Сохрани меня

POV Антон Почти месяц мы с Илюшей живём на отшибе города — в однушке тётки, что укатила в Италию. Маленькая квартирка на первом этаже облупленного дома с вонючим подъездом и дверью, которую можно запереть изнутри. И в которую никто не ломится. Не рай, конечно. Но для меня — почти остров. Спасение. После побега и приключений в притоне я стараюсь не перебиваться даже таблетками. Сложно, ломает, тянет, но я держусь. Честно стараюсь.  А помогает мне в этом один маленький чудик — мой младший брат. Он не даёт мне провалиться. Своими «Анто-оон, а давай играть», своими липкими от варенья ладошками, смехом, мультиками на полную громкость, песнями про зубную щётку. Пока он рядом — я на якоре. И я держусь. Через дней десять после ломки я отмыл себя. Пришел домой. Сказал маме, что соскучился по брату. Пообещал ей в миллионный раз быть хорошим сыном и попросил взять Илюшку к себе на время. Она удивилась, но особо не возражала — укатила на какую-то учебную конференцию в соседний город. Братья остались с отцом, который вечно пропадает на работе, а за мелким нужен глаз да глаз. Похоже, она даже обрадовалась моему предложению. С Илюшей я всегда вёл себя прилично — наверное, это единственное, что мне можно доверить со спокойной душой. Она ещё удивилась, что я не на больничной койке, не в реанимации и не в морге. Да, у неё обо мне высокое мнение. Но плевать. Главное — малой сейчас со мной. И он мой спасательный круг. Так что я держусь. Вожу Илюшу в садик, собираю по утрам ему рюкзачок — кладу игрушки, яблоко, пару печенек.  — Стоим смирно, юный космонавт, — говорю я, присаживаясь перед ним, и начинаю застёгивать его тапочки в коридоре садика. — Без правильной обуви на Луну не пускают. Илюша смешно хихикает и тянет меня за волосы. — Я не космонавт. Я тигр! — рычит и щёлкает зубами у моего носа. — Ага, тигр у нас самый пушистый на районе, — улыбаюсь. — Но даже тигры должны вести себя хорошо. Особенно в садике. Так что, брат, запоминай: не пинай Женю, не выливай суп, и не проверяй, сколько конфет у Кати в рюкзаке. Договорились? Он морщит лоб, но потом кивает. — А ты будешь скучать? Смотрит снизу вверх, как только он умеет — так, что мне хочется взять его под мышку и не отпускать никуда. — Конечно буду. Я же без тебя тут как пельмень без сметаны, — дую на него, как ветер. Он смеётся. Я надеваю ему рюкзачок, подправляю воротничок и прижимаю к себе. — Сегодня будешь молодцом — вечером устроим кинотеатр под одеялом. С попкорном, конфетами и страшным мультфильмом про говорящего монстра. Только между нами, ладно? — Ладно! — пищит он и уже бежит к двери, цепляясь за ручку. — Постой! — зову. Он оборачивается, и я наклоняюсь, шепчу: — Ты мой самый-самый любимый человек. Просто знай это. Он немного краснеет, подходит и чмокает меня в щеку. — Я тоже тебя люблю, глупенький братик. И вот он уходит. А у меня внутри становится чуть светлее. Днём иногда я бегаю на подработку в соседнее кафе. Баристам, конечно, много не платят, но девчонки щедрые, оставляют на чай, так что какие-никакие гроши из кофейни капают. Хоть и совсем немного. Так что план на сегодня - заработать побольше денег пархая ресницами.  Вечером забираю мелкого, варю ему кашу, и супчик на завтра.  Я сам себя не узнаю. Учу его чистить зубы, иногда стираю вручную его футболки — потому что вонючая машинка в углу кухни снова сдохла и смотреть на неё противно. Готовлю ему ужин, вытираю сопли, читаю сказки перед сном, терпеливо отвечаю на вечные «а почему?..». Со сказками, правда, не всё гладко — я их часто не дочитываю, потому что сам вырубаюсь рядом. С ним я учусь быть человеком. Учусь делать всё сам. Потому что иначе — опять дно. Опять могила. Ещё я стал помогать одной студентке писать диплом по економике — на английском. Не за бесплатно. Сначала ничего не понимал, но после пары вечеров с книжками врубился в суть. Придумал тему, нашёл проблему и решение, поставил эксперимент, сделал выводы и оформил всё как надо. Звучит умно, а по факту — легче пареной репы. Ее куратор в восторге. У неё ещё имелся парень-идиот, который постоянно капал на мозги: «и мне напиши в следующем году». Ну окей, напишу. Только за тупость — двойную цену. Такой идиот каких редко найдешь.  Я никогда не был зубрилкой. Просто учится — скучно. Из-за этого в школе частенько забивал на уроки, но если реально припечёт — достаточно один раз пробежать глазами по параграфу, и уже понятно, что к чему. Не понимаю, почему у других с этим столько проблем. А с английским у меня особая любовь. Я с детства до одури мечтал свалить из этой вонючей страны, так что интерес к языку проснулся рано. Желание удрать — отличная мотивация, знаете ли. Ну и фильмы, игры любил. Даже без субтитров всё в целом было понятно. Да и мама у меня училка — не хухры-мухры. Наверное, умом я всё-таки в неё пошёл.   Пять написанных дипломов, два реферата, немного онлайн-репетиторства — под другим именем, конечно — пара подработок курьером и неплохие чаевые из кафешки обеспечили нас с Илюшей завтраками, обедами и ужинами. Коммуналку тоже удаётся оплачивать вовремя. Для малого — новая одежда, по необходимости. У него, к тому же, аллергия, так что теперь таблеточки я покупаю только для мелкого. А по выходным у нас свой ритуал: новая игрушка для сорванца. Маленькая радость, которая стала для него чем-то постоянным. Я не принимаю ничего. Уже почти 20 дней. И это — самое долгое время, что я держусь без веществ за последние несколько лет. Каждый день начинается с борьбы. Я просыпаюсь от кошмаров — вспышек прошлого, ошибок, предательств. И самой главной из них — как сильно я подставил самого дорогого мне человека. Память бьёт по голове, как арматура. Не даёт забыть, не отпускает, не прощает. Всё какими-то идиотскими отрывками после той палаты с морфием. Макс на телефоне — мурлычет в смс что скучает. Укол расслабления рядом с мертвым телом. Затем приход.  Побег из больницы. Влад в капюшоне, говорит «пошли», и я просто иду, даже не спрашиваю куда. Потом притон. Вонючая хата на окраине. Прокуренная комната, стены, будто в жире, затхлый матрас, пятна на полу — то ли кровь, то ли еще чего похуже. Все вокруг в каком-то одном ритме: — Давай, давай, ещё… Неделю я провалялся в притоне под лютой ширкой. Влад таскал мне дозу, я дышал как через мокрое полотенце, кумар выжигал мне мозги. Я тогда не знал, как меня зовут. Не знал, что у меня есть мать, братья, жизнь. Для меня не существовало ничего кроме кайфа. В перерывах вокруг возникали чужие рожи — опухшие, вспотевшие, глаза проваленные. Кто-то бредит, кто-то смеётся, кто-то блюёт в углу. А потом снова провал. И снова все кусками.  Я вспомнил, как Влад впервые заговорил про Макса, невзначай, между тем, как готовил на ложке мне новую порцию и вытирал руки салфеткой. — Этот твой "герой", Макс... он ещё на свободе? — Дай — я не выдержал, внутри скручивало все в морской узел. — Серьёзно, Тоша, ты веришь, что он тебе поможет? Он же бизнесмен. Таким не доверяют. Я не вникал. Мне было больно даже моргать, я хотел ещё, а этот змей просто ждал момента, когда я сам всё ему вручу, в обнимку с дурью. Потом какой-то новый проблеск - я сижу, утыкаясь лбом в колени, в ушах стучит пульс и чьи-то мантры: — Ну чё там с ноутом? Где он, а? — Слышь, парень, ты ж говорил, у тебя есть тема… — Где ноутбук, Антон? Я реально о нём забыл. Просто стёрся. Он лежал в рюкзаке, когда я сбегал. Может, Влад его схватил потом. Может, я оставил его где-то, когда меня трясло. Может, кто-то его вытащил из-под моей жопы, пока я лежал в отключке. А ведь это не просто ноутбук. Это, блядь, вход во всю его ебучую империю. Пароли, письма, доступы, клиентские базы. Всё. Вся его любимая “Вертикаль” на жёстком диске, как на ладони. И всё это — теперь хуй знает где. А я — в дерьме по горло. И тяну туда не только себя. Я понял это не сразу. Позже, когда вышел из этого липкого бреда и начал потихоньку склеивать мозги обратно, Влад с ухмылкой написал: «Привет, Тошка! За твоё рандеву в нашем заведении оплаты не нужно! Не переживай, ноут покроет все расходы за тебя. В этот раз даже жопу свою не пришлось подставлять — горжусь)» И он исчез. А я остался. Выходит что я предал Макса, разрушил — как всё в своей жизни. Сам, не понимая, что творю, принёс в руки дьявола оружие против собственного любимого. Наркоманы — страшные люди. Когда начинается ломка, этот мешок с костями уже ничто не остановит. Ради дозы они готовы вынести на стол даже собственные органы — лишь бы получить желаемое. Мысли о Максе тогда заставили меня очнуться. Я начал соображать, что натворил что-то по-настоящему ужасное — даже если пытался отогнать это из головы.  До боли ясно стало: я кретин. И что надо валить из этой обрыгаловки как можно скорее. Каждый шаг был как вызов, как через болото — липкий, трудный, но всё же вперёд. Потом были худшие 10 дней в моей жизни. Ломка пришла почти моментально. Я нашел ключи от теткиной квартиры, и заточил себя самостоятельно в этот ад.  Десять дней я выкарабкивался сам, без малейшей помощи. Ломка рвала изнутри — рвота, озноб, пот, дрожь в костях, дикие галлюцинации и голос в голове, что шептал: «ещё хоть грамм, и всё станет легче». Но я знал — не станет. Я мылся лёжа на полу, глотал воду и выхаркивал её обратно, смотрел в потолок с одним желанием — не умереть. Каждый шаг был как марш через болото, липкий, вязкий, с болью в каждой клетке. Но я шел. Потому что или я выживу, или сдохну навсегда. И тогда еще не было Илюши — только я, дрожащий, пустой, но упрямый. Когда смог выбраться наружу — еле живой, но чистый, хоть и с мертвечиной в глазах — первым делом пошёл к матери. Ни звонков, ни предупреждений. Просто пришёл. Мне нужен был смысл. Маленький, живой смысл, что носит кроссовки на липучках и каждое утро идёт в садик. — Чёрт, Илья! — чертыхаюсь, наступая босой ногой на лего. Резкая боль возвращает меня в реальность. А этот карапуз уже мчится дальше по квартире, как маленький ураган. Единственный, кто умеет выдернуть меня из головы и всей этой грязи. — Чёрт, Илья! — повторяет мой мелкий как эхо, гордо, будто только что выучил новое слово. — Эй, повторюшка, давай без плохих слов, а то мама нас с тобой прибьёт, — сажусь рядом, щёлкаю его по носу и целую в лоб. Он пахнет карамельками и шампунем. Маленький тёплый комочек, который всё ещё верит, что я хороший. — Тоооша, мультик! — командует, уперев ручки в бока, как будто тут главный. Щёлкаю по кнопкам старого пульта — тот скрипит, пылит, липнет, но пока работает. Вылетает какой-то выпуск новостей, жму дальше — но пульт, как назло, заедает. И тут — в экране вспыхивает знакомое здание за спиной у репортёра. Я замираю. «…утечка персональных данных в одной из ведущих столичных компаний, занимающихся элитной недвижимостью. По предварительной информации, в сеть могли попасть конфиденциальные сведения клиентов, включая адреса, суммы сделок, личные документы и номера счетов. Источник утверждает, что часть информации уже выставлена на теневых ресурсах. Владельцы компании пока не дают официальных комментариев, однако известно, что расследование уже ведётся на федеральном уровне. Эксперты оценивают возможный ущерб как критический — как для деловой репутации компании, так и для безопасности её клиентов. По неподтверждённым данным, к инциденту может быть причастен один из бывших сотрудников, имевший доступ к внутренним архивам и зашифрованным системам. Информационная безопасность снова становится главным вызовом для элитного сектора бизнеса…» Меня будто окатили ледяной водой. Уже всплыло, прямо на моих глазах, Влад выбрал нужный момент, как раз когда “ Вертикаль” безоружна, и отец основатель далеко от дома. Смотрю на экран, как на приговор, Илюша жмётся ко мне: — Тош, тебе плохо? Я пытаюсь вдохнуть — не получается. — Нет, что ты, мы сейчас найдем тебе мультик. А пока собери это лего в коробку. Малой соскальзывает с дивана, волоча за собой своего плюшевого зайца. Топает в сторону коробки с игрушками, зевая и потирая глаза кулачками. А я молча разворачиваюсь и выхожу на кухню — крошечную, облезлую, с туго открывающейся форточкой. Достаю сигарету, сую в зубы. Руки дрожат, зажигалка никак не хочет поймать искру. С третьей попытки загорается, я вдыхаю. Глубоко. Как в последний раз. Он не простит меня. Никогда. Не за ноутбук. Не за слив. Не за предательство. Горечь табака впивается в горло. За окном кто-то шумит, жизнь продолжается, как будто ничего не случилось. А у меня внутри — пусто. Ни оправданий, ни слов, ни прощения. Только тихий голос из комнаты: — Тоша, а мы пойдём завтра на площадку? Я гашу сигарету и вытираю глаза тыльной стороной руки. — Конечно, малыш. Обязательно. Но про себя думаю — лишь бы дожить.