Сохрани меня

POV Антон Я видел, как он не хочет уходить. Видел, как искал причины — по типу: «водичка, булочка, платочки, обнимочки, носочки». Но в конце концов я сам отправил его на любимую работу. Он триста раз напоил меня соком, скормил пачку печенья, наблюдая, как я жую, поцеловал в лоб, погладил и потискал. Мне аж душно стало, честное слово. И, наблюдая из окна, как он выходит, курит, говорит по телефону и снова курит, я мысленно усаживал его в машину. От лёгких так ничего не останется. Хотя, чья бы корова мычала. Нарик будет читать нотации взрослому дяде? Доза — это слово выжжено у меня под черепушкой, на самом мозгу. Я знал, что буду уходить отсюда с тех пор, как проснулся в этой палате — даже с первого объятия Макса после пробуждения. Как крыса с клетки, как наркоман за новым замесом. «Наркоман» — для меня давно не оскорбление. Я бы мог сказать, что всё началось с той самой тусовки, но это было бы слишком просто. Всё началось в тот вечер, когда мама уехала на родительское собрание к старшей сестре, а отец задержался на смене — как всегда, старался выслужиться перед начальством. Жалкий. До сих пор удивляюсь, как такое чмо вообще смогло получить должность. Мне было четырнадцать, и я впервые остался дома один — с головной болью и пустым холодильником. В аптечке я нашёл трамадол — старые таблетки, которые принимал дед после операции. В инструкции было что-то про «сильные боли» — а мне как раз было больно жить. Принял одну. Потом ещё половинку. И мне внезапно стало хорошо — и похуй. На всё, что мешало мне существовать. Потом уложил всю пачку, понемногу. С пятнадцати начал курить. Прятал самокрутки — иногда для кайфа, иногда просто чтобы дожить день. Мозг тупел, сердце стучало, юношеский минимализм — в ударе. Во мне было столько силы и энергии — подростковой, необузданной, дикой. Некому было её укротить. А вот наркота смогла. Укротила, блин. Направила в говняное, но уверенное русло. Это я осознал, когда в шестнадцать попробовал экстази впервые. Повёлся на уговоры старшеклассников — лето, жара, клуб, музыка, и они: «Расслабься, детка». Расслабился. А потом — не смог остановиться. Мозг перестроился на «где взять ещё». Уже ничего не вставляло так, как эта ангельская яма с говном на дне. Ни тусовки, ни люди, ни школа — только она. Зато теперь у меня всегда было занятие — мутиться. Это я умел от души. Руки шустрые, башка варит, язык подвешен. Директриса, конечно, развила способного мальчика. Эх, знала бы она, насколько и на какую химию я способен. А как я красиво умею обещать — закачаешься. Голос мягкий, глаза честные, будто не нарик, а святой в рясе. Обещаю, что завяжу, что всё понял, что начну с чистого листа… А сам уже прикидываю, где бы урвать пару таблеток, пока она снова тащит меня из дерьма, отмазывает от проблем и врет моим родителям, что я просто устал. “Фен”, “спайсы”, таблетки от головы, таблетки для веселья, таблетки чтобы уснуть, таблетки чтобы не умереть. Я жрал всё подряд. Было страшно, но ещё страшнее — остаться наедине с самим собой. В 17 — я уже знал названия, дозировки, побочки. Ходячая энциклопедия наркомана. Никто и не догадывался — я умел держать лицо. Учился, общался, даже иногда смеялся. А внутри — ненавидел себя до зубовного скрежета. За каждую таблетку. За каждый раз, когда врал. За то, что вообще жив. Директриса потом расплатилась должностью за мои выходки. Хорошая была женщина, но, видно, слишком наивная. Пожалела бедного мальчика, прикрыла. А потом меня поставили на учёт — отец был в шоке. Маму из школы тоже чуть не турнули из-за меня. Кто-то вмешался, какая-то шишка: мол, она ценный сотрудник. Они с матерью меня укатали, конечно. Но я и им пообещал. Вроде поверили. До сих пор верят. Макс появился позже. Может, даже слишком поздно. Я тогда уже считал себя ветераном выживания — и даже гордился этим, хотя мне не было и восемнадцати. Уже мог на глаз определить дозу по весу, ампулу по виду и подобрать шприц под любое вещество. Перед родителями, конечно, — ни-ни. Но и следить было некому: я ж вечно где-то на заброшках. Внутри — всё ещё тот четырнадцатилетний мальчик с дырявым носком и трамадолом в горле. Снаружи — душа компании, сорванец и быдло. С Максом я пытался завязать, честно. Он что-то во мне увидел — или хотел увидеть. Что-то чистое, уцелевшее. Напомнил мне директрису, и совесть загрызла.   Он — как хороший. Нет, самый лучший. Заставлял есть, спать, умываться. До сих пор думает, что я не знаю про слежку за мной — это смешно. Иногда я специально лазил по тем клубам, чтобы позлить его. Вытащить на эмоцию. Ох, как же я его хочу, когда он злится. До дрожи в коленках. Он тогда смотрит на меня так, будто хочет съесть. А я и не против. А иногда просто хочется, чтобы нашёл. Спас. Позаботился. Он прятал мои телефоны, шманал карманы. Когда я ломался — держал за волосы над унитазом, а потом вытаскивал в душ, как мокрую тряпку. Стирал и вывешивал на солнышке — посушиться. Иногда даже держал меня крепче, чем я сам себя когда-либо держал. Но… Слишком много я пустил по вене. Мне казалось — если я перестану, если выкарабкаюсь — меня просто не станет. Я умру от собственной трезвости, от тишины внутри головы. А затем разлечусь за ветром, как пыль. Наркота — единственное, что склеивает меня в кучу. От меня настоящего давно уже ничего не осталось. И снова искать себя… Я чувствую, как к горлу подступает этот липкий комок. Они дали мне ебаный анальгин. АНАЛЬГИН, СУКА. Я не могу сомкнуть глаз, я весь мокрый, меня знобит, мне хуёво. Пиздец просто. Очередная ночь в больнице, но именно в эту я решаю: пан или пропан. Другого уже не будет. Выхожу из палаты далеко за полночь, крадусь босиком. Холодно в ступни, но горячая, неостановимая мысль о деде — точнее, о его палате — не даёт сойти с дистанции. Пульс в ушах, дрожь в руках, сбитое дыхание. Я — вор, мразь, наркоман. Пробираюсь туда, где, как я знаю, есть спасение. Старик одинок, богат, умирает. Медсестра зовёт его по имени-отчеству, будто он ещё с нами. Хотя уже давно — где-то наполовину. А я знаю точно: он прячет у себя то, что нужно МНЕ. Дверь не заперта. Захожу на пальцах, будто по воздуху — тихо, словно тень. Тут пахнет металлом и старой шерстью. Воздух тяжёлый, как будто сам болеет. Дед почти не дышит — лежит, как вытесанный из воска. Глаза закрыты, но веки подрагивают — как у тех, кто всё ещё цепляется. Борется за тяжелый вздох. Во мне одновременно начинает бушевать паничка и тревожность. Но мысль о расслаблении держит меня здесь, дарит странную уверенность. Как можно тише, почти не дыша, я роюсь по палате в поисках морфия. Он мне нужен. Больше, чем тебе, старик. Ты прожил жизнь — может, даже удачную. С деньгами, воспоминаниями, кругом друзей или хотя бы чужой заботы. А я умираю. С пятнадцати. И если тебе, дед, суждено умереть тут, на белых простынях, под капельницей и с чистым лбом, — то мне суждено сгнить на асфальте. В собственной моче, с запекшейся кровью под ногтями и трубкой из носа. Это просто вопрос времени. И твоя последняя задача, мужик, — это подарить мне его. Хоть чуть-чуть. Я нишпорю по его тумбе, лезу в матрас, в одеяло — всё бестолку. Уже почти шиплю от злости сквозь зубы, как вдруг — под тумбой что-то блестит. Протягиваю руку, достаю пластиковую баночку. Без этикетки, но я-то знаю, что внутри. Ха-ха, дед! Ты меня не разочаровал. Старый пройдоха. Обычно такие штуки хранят у дежурной медсестры — в спецящике, под замком, с журналом учета. Но дедуля не лыком шит. При бабле, при связях. Наверняка кто-то сунул кому надо пару хрустящих купюр, чтобы не мучился от боли. Чтобы не просто облегчить — отключить её вообще. И вот теперь эта волшебная помощь — у меня в руках. Пальцы натыкаются ещё на что-то — тонкое, холодное. Шприц. Сердце вмиг колотится, как бешеное. Я цепляю его, как сокровище, и вместе с ним — крошечный флакон. Руки подрагивают, но держат. Держат крепко. Как будто сейчас в этих пальцах — не просто стекло с иглой, а моя жизнь. Или хотя бы отсрочка моей смерти. — Серёжа?.. — сипит он, почти беззвучно, и у меня кровь стынет в жилах. Замираю. Он смотрит не на меня — сквозь меня. Внутри всё обрывается, будто я действительно тот, кого он зовёт. — Ты… ты пришёл?.. — голос почти детский, трескучий от сухости. Я не отвечаю. Не могу. Просто стою, сжимая в кулаке флакон. Он улыбается. Настояще. Слабо, но так, что сдавливает горло. А я стою, как вор, со своим жалким спасением в руке. И не знаю — уйти, или лечь рядом, как внук, которого у него, может быть, никогда и не было. Мне не впервой надевать на себя чужую шкуру — я это ненавижу. Но впервые мне хочется это сделать. Постараться. Я киваю и, спрятав «оплату» в карман, сажусь рядом на койку. От него тянет смертью, хочется отшатнуться, но я просто кладу руку на его ладонь, подбирая нужную интонацию. — Я здесь. Да. Он улыбается. Тихо, спокойно, как будто уже умер — но с облегчением, будто прощён. — Я знал, что ты не бросишь… забери, всё твоё… — шепчет. — Только… не пропади, а? — Хорошо. Я сделаю всё, как ты хотел, — говорю тихо, с мягкой улыбкой, хотя не уверен, что он меня видит. Старик замирает, прислушивается. Потом губы дрожат, складываются в слабое подобие улыбки. Едва слышно: — Спасибо, дорогой… И в следующую секунду его глаза стекленеют. Будто этот миг — всё, чего он ждал. Получил — и ушёл. Я сжимаю его обмякшую руку, стараясь справиться с тем, что только что ограбил умирающего. Но на угрызения совести времени нет — отход близко. Я сижу рядом с ещё тёплым телом, колю в пах — чтобы без следов, быстро, чётко. Вещество медленно обнимает изнутри, ползёт по венам, стирая остатки стыда. Я жду. Обход давно закончился. Мне наконец-то тепло. И тихо. Я знаю, что потом будет ломка. Что организм отомстит мигренями, судорогами и рвотой. Знаю, что буду снова врать, прятаться, корчиться от боли, ненавидеть себя и мечтать о конце. Я знаю, что я мелкий и жалкий. Но это всё потом. Всё потом. Выхожу минут через тридцать, когда он уже остыл. Шприц — в кармане. Спокойствие — во мне. Сейчас я будто могу вертеть горы у себя на конце, и мир крутится как надо. Но я слишком хорошо знаю себя. Эта эйфория продержится недолго. Очень недолго. И вот от этого уже начинает зудеть внутри. Тело намекает, что нужно больше. Мне нужна новая доза. Срочно. Я возвращаюсь в палату и собираю рюкзак. Меня никто не должен увидеть этой ночью — я должен исчезнуть во тьме, тихо, без следа. И заодно — поговорить с Владом. Закрыть вопрос. Набираю его номер. В ответ — мерзкий, затяжной смешок. Голос, от которого хочется вымыть уши наждачкой. Он сразу в атаку: вспоминает всё — мать, отца, шлюх, мои долги, мои срывы, моё дно. — Ты мелкая дрянь. Шлюшка. Ничтожество. — шипит он. А я в курсе. Ничего нового. Всё давно сказано и пересказано. Так что мне похуй. Пусть орёт, подлизывается, паясничает — лишь бы сделал, как я хочу. И он делает. Обещает, что поможет выбраться из больницы. Поможет унять мою жажду. За плату, конечно. Как всегда. Но мне плевать. Я готов платить. Готов на всё, лишь бы вернуться в свою ангельскую яму с дерьмом на дне.