Сохрани меня

Я захожу в офис, будто на минное поле. Колёсики чемодана тихо скользят по плитке. После аэропорта не было ни сил, ни желания возвращаться в свою квартиру. Я должен всё решить, попытаться спасти. Не упасть в эту трясину без боя. — Отвезите чемодан в мою квартиру, — бросаю кому-то из охраны, даже не глядя. — Ключи в боковом кармане. Паркую его у ресепшена и иду прочь, даже не оглянувшись. Что в нём? Уже неважно. Всё ценное из меня давно вынесли — будто мародёры после пожара. Ни техника, ни мебель, ни даже те дурацкие итальянские ботинки не стоят того, что я теряю прямо сейчас. Ресепшен у входа даже не включён, а неоновую вывеску “Вертикаль”, которую когда-то с гордостью выбирала и заказывала по собственному макету Юля — моя бывшая, — будто поглотил мрак коридора. Девочки-секретарши уже тихонько листают сайты с вакансиями, пока их титаник медленно тонет. С одной стороны — понимаю, капитан должен уйти со своим кораблём. С другой — чёрт побери, как же быстро вы все сдулись. Никому это всё не нужно, кроме меня. Но что ж, удачи вам. Попробуйте теперь найти работу, которая хотя бы вполовину будет такой, как эта. Телефон трещит, вибрирует, вырывается из кармана, как одержимый, — а я просто глушу звук. Ни сил, ни желания отвечать. Сейчас мне нужно одно — добраться до своих. До команды. До сути. Разобраться, кто ещё остался на борту. Кто ещё держится. Кто, чёрт возьми, всё ещё верит. Захожу в свой прозрачный кабинет, опускаю жалюзи — пусть этот чертов офисный аквариум исчезнет хотя бы на время. Падаю в кресло, выдыхаю так, будто изнутри сдулся. Закрываю глаза. В голове — лихорадочный перебор вариантов. Хоть бы зацепка. Хоть бы крохотный выход. Хоть бы что-то, что ещё можно спасти. Стук в стеклянную дверь. — Максим Сергеевич, я очень извиняюсь, тут доставка. Подняв брови от удивления, я смотрю на секретаршу самым саркастическим взглядом, на который только способен. Вижу, как девочка нервничает, и тут же выпаливает: — Охрана проверила, там ничего опасного. — Неси. Либо кто-то решил потанцевать на моих костях, либо это Андрей прислал документы из Испании. Надо посмотреть, какие. Через некоторое время на мой стол положили подарочную коробку. Сначала я всерьёз подумал, что это бомба — кто-то из конкурентов решил избавить меня от мучений. Но любопытство пересилило паранойю. Развязываю этот нелепый, нарочито праздничный бант — и внутри, к моему удивлению, белоснежный глазурный торт. — «Спасибо за работу». — Как издевательство, красными буквами, выведено глазурью по идеально гладкой поверхности торта. Под ним — аккуратный конверт. — «Максим Сергеевич, всегда приятно сотрудничать с профессионалами. С любовью, Влад.» Раз. Кулаки сжимаются до того, что ногти впиваются в ладони. Два. Торт летит в стеклянную стену, расплющившись с глухим шлепком. Бело-красная сладкая дрянь медленно стекает по идеально чистой перегородке моего безупречного кабинета. Как напоминание, что больше ничего не безупречно. — Ты, сука, труп, — говорю больше сам себе, сквозь зубы. Машинально набираю Андрея, и его «алло» звучит в трубке почти сразу. — Ноут у барыги, это точно. Мне нужны координаты наркомана — и его, прямо сейчас, — говорю на автомате, параллельно вытаскивая сигарету из пачки. Курить в офисе я себе никогда не позволял, даже електронки были под запретом. Но сегодня — не тот день. — Толик нашёл точное местоположение Антона. Барыгу ищем. Он продал инфу — обязательно где-то всплывёт. Я скидываю звонок и глубоко затягиваюсь сигаретой. Горечь на языке почти такая же, как внутри. Даже если я не отмоюсь. Даже если сяду. Даже если кто-то вроде Елизара меня прикончит — мне плевать. Я всё равно буду мстить. Хладнокровно, методично. Один за другим. Все, кто приложил к этому руку, почувствуют, что значит потерять всё. Я утоплю этих ублюдков за собой. Без сожалений. Получаю оповещение от Андрея с координатами. Экран моргнул — и будто что-то щёлкнуло внутри. Я молча тушу сигарету об край стола, стряхиваю пепел на пол. Тянусь к нижнему ящику — пистолет лежит на месте, холодный, тяжёлый, как и должно быть. Проверяю магазин. — На одного точно хватит. Ну, в худшем случае — на двоих. Мелкие ублюдки. POV Антон  Солнце неожиданно щедро заливает комнату — редкость для этого захолустного района. В квартире тихо, почти стерильно, и единственный звук — это негромкий треск пластика: Илюша сидит на ковре, склонившись над своим новым лего. Складывает из деталей пожарную станцию, высунув кончик языка, как самый серьёзный инженер. Щурится, прикидывая, куда поставить лестницу. Его волосы пушатся от света, а нос блестит от старания.  —  Смотри, Тош, тут будет выезд! — Илюша весь светится от гордости, подвигает ко мне платформу из красных деталей. — А вот тут сирена! Будет виииу-вииииу, если пожар! Я улыбаюсь, сажусь рядом на корточки, придерживаю его плечо. — А где будут спать пожарники? — Вот здесь, на крыше! — он показывает на вымышленную койку, щурится и начинает храпеть, смешно надувая щёки. — Хррр… Хрррр! — Правильно, — говорю, помогая закрепить каску на его лего-человечке. — Даже герои иногда спят. Он кивает, серьёзно, как взрослый. — Но если пожар — они сразу бегут! — Конечно, — подыгрываю я. — Потому что они самые крутые. Как и ты. Ты же у меня главный пожарный. — Нет! Я инженер! Я строю! — гордо отвечает он и снова возвращается к деталям, напевая себе под нос. Гляжу в окно и глотаю ком в горле. Внутри будто что-то протухло, фонит гнилью, как просроченное мясо на солнце. Я держу себя изо всех сил — если отпущу, развалюсь. Стараюсь не думать, где он сейчас, что с ним. Но мысли всё равно липнут к черепу, как жвачка к подошве. — Тош, а ты был когда-то пожарным? — спрашивает Илюша из-за спины. — Нет, малыш, не был, — отвечаю тихо, отворачиваясь от окна. — Зато ты можешь стать. Сядешь на огромную красную машину и поедешь спасать людей от пожара. Он важно кивает, как будто уже всё решил. Снова наклоняется к своему лего и делает: — Виииу-виииу… А у меня внутри такая же сирена. Только она орёт без остановки. Выхожу на кухню, пока малой увлечён на ковре. Тихо крадусь, как будто меня могут поймать только за мысль. Сигареты, спрятанные под ложками и вилками — мой маленький позор. Открываю ящик, нащупываю пачку, прикрываю ладонью как краденое. Прячусь от малого.  Подоконник уже давно стал исповедальней. Первая искра — и сразу в памяти вспыхивает он. Макс. Как он затягивается, с каким вкусом… Будто всё всегда под контролем, даже когда рушится. И теперь, от одной этой мысли о нем, по позвоночнику пробегает холод, а внутри скрежет, будто кто-то царапает стекло зубами. Я не говорю о нём. Ни слова. Ни с кем. Даже с самим собой стараюсь не начинать — как только подступает, давлю это в зародыше. Но когда Илюша засыпает, свернувшись под одеялом, а в комнате тишина такая, что слышно, как часы у соседа сквозь стену тикают — я снова вижу его. Макса. Глядящего мимо меня. Сердитого. Разбитого. Уже чужого. И так больно, будто сердце кто-то скомкал в кулаке — и держит до хруста. Я скучаю. До головокружения. До тошноты. Я пытался написать ему. Десятки раз, может сотни. Писал — стирал. Писал — не отправлял. Ну и что бы я сказал? «Прости, что уничтожил всё, что у тебя было»?  Или «Прости, что предал тебя и всрал дело твоей жизни»? Он убьёт меня, если увидит. Я знаю. Но я бы и на это согласен — лишь бы глянуть ему в глаза. Хоть на секунду. Хоть миг — снова почувствовать, что он… рядом. Что я всё ещё хоть где-то живу в его сознании. Громкий стук в дверь сотрясает всё тело. Я вздрагиваю. Илюша вскакивает с пола, как пружинка. — Иди назад в комнату, — бросаю ему. Сам тушу бычок в чашке и медленно подхожу к двери. Всё нутро уже в обороне. — Кто там? — Сантехник, открывай, заебал, — раздаётся с той стороны. Сухой мерзкий смешок — будто гиена из «Короля льва». Узнаю сразу. Узнаю до дрожи в пальцах. Открываю. Хотя и так знал, кто там. Шприц и Капля. Мои бывшие «товарищи». По-нормальному — Серый и Димон. Те ещё подарочки. Стоят, как два призрака с кумаром в глазах, руки дрожат, губы подёргиваются, и от них несёт мерзким смесью аптечки и подвала.  — Тошик! Ну ты чё пропал, брат? Мы зайдём поболтать. — Раскованно заходят в мой дом, а я не успеваю даже возразить. — О, малой, сейчас будем мультики включать, а? — как в старые добрые? Илюша ныряет обратно в комнату и точно не припоминает ни старых, ни добрых времён. — Уходите, — говорю тихо, но твёрдо. — Э, слышь, мы просто так… Пацаны соскучились, чё ты как лох? Открываю входную дверь и смотрю на этих полулюдей, полусуществ. — У меня ничего нет. Не принимаю. Смех злобных гиен раскатился эхом по всей квартире. — Тошик, в семье так не делают, тем более… — Капля тянется в карман и достаёт из него блестящий блистер. Мои глаза округляются, но я стараюсь не дрогнуть ни одной мышцей на лице. — У нас есть. Просто только на вечер. Но мы знаем, где взять. Давай с нами. Я знаю, в этом районе есть варка. 21 день назад я бы даже не дослушал предложение до конца — уже бы гнал туда, даже если бы это был другой континент. Илюша неожиданно подкрался ко мне и схватил за пижамную штанину, возвращая меня в реальность. — Баба Лида с первого поставила камеру на входе. Ей скучно жить, и под парадным, вы, может, не заметили — местная доска почёта. Там она распечатывает всех, кто ей не нравится, и пишет гадости. А затем эту доску менты проверяют. Потому вам, ребятки, лучше не торговать тут лицами. А то у бабки и нормальные люди — все наркоманы, — максимально спокойно говорю и кладу на голову малыша руку, будто поддерживая. Дверь парадного громко скрипнула, и все в квартире посмотрели на входную дверь. — Ты чё, за лохов нас держишь, пидар? — Дима подходит почти вплотную, но Илья начинает плакать и пищать ультразвуком на весь подъезд. А шаги в нашу сторону существенно ускоряются. — ЧТО ТУТ ТВОРИТСЯ? ЧТО ТУТ ТВОРИТСЯ, Я ВАС СПРАШИВАЮ?! — Бабу Лиду не пришлось долго ждать, и впервые за всё проживание в этом месте я ей благодарен за эту скорость. — Лидия Ивановна, мои гости. Но они уже уходят, — глазами показываю, где выход, и пацаны по-дворовому, шмыгнув носом, выходят из квартиры, попутно надевая капюшоны на головы. — Я говорила тебе, мерзавец! Я позвоню в соцопеку, и у тебя, и у твоих ущербных родных заберут ребёнка! Лучше он в детдоме будет, чем здесь! Ты…. Закрываю дверь прямо у неё перед носом. Слышу ещё пару матерных фраз — и она уходит к себе. От потока её слюны мне захотелось умыться. А лучше — дважды. Хоть в душе смывай весь этот липкий налёт. Сажусь перед малым, опускаюсь на уровень его испуганных глаз и обнимаю крепко. — Всё хорошо, малыш. Они не вернутся, — говорю спокойно, как могу, хотя внутри всё свернулось в узел. Он ничего не отвечает, только кивает и вцепляется в мои плечи так, будто боится, что я исчезну. Чувствую, как мелко дрожит. Как хнычет тихо в мою майку. Поднимаю его на руки. Тащу, убаюкивая. У нас есть свой ритуал: горячий какао с пенкой, старый «Человек-паук», где всё добро побеждает зло, и мягкая свежая постель с тем самым одеялом с мишками. Закутываю его, целую в макушку и сижу рядом, пока не начнёт дышать глубоко и ровно. Как бы мне самому сейчас понадобилось такое спасение. Ночью, когда он уже спит, свернувшись клубочком под своим мишкиным одеялом, я стою у окна. Свет из фонаря режет стекло, а за ним — тишина чужого спального района. Всё затихло. Даже у меня внутри. Курить не хочу — бросил. Пить не тянет — опасно. А вот к нему тянет. Слишком. Словно к свежему воздуху. И в горле — пусто, будто не надышался, как будто с ним ушёл мой кислород. Я держусь. Изо всех сил. Ради малого — моего света. Ради себя, каким я хочу быть. Ради того призрачного шанса, что, может быть, когда-то…он простит. Хоть одно. Хоть последнее.