Сохрани меня

POV Макс Я гнал почти на автопилоте — между пробками, людьми, реальностью. Сейчас для меня ничего не существовало. Ни дороги, ни сигналов, ни городского гула. Только один пульсирующий импульс в висках: найти его. Как тогда, когда я рвал на себе волосы, чтобы его спасти, хватался за всё подряд, лишь бы вытащить. Так и сейчас — я летел. Чтобы испепелить. Чтобы задушить. Чтобы хоть на миг посмотреть в глаза.  Адрес, что скинул Андрей, стал для меня холодным плевком в лицо. Это было почти рядом с тем районом, из которого я когда-то вырывался с мясом. Район, где надежду топчут грязными ботинками, где за пачку сигарет тебя могут ударить ножом, а выживают только те, кто стал хуже собственных демонов. Конечно же, именно туда он вернулся. Куда ещё? По злой иронии судьбы — ко мне «домой». Туда, где всё начиналось, и, похоже, должно было закончиться. Я сжал руль до хруста в суставах, будто пытался удержать в руках не машину — себя. Сигналил каждому, кто осмеливался встать на пути, плевал на правила, рвал газ. Из центра доехал за полчаса. На злости, на боли, на том самом топливе, которое горит внутри, когда тебя предали. Парк, облезлая детская площадка, чей-то бычок под ногами, круглосуточная наливайка, два чёрных кота у мусорки. Я вышел, огляделся. Давно не чувствовал себя здесь. Но не забыл — ни запахов, ни теней. Дом облупленный, как лицо старого наркомана. Плесень на первом этаже, ржавчина на парадной двери. Очень хороший выбор, малыш. Особенно учитывая, где мы с тобой бывали. Дважды нажал на звонок. За дверью — копошение. — Я же сказал вам, ухо... Не успевает договорить — я дергаю за ручку двери и врываюсь в квартиру.  Ногой захлопываю за собой дверь, прижимаю его к стене, сжав рукой шею. — Соскучился, тварь? — шепчу в лицо. Даже улыбаюсь — как хищник, что наконец настиг свою жертву. Он не сопротивляется. Только губы дрожат. И голос, тихий, до дрожи: — Макс… я… я чист, Макс... Ради него. Ради себя. Я не трогал даже витамины... Он поднимает руку, молча указывает вглубь квартиры. Я сначала ничего не понимаю, а потом вижу — в проёме кухни стоит пацан, лет пяти. Сонное лицо, растрёпанные волосы, пижама с динозаврами. Это… Илья? Внутри что-то коротит. Я моргаю, будто зрение глючит. Почему он тут? Что вообще происходит? Ах да… Я вспоминаю. Кто-то из старой команды шептал про какую-то «благотворительность» Тоши. Я тогда фыркнул. Думал — прикрытие, бред для жалости, чтоб ему не навешали люлей с ног до головы. А теперь вот — стоит. Малой. Живой. Настоящий. И он с ним.   — Иди в комнату, солнце… мы… тут просто играем, — выдавливает Антон своим мерзко убедительным тоном, которым можно было бы продавать ад в обёртке от конфет. — Закрой дверь и спрячься, я тебя найду. Малий немного мнётся, но кивает. Идёт, как велели, не оглядываясь, и аккуратно притворяет дверь. А я всё это время стою, не шевелясь. Потому что внутри зреет ураган. Я выдыхаю, глухо усмехаюсь. — Ну что, Тош… Ноут ты тоже ради него сдал? И меня заодно? Нас с тобой? Тебе, значит, плохо со мной было, да? Втягиваю его запах — всё такой же до боли родной. Не отказываю себе в мелочах — провожу носом от шеи к уху, медленно, как раньше. Почти нежно. Почти по-доброму. — Стоило тебе дать понюхать — и ты сразу побежал. За “дорогой”. За дозой. И всё проебал. Свою жизнь — ладно, хрен с ней. Но ты потащил за собой и мою. Медленно выпрямляюсь. — За что, Тош? Я ведь не хотел тебе зла. Никогда. Не так ли? Голос хрипит сам по себе — срывается, будто рвётся изнутри. Свободной рукой медленно вытаскиваю пистолет. Бе рывков — просто, как будто так и надо. Прижимаю холодный металл к его виску. Плотно. До тупой боли. Он вжимается в стену, дрожит. Глаза — расширены, как у загнанного зверя. Венка на виске бьётся, будто вот-вот лопнет. — Ма…Макс, пожалуйста… тут же мой брат… Он косит взглядом на комнату, где за дверью прячется ребёнок. А я не выдерживаю — смеюсь. Громко, по-больному. — А твой ли? Он моргает, не в силах осознать, а меня уже не остановить. — Илья никогда не был тебе братом. Как и вся твоя убогая “семейка”. Он замирает. Молчит. Превращается в слух, в страх. — Ты… о чём? — О, ты не в курсе, подкидыш? Сейчас расскажу. Слова текут ядом, точно капли кислоты: — Тебя усыновили в бородатом году, отдали как щенка. Настоящая твоя родня — те, что с “голубой кровью”, просто слили тебя в приют и сунули на лапу тем, кто не отказался. Я перевожу пистолет. От его виска — к малому, который, видимо, не стал прятаться и вернулся. Выглядывает из-за угла. Сначала где-то шуршал, копошился — теперь замер. Только глаза — огромные, блестящие — смотрят испуганно. Стоит, как перед злой собакой. Ни вдоха. Ни звука. — Тебя сбагрили как вещь. Потом ты стал обузой для своей вонючей ментовской семейки. Ни семьи у тебя не было, ни правды. А правда в том, что ты своему богатенькому папочке не нужен. И мамочке — тоже. Она сдохла, сумасшедшая стерва! Как и ты — вылез из дурки и в ту же дурку превратил свою жизнь. И знаешь, Тош, мне тебя даже не жалко. Я правда хотел как лучше. Хотел дать тебе хоть какую-то нормальную жизнь. А ты всё, всё — как последняя мразь — сливаешь в унитаз. Видимо, привычка у тебя такая. По инерции.  Я зло выплёвываю остатки своей кислоты ему в лицо: — Так что прикрываться братиком — не стыдно? Он тебе никто. Никто, слышишь? Как и ты — для всех. Он молчит. Даже не шевелится. Только моргает — медленно, будто боится снова спровоцировать зверя. А я… я вдруг понимаю, что сжимаю пистолет до боли в суставах. Пальцы предательски дрожат, и вот — отпускают его шею. Мир возвращается звуками. Я слышу его дыхание — рваное, сдавленное, будто он тонет и цепляется за воздух. Глаза блестят от слез, и чистой, пронзительной боли. И мне становится немного страшно. Потому что я вижу, что сломал его. Опять. И, может быть, уже навсегда. Но какая-то мразь внутри меня никак не отпускает. И, честно? Я её даже не пытаюсь удержать. Смотрю ему прямо в карие, мокрые от слёз глаза. Он не отводит взгляда — будто сам себе выносит приговор. А я стою перед ним, и во мне — огонь, яд, и что-то, что больнее гнева.  Тихо, с таким холодом, от которого мерзнут кости: — Я ехал сюда с одной целью. Посмотреть тебе в глаза. Пауза. Вдох. Выдох — не от облегчения, от ярости. — Ты даже смерти не заслуживаешь. Не от моей руки, — почти шепчу, глядя в него как в пустоту. — Где-нибудь — в канаве, в крови и рвоте. Это твоё. Вот там тебе и место. Слова выходят медленно, как маленькая смерть.  Он не отвечает. Только моргает, будто в нём больше нет сил даже на боль. И это злит меня ещё сильнее — его молчание, его дрожь, его жалкая тень вместо человека. Я отвожу пистолет. И тишина после этого грохочет сильнее выстрела. Я отступаю. Медленно. Поднимаю руки вверх, как будто сдаюсь — не ему, себе. Пистолет всё ещё в правой. Весомый. Горячий. Чужой. Сажусь на корточки, выдохнув — выжжен изнутри. Смотрю сначала на мальчика, что уже полностью выглянул из-за стены. Глаза, полные ужаса и чего-то зовущего. Потом — на него. Разбитого, сломленного, своего когда-то. — Запомни, кто ты, Антон. И больше не попадайся мне на глаза. Я перекатываю пистолет по полу, он стучит о плитку и замирает у ног ребёнка, как чёрная метка. — Это тебе. На память. Чтобы защищаться от этой мрази, когда вырастешь. Поправляю галстук и выхожу из квартиры. Никакого облегчения не наступило. Ни облегчения, ни ярости — только пустота, в которой глухо звенит тишина. В моей безупречной квартире она будто обретает форму — плотная, вязкая, бьёт по ушам, как ультразвук. Я захлопываю дверь и не сбавляя шага иду на кухню. Миновав залитый приглушённым светом коридор, подхожу к освещенному стеклянному шкафчику. Барная стойка. Чёрная, лакированная, идеальная. Я не прикасался к ней уже много лет. Как будто боялся. Как будто берег. Сегодня — плевать. Напиться «в слюни» никогда не было моим способом решать проблемы. Я предпочитал контроль, холодный расчёт, трезвую ярость. Но сегодня — особенный вечер. Сегодня можно. Пять стадий принятия? Да, мы их проходим. Теперь очередь депрессии. Глубокая, вязкая, как дно старого бассейна. И пусть всё тонет вместе со мной. Глушу бурбон прямо с горла. Он обжигает глотку, но не греет душу. — Ну что, спасатель? Спас всех? — смотрю в свое же отражение и жду, будто мне кто-то должен ответить. Ещё глоток. Закуси нет. В ход пошла стереосистема. Я знал, что так будет. С самого начала знал. С той самой первой встречи, когда он улыбнулся — своей безупречной, чертовски обаятельной улыбкой, в которой всё лежало на поверхности: раскованность, лёгкость, умение цеплять. Но я ведь повёлся. Хоть нутром чувствовал — запахло бедой. Повёлся, потому что хотел верить, что он именно тот, кто нуждается во мне. Что он изменится. Что в нём есть нечто большее, чем вся эта уличная грязь. Что он просто оказался не обнятым. А я, блядь, обнял. Сам впустил. Сам поверил. Сам вылепил из него не человека — образ, спасение, любовь, мать его. Разливаю алкоголь мимо бокала, по полу, сквозь пальцы, как всё, что держал в жизни. — Глупый Макс. Тупой Макс, — приговариваю, как заклинание. Пьяный уже достаточно, чтобы беситься. Достаточно, чтобы орать на всю эту мёртвую квартиру. Бутылка летит в стену — с хрустом, как сердце. Осколки разлетаются по белоснежной кухне, и я — в этом идиотском костюме, на коленях, прямо в этой липкой луже. Сижу как дурак. — Сколько там стоила его «дорога»? А во сколько она обошлась мне? — спрашиваю сам у себя, и мне тошно. Тошнит — то ли от алкоголя, то ли от самого себя. В висках гул, в животе крутит, а в голове — как на повторе: сцена за сценой. Моя собственная выходка, как чёртов голливудский боевик. Пистолет, истерика, ребёнок, слёзы, грязь. Как будто и не я был. Как будто кто-то чужой вселился и разыграл перед ним этот театр. Но нет. Это был я. До последней капли. До последнего взгляда в его мокрые глаза. Теперь он знает. Всю правду, которую не должен был узнавать никогда. И мне это обязательно выйдет боком — если не завтра, так очень скоро. Но у меня больше нет бизнеса. Всё, ради чего я рвал жилы, — трещит по швам. Если ещё и держится, то только по инерции. Что мне терять? — Гори оно всё, — шепчу в потолок, и голос звучит так, будто принадлежит не мне. Сгибаюсь, опускаясь локтями на колени, закрываю лицо руками. Хочется провалиться. Раствориться. Исчезнуть хоть на миг. Хоть ненадолго — перестать быть собой. На кухне — ни звука, кроме уже тихого шума музыки, что давно перестала быть фоном, а стала будто голосом чего-то старого, утерянного. Я не знаю, сколько прошло — час или два? Пока просто не уснул, там, где сидел. Без одеяла. С очередной пустой бутылкой, и рассечённой рукой от осколков. С одиночеством, которое, кажется, навсегда прописалось в этой квартире.