Когда цветёт гортензия

      С горы они спускались в вязком, томном молчании. Оно лежало едва ощутимой травяной сладостью на языке, и Ренджун искусал все губы, сам не зная чего желает больше — уничтожить его или задержать подольше. Боже, зачем вообще он это Джемину сказал? Фраза прозвучала как флирт, как приглашение к чему-то большему, и Ренджуна рвала на части досада пополам с надеждой на то, что Джемин и правда что-то к нему чувствует, раз так ведёт себя. Впрочем, узнать что у того в голове было невозможно, и Ренджун должен был быть готов и к тому, что его надежды могли оказаться бесплотными. Джемин всегда находился близко и в то же время будто в последний момент отстранялся: он подвёз Ренджуна до дома, согласился остаться на обед и потом сидел, долго рассматривая его рисунки. Что-то особенное было в его лице, когда он глядел на восковые лепестки нарисованных гортензий — невысказанная тревога, хрупкая мягкость и печаль, и внутри у Ренджуна сладко ёкало, когда он видел Джемина таким. Ушёл он поздно, уже вечером, когда погода установилась тихая и сухая, уселся на мотоцикл, улыбнулся и по-детски помахал ладонью перед тем, как надеть шлем.       — Не скучай, — сказал, подняв визор. — Если что-то случится — позови меня.       Ренджун фыркнул, закатил глаза и сложил на груди руки:       — Что может случиться? Если ты думаешь, что я это серьёзно — про быть рядом — то расслабься.       — Я расслаблюсь тогда, когда буду уверен, что ты в безопасности, — Джемин щёлкнул визором, опуская его, а потом завёл мотор.       Мотоцикл сорвался с места, и Ренджун поглядел ему вслед пару мгновений перед тем, как вернуться в дом.       Ночью начался дождь. Ренджун проснулся от его глухого стука в дверь, приоткрыл глаза и подавился вдохом. В углу комнаты стояла тень, одетая в ханбок, и он слишком хорошо знал, кому принадлежат эти пронзительные базальтовые глаза, ничуть не помутневшие даже после смерти. Бабушка снова была здесь — Ренджун моргнул, и тень исчезла. Могло ли это быть остаточное влияние галлюциногенного чая? Но разве мог эффект сохраняться так долго? Ренджун потёр лицо ладонью, вздохнул и перевернулся на другой бок. Но сон уже отступил, спугнутый призрачным силуэтом, и вместо этого Ренджун принялся размышлять.       Джемин сказал, что в Тэбэке действует какой-то культ, который считает его наследником почившей госпожи Бэ — в этом ли заключалась причина того, что все его знали, и бабушка Донхёка решила приготовить для него чай с ритуальными травами? Но неужели они действительно верили в то, что у Ренджуна откроется третий глаз и он станет 24/7 видеть духов? И этот бог горы… они приносили ему жертвы уже пару лет. Тот убитый кролик был их рук делом, а что будет дальше? Тошнота подкатила к горлу. Ренджун зажмурился, пытаясь отогнать пугающую картинку начавшего разлагаться животного. Может, Джемин был прав, и ему действительно стоило уехать?.. Нет, вот так бежать из-за группки осатаневших старух он не собирался. Да и сколько их было вообще? На дворе стоял двадцать первый век, и вряд ли в Тэбэке кто-то действительно продолжал всерьёз верить в существование горного бога и в то, что надо приносить жертвы ему и духам предков. Большинство шаманских ритуалов в Корее давно уже носили показательный характер, и представляли собой, скорее, выступление в традиционных мотивах, чем поклонение богам. Неужели Тэбэк был исключением?       Вспомнилось вдруг, как Джено говорил что-то о том, что его мама продолжает зажигать ритуальный ладан, когда наступает сезон дождей. Наверняка он знал больше о реальных последователях и намерениях этого культа, и в отличие от Джемина мог поделиться информацией. Надо было позвонить ему завтра и попросить прийти.       Джено выглядел сияющим от радости, когда распахнул дверь, и Ренджун ощутил укол вины за то, что позвал его для того, чтобы поговорить на такую неприятную тему.       — Привет, — выдохнул Джено, широко улыбаясь, — я отпросился на работе. Ты хотел съездить в буддистский храм, да?       Ехать в храм уже было не надо: Ренджун и так знал, что именно было наверху горы, у той тропинки, и чем занималась его бабушка. Но сейчас, столкнувшись с оживленным Джено, чуть ли не подпрыгивающим на месте от нетерпения, словно щеночек, не смог отказаться. Это казалось неплохим способом проветрить голову, и он кивнул:       — Было бы здорово. Дай мне пять минут, чтобы переодеться.       Дженов старый форд был всё таким же раскаленным, только теперь, когда шёл мелкий дождь, тепло его стало удушающим. Ренджун уселся на скрипящее искусственной кожей сидение, застегнул ремень безопасности и приоткрыл окно, позволяя влажному ветру разогнать застоявшуюся тишину внутри машины.       — Может, возьмём что-нибудь перекусить? — спросил Джено, и Ренджун покачал головой.       Прошлый раз был слишком похож на свидание и кончился поцелуем — Ренджун не хотел давать Джено надежду и продолжать вкладывать свои собственные эмоции в развитие этой романтической связи. Ему хватало того, что от Джемина сердце сходило с ума, а ещё того, что он успел наделать глупостей, переспав с Донхёком — тот продолжал писать, заходить в гости после работы, и хотя поцеловать больше не просил, его умоляющие, ждущие глаза всё рассказывали за него.       На шоссе дождь усилился. Джено включил дворники и снизил скорость:       — Опять ливень, — пробормотал он. — Думаю, если он не кончится до того, как мы приедем, придётся немного переждать. Иначе подниматься по лестнице будет сложно.       Гроза словно следовала за ними — обычно она кончалась спустя час, но в этот раз капли продолжали яростно барабанить по крыше даже тогда, когда машина неторопливо подъехала к горе, и Ренджуну пришлось закрыть окно. Джено припарковался на стоянке, отстегнул ремень и уложил на колени руки:       — Мне показалось, ты избегаешь быть со мной наедине.       Пальцы его сжались на краях джинсовых шортов, и Ренджун сглотнул. Это был не тот разговор, на который он рассчитывал, но тот, которого боялся. Развернувшись к нему, Джено робко заглянул Ренджуну в лицо:       — Это из-за того поцелуя, да? — спросил он, кусая губы так, что те побелели. — Ренджун, мне жаль, если я отпугнул тебя тем, что поторопился. Мы можем вначале просто быть друзьями. Как ты на это смотришь? Только пожалуйста, не отталкивай меня.       — Прости, если заставил тебя переживать, — Ренджун накрыл его сжатую в кулак ладонь своей и неровно улыбнулся. — Я… чувствую себя запутавшимся. В последнее время так много всего навалилось, и я не хочу делать того, что может принести боль нам обоим.       Дождь никак не кончался, и потому Ренджун, потеряв терпение, выбрался наружу. Из дома он взял зонтик, и Джено теперь нёс его, держа так, что левое плечо было открыто дождю, а на Ренджуна не падало ни капли. Как всегда внимательный, он предложил держаться за его руку, чтобы не поскользнуться на мокрых ступеньках — принимать его предложение Ренджун, конечно, не стал. Рядом с Джено он ощущал себя тщательно оберегаемой драгоценностью, и было это уютно и неуютно одновременно.       — Я знаю, что моя бабушка была мудан, — сказал Ренджун, когда они остановились на середине лестницы, чтобы отдохнуть — нога ныла, растревоженная вчерашним походом в горы.       Вокруг не было ни души, слышался лишь шум гортензиевых кустов. Они переливались разными оттенками, волновались и перешептывались — настоящее море цветов, размывающееся косыми струями дождя.       — Бабушка была мудан, — повторил Ренджун, глядя на это беспокойное движение, — но я мудан становиться не собираюсь.       Его голос оказался неожиданно громким, он прорвался через пелену дождя, и Джено вздрогнул. Зонт в его руках дёрнулся, и несколько ледяных капель обожгли плечо.       — Но почему? — выдохнул он пораженно. — Это высший дар: сила общаться с богами и видеть мёртвых. Ренджун, ты особенный.       «Ренджун, ты особенный».       Свист ветра в ушах сложился в слова, и вдруг — тысяча голосов забормотала, зашептала и закричала — Ренджун попятился, споткнулся, и гортензиевое море сомкнулось над головой разноцветным куполом. Падение выбило воздух из груди, будто Ренджун действительно оказался в воде. Беспомощно он ухватился за скользкие, мокрые ветки, и руки Джено протянулись к нему через них. Ренджун отшатнулся, будто обжегшись — воспоминания рвали его, выворачивали наизнанку, и голос бабушки колоколом звенел над этим безумием.       — Тот, кто слаб рассудком или телом — лучший сосуд для квисина. Они приходят в сезон дождей, чтобы вселиться в человека, мучить его, заставлять кричать и бесноваться. Этот мальчик умрёт, если не совершить над ним кут.       Она подняла шёлковый платок, накрывавший лицо ребенка перед ней, и сердце в груди у Ренджуна оборвалось.       На кроваво-алом покрывале лежал Джено. Чёрные волосы его были влажными, липли к бледной коже. Прерывистые, хриплые вдохи, рвущиеся из потресканных бледных губ, были едва слышны. Он долго болел, но с каждым днём ему становилось лишь хуже. Никто не мог излечить человека, захваченного в плен демоном, приходящим с гор.       Никто, кроме мудан.       Бабушка взяла из рук Ренджуна мокрую от дождя ветку гортензии, срезанную в саду острым ритуальным ножом. Она поднесла её к зажженной курильнице, омыла травяным, вязким дымом, а потом взмахнула над мальчиком, и он вдруг выгнулся весь, словно ни единой кости в его теле не было. Душераздирающий крик рвался из его груди, он распорол густой воздух комнаты, и стены содрогнулись. Ренджун зажмурился, отпрянул в ужасе и заплакал, и бабушка подняла на него свои тяжёлые, базальтовые глаза:       — Вон отсюда!       Он стал на четвереньки, толкаемый в спину животным, диким ужасом, но его вдруг схватили, и Ренджун закричал, отчаянно отбиваясь.       — Ренджун! Что с тобой?       Он открыл глаза и закричал снова: в Джено он на мгновение увидел того одержимого ребёнка. Дождь заливал глаза, но Ренджун даже сквозь эту завесу ощущал взгляды сотен существ, столпившихся вокруг него. Они шумели, перекрикивая шум дождя, требовательно тянули полупрозрачные конечности. Ренджун замотал головой, рыдая, и Джено подхватил его на руки. Он побежал вниз по мокрым ступенькам, несколько раз поскальзываясь так опасно, что чуть не сорвался. Призраки стремительно летели следом. Ренджун видел их искаженные в гневе и печали лица, и спрятался на груди у Джено. Чужое сердце колотилось ему прямо в ухо, и Ренджун зажмурился, изо всех сил стараясь вслушиваться в его заполошный, встревоженный ритм. Он снова закричал — надорванно, испуганно, когда Джено усадил его на скамейку внизу у лестницы.       — Мне надо открыть машину. Подожди, я быстро, — он оставил смазанный, короткий поцелуй на лбу перед тем, как дрожащими руками достать ключи.       Каждая секунда наедине с этими пугающими духами была подобна агонии: Ренджун встал на нетвердых ногах, спотыкаясь преодолел расстояние до машины и упал на сидение, когда Джено открыл дверь.       — Пожалуйста!.. Увези меня отсюда, — лихорадочно забормотал он, зажимая руками уши, чтобы не слышать яростных шепотков. — Увези меня. Мне нужно к Джемину.       Когда машина наконец остановилась, Ренджун вывалился из неё на мокрый асфальт. Потусторонние, жуткие звуки ввинчивались в уши, и он вскочил, чтобы толкнуть зазвеневшую стеклом дверь. Прохладный воздух супермаркета обдал его волной, пробрал до колючих мурашек и тут же сменился родным теплом. Джемин воскликнул что-то, и в голосе его прорезалось отчаяние. Ренджун обхватил его обеими руками, не в силах перестать конвульсивно дрожать:       — Они повсюду, — едва видя через слёзы его лицо, прошептал он. — Джемин, пусть они уйдут!..       Чужие тёплые губы прижались к его уху, и слова просочились сквозь инфернальный, жуткий шёпот:       — Не бойся, детка. Всё в порядке, я рядом. Они не тронут тебя.       Джемин обернулся на стоящего в дверях Джено, прижимая Ренджуна ближе. Руки его беспорядочно гладили по содрогающейся от рыданий спине:       — У меня в кассе ключи. Закрой магазин, — бросил он, помогая выйти обратно под дождь.       Устроившись на задних сидениях, Джемин подтянул Ренджуна к себе на колени, не заботясь о том, что от чужой мокрой насквозь одежды его собственная мгновенно пропитывается влагой. Ренджун уткнулся лицом ему в изгиб шеи, и просто закрыл глаза, жадно дыша знакомым запахом. Тёплый и успокаивающий, сладковато-свежий, он наполнял лёгкие, и Ренджун ощутил, что снова может сделать вдох без жуткой судороги, стискивающей горло. Дверь хлопнула, и машина снова тронулась с места. Джемин о чём-то говорил с Джено, но голоса были слишком тихими для того, чтобы расслышать их за окружающим шумом.       Дома Ренджуну стало лучше. Он даже смог позволить себе отпустить Джемина для того, чтобы тот приготовил настой из гортензии: кажется, это было единственное средство, способное сделать его состояние лучше, заставить эти пугающие видения отступить. Выпив пару чашек, с чужой помощью Ренджун переоделся в сухие бельё и халат, улёгся на постель. Дверь его комнаты была открыта нараспашку, и он всё глядел на задний дворик: дождь к вечеру кончился и вместе с ним отступили и призраки. Они словно истончались, бледнели, пока не исчезли совсем. Дольше всех не уходили только дедушка, продолжающий стоять безмолвно за деревом и наблюдать за ним встревоженными, туманными глазами, и бабушка, сидящая в углу комнаты. Она покачивалась, словно в трансе, но больше не пела. На лице её царила тихая, спокойная улыбка.       — Ты всё ещё видишь их? — спросил Джемин.       Он сидел рядом, на вышитой подушке, прислонившись спиной к стене и мягко поглаживая Ренджуна по голове. Пальцы его были тёплыми, они так приятно перебирали волосы, что клонило в сон. Но спать Ренджун не мог, не тогда, когда чувствал, как взгляды давно умерших людей всё ещё прикованы к нему.       — Я вижу бабушку и дедушку. Почему они не уходят так же, как остальные?       Джемин покачал головой то ли сомневаясь в том, что собирается сказать, то ли заранее готовясь к тому, что Ренджун ему возразит:       — Их связь с тобой намного более сильная, чем у других. А ещё они наверняка хотели тебе что-то сказать, но если попросишь, обязательно уйдут.       Это звучало так, словно Джемин больше не пытался его убедить в том, что все эти видения всего лишь плод воспалённого рассудка, и Ренджун вдруг ощутил, как тяжесть легла на грудь.       Джемин вообще никогда не говорил, что ему всё это кажется.       — Пусть они оставят меня, пожалуйста!.. — призраки задрожали, словно трепещущие на ветру листочки гортензии, и развеялись тонким дымком, но легче Ренджуну не стало. — Я… Джемин, я ничего не пил в этот раз, — шепнул он, и слёзы осознания подкатили к глазам. — Но я всё равно видел всех их, а ещё вспомнил, как в детстве участвовал в каком-то ритуале вместе с бабушкой. Она изгоняла демона из Джено. Ты думаешь, что я больной, да? Боже, почему я не слушал тебя раньше, мне надо уехать!..       Пальцы Джемина, ласкающие его волосы, застыли. Ренджун повернулся, чтобы посмотреть на него, и Джемин выдохнул, отчаянно и мрачно:       — Мне жаль, но уже слишком поздно. Ты болен.       Если бы Ренджун не лежал в эту секунду, он бы точно упал. Паника захлестнула его, зажгла костёр невыносимой тревоги внутри. Он был болен? Болен чем? Неужели этот чёртов город свёл его с ума, и теперь всё, что ждёт его в будущем — это горсти таблеток и психиатрическая клиника? Нет, Ренджун просто не мог представить себя в таком жалком положении. Ему надо было убираться отсюда, как можно скорее. Ренджун вскочил на постели и, запинаясь, выпалил:       — Поздно? Я… я ведь не сошел с ума? Я уеду. Тогда мне станет лучше. Ведь так?       Джемин перехватил его ладонь, судорожно сжавшуюся в кулак так сильно, что отросшие ногти впились в беззащитную плоть, оставляя розовые отпечатки.       — Ты не болен психически, Ренджун, — твёрдо проговорил он. — Просто теперь ты видишь другую сторону. Мир духов. Твой дар — или проклятье, — он в твоей крови, и ты пробудил его. Больше нет пути назад: ты болен шаманской болезнью щинбён, и где бы теперь ни находился, будешь видеть духов.       Его тихий, полный сожаления голос выдавил остатки воздуха из груди. Ренджун ощутил, как все мышцы в нём расслабились, будто окончательно сдаваясь перед гнётом навалившейся на него беды.       — Но что мне делать? — шепнул он, глотая слёзы. — Я умру теперь?       — Ты не умрёшь, детка. Но щинбён просто так не отступит. Болезнь оставит тебя лишь тогда, когда ты станешь шаманом. Обычно для этого требуется ритуал инициации, нэрим кут.       Джемин помог ему опуститься на постель, а сам растянулся на полу. Темноволосая голова его легла рядом на подушку, и Ренджун слепо ухватился за чужую майку, отданную на смену мокрой рабочей рубашке, уткнулся в неё лицом. Пахло от Джемина влагой, теплом нагретой кожи, парфюмом Ренджуна, оставшимся на тонкой ткани, и самим Джемином. Смесь этих запахов была уютной, будто бы родной и умиротворяющей, и Ренджун, несмотря на то, какой жуткий и жестокий страх терзал его, ощутил, что понемногу успокаивается.       — Я не хочу быть шаманом, — он потёрся о ткань, размазывая слёзы и невольно вслушиваясь в ровное биение чужого сердца. — Я хочу просто жить своей нормальной жизнью.       Джемин помолчал долгую, тяжёлую минуту.       — Мне жаль, Ренджун, — сказал он наконец и нежно откинул прядь волос со лба, погладил щёку большим пальцем.       В груди звякнуло тонко, словно разбилась хрустальная статуэтка, и Ренджун поднял глаза, чтобы поглядеть в чужие, чёрные и ласковые.       — Если тебе и правда жаль, то поцелуй меня.       Он вытянулся, цепляясь за джеминову майку, ткнулся губами вначале в острый подбородок, а потом легко коснулся горячих, сухих губ. Это было слишком мимолётно, невыносимо коротко — Ренджун выдохнул требовательно. Джемин не торопился целовать его сам, и Ренджун поёрзал, перекинул через него ногу и оседлал, чтобы поцеловать глубоко, так, как хотелось. Чужой язык проскользнул в рот, чтобы игриво коснуться самым своим кончиком, очертить разомкнутую линию губ и снова спрятаться, и Ренджун в нетерпеливом раздражении отстранился. Губы Джемина изогнулись в ласковой и насмешливой ухмылке. Была она особенной, глубокой и тёплой, с серьёзностью на самом дне:       — Детка, ты хочешь поцелуй потому, что ты испуган, или из-за меня?       Ренджун фыркнул, закатил глаза. Собственное признание обожгло его щёки румянцем:       — Я хочу поцелуй, потому что ты невыносимый, Джемин.       Похоже, этот ответ Джемину понравился. Невинно рассмеявшись, он ущипнул Ренджуна за щёку, мурлыкнул:       — Такой милый. И такой требовательный.       А потом вдруг подмял его под себя, прижал плотно к постели и добавил голосом низким и влажным, от которого мурашки пробежались по коже:       — Так и хочется попробовать на вкус.       Его губы накрыли приоткрытые в ожидании губы Ренджуна, горячо и сладко, крепко целуя. Всё взрывалось внутри яростно и блаженно, и Ренджун запустил пальцы в чужие волосы, притянул Джемина ближе, перехватил контроль. Это было словно танец вдвоём: нападать, чтобы потом поддаться, балансировать на острие чувственной близости. Ренджун отстранился, хватая ртом воздух. Голова кружилась, и он выгнулся весь, впился пальцами в широкие плечи, когда чужой язык прочертил дорожку по шее, обвёл мочку. Стон рвался из груди — он выплеснулся наружу, когда влажные губы припали к чувствительному местечку в изгибе плеча, и зубы оцарапали кожу. Ренджун вспыхнул как спичка, задрожал, откидывая голову в сторону, и Джемин уложил ладонь ему на затылок, поцеловал ещё, так же горячо и жадно. Тело, истосковавшееся по удовольствию, желало всё больше и больше, пока не станет так хорошо, что мысли из головы вытеснит этим наслаждением — Ренджун, крепко сжав ноги на чужих боках, двинул бёдрами, притираясь к чужим, и уронил задушенный всхлип. Джемин был таким же твёрдым в штанах, а ещё слишком одетым: материал его джинсов царапал чувствительную кожу бёдер, обнажившуюся распахнутым халатом, и Ренджун зашипел, дёргая за шлевки.       — Сними их. Снимай всё, — потребовал он, и Джемин выпрямился, стянул через голову майку.       В свете зажженной лампы оливковая кожа его сияла теплом, и Ренджун приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть. Чётко очерченные мышцы живота, тонкая талия и широкие плечи — Джемин был красивым, настолько, что рот наполнялся слюной. Он снял джинсы, а потом, сунув пальцы под резинку белья, медленно стянул и его. Крупный и ровный, член его прижался к животу, и Ренджун ощутил такой жуткой, дробящей кости силы желание, и смущение — он не мог перестать смотреть, и даже не хотел и пытаться.       — Иди ко мне, — попросил он, кусая губы.       Голос вышел сдавленным и хныкающим, нуждающимся, но смутиться ещё больше Ренджун не успел. Джемин снова накрыл его собой, но на этот раз не вплотную: он прижался бёдрами там, внизу, где халат у Ренджуна был распахнут, а тонкая ткань боксеров недвусмысленно натягивалась, заставляя вскрикнуть от пронзительного удовольствия, впиться ногтями в чужую обнаженную спину.       — Чего ты хочешь, детка? — Джемин толкнулся навстречу и пальцы его пробежались по бедру вниз, подхватили под коленкой, чтобы отвести ногу в сторону, стать ещё ближе.       — Я хочу тебя, — прошептал Ренджун. — Я так хочу тебя, Джемин — внутри себя, глубоко, чтобы я забыл обо всём.       Джемин кивнул, неотрывно следя за ним своими чёрными, невыносимыми глазами, и оттуда на Ренджуна взглянула звёздная ночь, полная загадок млечного пути, безоблачная и бесконечно чуткая.       — Скажи, ты ведь специально ходил полураздетым всё это время?       Джемин отстранился, медленно стянул с него бельё и дотронулся губами до коленки:       — Ты ведь наслаждался тем, как все смотрели на тебя. Тем, что хотели получить хотя бы кусочек — поцелуй или возможность взять у тебя в рот. Тебе было весело, детка? Скажи мне, — он спустился ниже, чтобы прихватить зубами кожу на внутренней стороне бедра, втянуть её в рот и пройтись жарко языком.       Ренджун дёрнулся, заскулил, но Джемин опустил горячую ладонь ему на живот, прижал к постели, не давая двинуться. Губы его продолжали неумолимо двигаться вверх, туда, где Ренджун так отчаянно желал почувствать его, и ноги дрожали от жгучего нетерпения. Ренджун ненавидел просить, но уже был так близок к этому, что едва сдерживал рвущиеся мольбы.       — Тише, — шепнул Джемин, обдавая горячим дыханием болезненно красный член, весь блестящий от смазки. — Дай мне ещё немножко времени: ты такой красивый, я не хочу торопиться.       Горячая влажность его рта наконец накрыла Ренджуна, заставляя вскрикнуть, путая пальцы в шелковистой черноте джеминовых волос. Ренджун задыхался. Ему было так чудовищно сладко, так хорошо, что ни одной прошлой тревоги не оставалось. Лишь тепло, руки Джемина на его теле, влажность его рта, касающаяся в предвкушающем, чутком и жадном. Джемин был таким медленным, что Ренджун ощущал, что начинает от этого блаженства сходить с ума. Стоны его становились всё более громкими и отчаянными.       — Я больше не могу, — выдохнул он. — Возьми меня!..       Он разжал пальцы, освобождая шелковистые пряди, и Джемин выпустил его изо рта с хлюпающим, неприличным звуком. Опухшие губы его изогнулись в нежной улыбке:       — Смазка и презервативы в шкафу? Там же, где ты прячешь свою игрушку?       Значит, в тот раз он всё-таки видел. Ренджун, будучи абсолютно разрушенным удовольствием, всё равно нашёл в себе силы смутиться. Он уткнулся лицом в подушку и буркнул:       — Да. Давай быстрее.       Рассмеявшись, Джемин стукнул дверцей шкафа, и послышался щелчок открываемой бутылочки. Ренджун повернулся на бок, желая посмотреть ещё немного на чужое прекрасное тело, но Джемин притиснул его обратно к постели, заставляя лечь на живот и под бёдра подкладывая подушку. Скользкий палец его закружил вокруг сжимающейся дырочки, и Ренджун затаил дыхание.       — Не дразнись, — он нахмурился и получил поцелуй в лоб.       — Хорошо, принцесса, — мурлыкнул Джемин и протолкнул палец внутрь, входя до самой костяшки.       — Я не… — вскрикнул Ренджун, рефлекторно сжимаясь и мгновенно теряя мысль.       Подушечка пальца погладила внутри, надавила — искры удовольствия пробежались по позвоночнику, словно лесной пожар, Ренджун застонал, подаваясь навстречу движениям, зажмурил глаза. Хотелось почувствовать больше и глубже, но Джемин, кажется, собирался его заставить сойти с ума окончательно: он неспеша добавил второй палец, потом третий. Лишь когда в Ренджуне двигались все четыре и на формулирование предложений да и слов в целом он оказался больше не способен, Джемин заставил его перевернуться. Удовольствие сделало тело тяжёлым и лёгким одновременно: слабость эта казалась блаженной, но двигаться было слишком сложно, и потому Ренджун был благодарен за то, что Джемин делал всё сам. Он устроил его лодыжки у себя на плечах, наклонился низко и шепнул в самые губы:       — Ты готов, детка?       Джемин дышал тяжело, и волосы его липли ко лбу, а щёки блестели горячечным румянцем. Ренджун кивнул, едва понимая, что Джемин у него спрашивает, а потом широко распахнул рот в стоне. Джемина вдруг оказалось так много внутри, он был пульсирующим, невыносимо горячим. Он двинулся медленно, на пробу, и Ренджун захныкал, тесно сжимаясь.       — Ещё, — всхлипнул он, и тогда Джемин сорвался на жёсткий, граничащий с грубостью темп.       Ренджун закричал, почти заплакал от безжалостного наслаждения, терзающего его тело, слепо нашёл чужие губы своими, чтобы утонуть в удовольствии близости. Это было чувственное па-де-де, исполненное на простынях, словно на лучшей сцене — движение тел вместе, абсолютное доверие и страсть, переплетённые столь тесно, что одно невозможно отделить от другого. Блаженство это переполнило Ренджуна, перелилось через край, и сознание погрузилось в бархатную, душную и влажную темноту.       Пахло горными травами, недавним дождём и цветами. Шумящие кроны деревьев были почти чёрными в предрассветной тьме, тёплой и подвижной, спокойной, словно спящий океан. Там, вдалеке, из-за горизонта медленно поднимался раскалённый шар июньского солнца, он красил небо в розовый и лиловый, будто стыдливый румянец соцветия гортензии. Ренджун стоял в рассеивающейся темноте, и чьи-то руки крепко и нежно обнимали его. От их касания покой заполнял целиком, омыв приторно сладким нектаром каждый уголок души. Наконец, Ренджун был дома.