыбается уголком рта и садится. — Я читал.       — Как и все книги на свете.       — Допустим.       Женя чувствует себя эквилибристом и сам себя раздражает. Что за чушь он несёт? А соболезнования? А извинения за то, что рассказал маме? Но он никак не может понять, с чего начать, поэтому кивает, достаёт пиалу и наливает Арсу суп.       Тот даже в тарелку не заглядывает, только зачерпывает его ложкой и суёт в рот. Впрочем, не смотрит он не только в тарелку. Арс снова выглядит таким же далёким, как когда Женя пришёл к нему пару часов назад, но сейчас он хотя бы понимает, где он: прокручивает в голове варианты событий, при которых его мать выживает.       Все до единого, разумеется, зависят только от него.       — Извини, пожалуйста, что я рассказал маме, — негромко говорит Женя, так и стоя у раковины, не решаясь сесть, и Арс поднимает на него взгляд.       — Я не злюсь.       — Я не... — «Я не это сказал», — хотел ответить Женя, но обрывает себя на половине фразы и вместо этого продолжает: — Ты сказал, что не хочешь никому говорить, и вообще это был не мой секрет.       — Я не злюсь, — повторяет Арс. — Может, мне нужно было это всё услышать.       — Услышать и понять — это разные вещи, — поправляет его Женя и тушуется под внимательным взглядом: давай, расскажи ещё, что подслушивал. — Мама просто умеет...       — Ты считаешь свою семью идеальной? — спрашивает Арс, не дав ему договорить.       «Расскажи потом Жене, что ты считаешь его семью идеальной, и я уверена, он очень сильно удивится».       — Я не знаю, — честно отвечает Женя. — Никогда не думал об этом. Ну то есть... — Он встряхивает головой. — Год назад я жил в Питере, встречался с девушкой и не знал, что через пару недель впервые заинтересованно посмотрю на парня, через месяц родители мне скажут, что мы переезжаем в Москву, через два расстанусь с девушкой, а через три услышу от отца, что ему стыдно быть моим отцом. Думал, что у мамы есть на меня план, и ей на самом деле плевать, чего я хочу. Думал, что отец — единственный, кто меня понимает. И если бы меня тогда спросили, я бы сказал, что нет. Сейчас не знаю. Сейчас я знаю, что у меня есть опора. И тоже хочу ей быть. Для тебя, — договаривает почти шёпотом.       — Я сам могу, — сухо отвечает Арс и отворачивается к окну.       — Можешь, — соглашается Женя, и ему кажется, он видит, как у Арса напрягаются плечи. — Но зачем?       — Потому что я всегда был сам, — упёрто повторяет тот.       Жене ужасно, ужасно хочется его обнять, но, наверное, это сейчас будет не лучшей идеей. Поэтому он придвигает к себе табуретку, ловит Арсов взгляд, совершенно не понимая, что хочет сказать, и неожиданно для самого себя повторяет фразу, которую ему говорила мама.       Он говорит:       — Я здесь, — и в Арсовых глазах видит в этот момент столько оттенков, что тянется к нему и, на секунду замявшись, всё же обнимает.       Арс цепляется в его плечи до синяков, но Женя даже не морщится, потому что ему похуй.       Арс тихо, отрывисто дышит ему в шею, и Женя трётся о его висок щекой.       Женя в этот момент любит его так сильно, будто на него обрушились все эти двадцать лет, в которые Арса недолюбили.       — Спасибо, — чуть слышно говорит тот.       Женя только крепче обнимает, потому что ему нечего ответить: в голове вертится карусель из уебанских цитат Доминика Торетто про семью.       Он бы, наверное, тоже боялся привязываться к людям, если бы жил так: в вечной попытке доказать, что он достоин того, чтобы его любили. И на признание, наверное, тоже отреагировал бы так же. А как ещё, когда ты привык прилагать усилия, а тут просто был собой, но оказался в той самой неожиданной точке? Женя готов бесконечно это Арсу повторять, но молчит. Не хочет пугать, не хочет давить.       Очень хочет, чтобы Арсу стало легче.       — Ты можешь остаться? — спрашивает Арс пятью минутами позже, когда Женя моет тарелку.       — Я и не собирался никуда уходить, — пожимает плечами он.       Арс не отвечает. Жене кажется только, он чувствует, как тот буравит его спину, но не оборачивается: домывает посуду, саму раковину, протирает столешницу. Он до сих пор не понял, как себя вести, чётко улавливает только одно слово, которое стучит в голове маминым голосом: бережнее.       Как обычно, получается.       Он вздыхает и оборачивается. Арс, опёршись спиной на стену, и правда смотрит на него и спрашивает, стоит Жене выключить воду:       — Как ты наладил отношения с отчимом?       — Я не уверен, что я их прямо уж наладил, — он приподнимает плечи, прячет в них голову и снова садится на свою табуретку. Придвигается ближе к столу, ставит на него локти и опирается подбородком на руку. — Мне не понравилось, когда он появился. До него мама была только моя, а с ним её пришлось делить. И я думал, он захочет её у меня отобрать, или что у нас всё изменится, и он будет пытаться меня воспитывать. Он никогда не пытался, но я был уверен, что это просто пыль в глаза, что он пытается втереться в доверие.       — И почему ты в итоге ему поверил? Что изменилось?       — Да ничего не изменилось, в том и дело, — Женя наклоняет голову, разглядывая Арса, и честно продолжает: — Он никогда не пытался стать мне отцом. Отец у меня уже был, и я не знаю, сам он так решил или это его мама научила, но он не наводил бесконечно мосты и вообще никогда до меня не доёбывался. Не знаю, как бы я себя вёл на его месте, потому что я крови из них с мамой выпил до пизды. Мне кажется, я бы придушил себя подушкой, — на Арсовом лице мелькает тень улыбки, и она Женю греет. — Мне вообще тогда казалось, что на моей стороне только отец да бабушка с дедом, которым Денис тоже не нравился. Потом то, что Денис им не нравится, стало меня обижать, будто право на это имею только я. А потом я понял, что он прикольный. Не помню, я говорил или нет, но он чуть моложе мамы, так что мне и по возрасту в отцы не тянет, разве что в старшие братья. А ещё это он задротил в плойку, а потом уже начал я. Потому что насмотрелся.       — И у вас просто всё наладилось? — продолжает расспрашивать Арс.       — Маме с ним хорошо. Это важнее. Я иногда всё же понимаю, что не буду жить с ней всю жизнь. Хоть и до сих пор бегу к ней, если паникую, — неловко заканчивает Женя, но Арс качает головой.       — Она всё правильно говорила, но я не знаю, когда я смогу это принять, а не просто понять. Просто... я очень тебе завидовал, — чуть слышно говорит Арс, и Женя резко выпрямляется на стуле.       — Почему? — спрашивает недоверчиво.       — Я не знаю, что... Когда ты рассказывал про отца, как ты ему признался, я понимал это. Сочувствовал тебе и злился на него. Да всё ещё злюсь, — исправляется он. — И это мне знакомо. А потом ты рассказал, что признался матери, и она тебя поддержала, а я... я не понял, как себя вести. И учитывая, что твой отец меня бесит, здесь я, наверное, должен был порадоваться, а я не смог. Потому что знал тогда, что у меня такого никогда не будет. И я всегда думал, что мне это и не нужно, но, как оказалось, врал себе. Потому что оказалось, что нужно.       Арс говорит едва слышно, и Женя сглатывает. У него шумит в ушах, потому что Арс озвучивает его же мысли, когда он сказал ему, что любит. Он думал, что ему не нужен ответ, но, как оказалось, врал себе. Потому что оказалось, что нужен.       — Я понимаю, о чём ты говоришь, — вполголоса отвечает ему Женя, отодвигается на табуретке в сторону, чтобы их с Арсом не разделял угол стола, и упирается своими коленками в его. — Но потом обязательно что-то происходит, когда ты понимаешь, что ты себе всё-таки не врал.       — Если бы ты знал, сколько дерьма она мне наговорила, когда я признался. Я ещё подумал, что у них с твоим отцом один сценарий был на двоих. И про поколение, и что бить надо было в детстве, хотя она и так била, и...       — Ужасно хочу стереть это из твоей памяти, — тихо признаётся Женя. — Как ты ту запись.       — Я не хочу забывать, — качает головой Арс. — Хочу помнить. Потому что даже тогда она говорила, а я впитывал и впитывал. И думал: я должен, обязан на неё злиться. И я злился, пока мне не позвонили из полиции, — он судорожно выдыхает. — Тут уже злости не осталось, я не знаю, как мне перестать себя обвинять в её смерти. Если бы я ей не признался, всё бы закончилось как обычно. Она бы позвонила мне, я бы приехал и... не знаю, либо бы забрал, либо бы она меня выставила, и мы бы поругались опять. Лучше бы так. Но из-за меня она...       — Нет, — перебивает его Женя, потому что он просто не может второй раз услышать эти его обвинения, у него в висках стучит злость, а сердце обливается кровью более чем осязаемо. Арс этого не заслуживает. Поэтому Женя тянется к нему, неуверенно переползает пальцами на его колени и чуть сжимает. — Ей бы ничто не помешало тебе позвонить. Ничто не мешало раньше звонить тебе как ни в чём не бывало и быть уверенной, что ты приедешь по первому же зову, и сейчас бы не помешало. Ты бы не смог помочь.       — Может, если бы не я, она бы столько не пила? — шепчет Арс, глядя на него с отчаянием; на щеках мокрые дорожки, но вряд ли он это понимает. Женя очень хочет их стереть, но не шевелится, чтобы не мешать. Всё потом. — Ей вскрытие делали, мне отдали потом отчёт, там какое-то ебическое количество алкоголя в крови, скорее кровь в алкоголе. Ещё какие-то изменения в печени, в мозге. Дегенеративные. Там девушка сидела, которая мне отчёт отдала, я спросил, что это значит, она с такой жалостью посмотрела. Сказала, что это даже неплохая картина при длительном злоупотреблении алкоголем. И что если бы она продолжила, то изменения были бы необратимы. Поэтому, может, и хорошо, что он её убил. Восемь свежих ссадин на голове. И две из них фатальные.       Арс умолкает и закрывает глаза, и Женя наконец тянется его обнять. Прижимает к себе, положив подбородок на плечо, и думает: Арсова мать не заслуживала такой сильной любви. Он всегда её выгораживает. Даже здесь умудрился взять вину на себя.       — Единственный, — заговаривает Женя после паузы, и Арс в его руках напрягается, — единственный, кто виноват в её смерти, — тот, кто её убил. Не ты.       — Я с ним виделся, — глухо говорит Арс ему в плечо, — он плачет и не понимает, как это вышло.       — Это ничего не меняет, — настаивает Женя. — Тебя там не было, и ты бы ничего не изменил.       — Ты не можешь знать наверняка.       — Могу, — мягко возражает он. — Ты всегда срывался к ней по первому зову, но ты не Флэш. И не Ртуть. Так же зовут марвеловского Флэша?       Арс коротко смеётся и бодает его лбом в плечо.       — Ты буквально вынуждаешь показать тебе всю марвеловскую киновселенную.       — Я всё смотрел, — спорит с ним Женя и улыбается с облегчением, но Арса обнимать не перестаёт; тот, впрочем, тоже продолжает лёгкими касаниями пересчитывать Женины рёбра.       — И не запомнил имени, ну конечно.       — У него экранного времени было сколько, секунд двадцать?       — Пробел ясен, значит, будем смотреть «Людей Икс».       Посмотреть даже один фильм целиком у них не получается, но Жене не жаль. Арс продолжает говорить, и он думает: пускай говорит сколько угодно, лишь бы ему стало легче. Он пересказывает тот последний разговор с матерью, с него переключается на то, как увидел её в морге и не узнал, потому что у неё было совсем другое лицо, как жёлтая восковая маска, и Женя ёжится.       Конечно, он никуда не уходит. Они ложатся спать, и Арс снова теряется в воспоминаниях: тяжело молчит, поворачивается спиной, но будто с облегчением выдыхает, когда Женя его обнимает, утыкается носом в затылок и невесомо прижимается губами к шее. Арс в ответ стискивает его пальцы до боли, но он даже не морщится.       — Сессию весной сдавать придётся, — произносит Арс чуть позже.       — Ты всё сдашь. Когда восстановишься, — тихо отвечает Женя.       Арс угукает в ответ, а потом выворачивается из его рук и ложится на другой бок — лицом. Женя в темноте его не видит, но чувствует дыхание на подбородке.       — Спасибо, — слышит через несколько минут и кивает, забыв, что Арс его тоже не видит. И собирается уже ответить вслух, когда Арс продолжает чуть громче: — Поворачивайся. Моя очередь, — и пихает его в плечо.       И так привычно, когда Арсова рука на плече, а его пальцы сплетены с Жениными.       Всё обязательно будет хорошо.