Сохрани меня

Сирена обычно орёт так, что уши закладывает, но когда ты под чем-то — звук пробирается сквозь вату в голове, будто издалека. Не напрягает. А вот свет… этот сине-красный свет мигалок, что хлещет по глазам, как ножом — он бьёт в лоб сильнее любых слов. Особенно если только что вылез из душного клуба, где дым, тела и чёртова неонка. Там темно, там безопасно. А тут — свет в лицо и холод по мокрым коленям. И сразу ясно — всё, приехали. — Руки за голову, ноги на ширине плеч, пацан, — строгий голос где-то возле мусоровозки. — О, ноги на ширине плеч? Ещё и руки за голову? Звучит возбуждающе. Может, договоримся миром? Я такое умею с членом делать… Мои мокрые колени сегодня уже не раз целовались с плиткой и асфальтом. За дурь нужно платить, а мой единственный платёжный инструмент — рот. — Блядь, Антон! Это опять ты? Да сколько можно?! Мужик тяжело вздыхает, и я узнаю его по этому вечному усталому тону. Игорь — пёс на поводке у моего ненастоящего папаши. Метит на повышение, поэтому пылесосит улицы нашей помойки особенно старательно. — Малой, сколько можно? — бубнит он, для приличия надевает на меня наручники и пихает в машину. — Ты уже в который раз к нам ездишь? Думаешь, отделение — это какой-то курорт? Мычу что-то нечленораздельное, распластавшись на заднем сидении как царь. Наручники, конечно, мешают, но в целом — терпимо. — Да ты еле языком ворочаешь, придирок… — бурчит он, хлопая дверью. Я залипаю в потолок тачки, который почему-то кажется бесконечным, как моя деградация. Спать хочется. Или сдохнуть.  В мусарне я выглядываю в коридор из клетки, как мелкая обезьянка, протянув руки сквозь решётку. Прохлада металла приятно щекочет щёку. — Я бы на твоём месте не трогал решётку. Знал бы ты, кто и чем к ней прикладывался. — Отсоси. Тяжёлый вздох в ответ. Мы оба знаем — я тут ненадолго. Ртом я, конечно, пользуюсь виртуозно, но и жопа моя ещё кое на что способна. Например, нацепить на крючок очередного мажора или бандюка, который вызволит Тошеньку на волю. Уверен, под участком уже очередь из блестящих тачек с плотной тонировкой. Я, как и ожидал, прав. В участок вваливается солидный дядя в костюме. Вернее, сначала появляется его пузо, обтянутое дорогущей рубашкой, а уже потом — и сам дядя Валера. Особо влиятельный фанат моего таланта. Удивительно, что приперся лично — видимо, не захотел поднимать лишний шум среди своих подчинённых. Сейчас дядя Валера достанет из штанов свой внушительный, туго натянутый из-за зелени кошелёк и красиво решит мою проблемку. Как всегда. — Увидимся, пупсик, — бросаю через плечо, едва сдерживаясь, чтобы не харкнуть в рожу этому скользкому ублюдку в погонах, что открыл мне решетку. Он, честно говоря, и сам рад, что я сваливаю. Слушать мои концерты всю ночь — удовольствие ниже среднего, а вот получить пару зелёных за молчание и «слепоту» — куда приятнее. В роскошном мерсе я не утруждаю себя болтовнёй — чтоб рот не уставал. Просто смотрю, как ночные огни размываются за окном. — Валер… — М? — он откашливается, вальяжно держась за руль. — Спасибо, — нежно улыбаюсь. — Ты же знаешь, мой отец… — Ага. Знаю. Всё в порядке. Сейчас разомнёмся после этого кошмара, — он облизывает пересохшие губы и приглаживает свои сальные волосы к редкой лысине на затылке. — Конечно, мой король. Смешно, да? Только не ржите. У каждого дядьки — свои фетиши. А у Валеры — я. Его маленький паж. Останавливаемся в «Хилтоне». Ну а куда ещё? Не к жене же его ехать и деткам на ночь глядя. На столе — шампусик и клубничка. Классика жанра. Мой король уже растёкся по кровати в позе «жду поклонения». Скомандовал: мол, иди отмойся, воняешь. Ну окей. Как скажет его величество. Если кто-то когда-то скажет, что маленький член — это проблема, я с удовольствием набью ему морду. Член размером с мизинец мне сегодня вообще не мешает. Ну, разве что найти его тонкими пальцами среди вспотевших складок — задачка. Как пинцетом ловить гусеницу. Но это уже мелочи… во всех смыслах. Я не стесняюсь как следует ему отсосать, а затем и задницу подставляю. Да и дядя Валера не святой, любит кончать с пальцем в жопе. В своей жопе, не моей.  И это еще не мерзко, честно. Особенно после того, как закинул под язычок одну весёленькую марочку ещё в душе. Как только его сладкий храп начинает заполнять номер, я пихаю за щеку клубнику, запивая её шампанским прямо с горла. Завтрак чемпиона. Подкрадываюсь к его штанам, вытаскиваю тугой кожаный кошелёк — аккуратно, будто обдираю спящего мамонта. Пара купюр сразу прячется ко мне в трусы. Он бы всё равно дал, так что я просто сэкономил ему утреннюю неловкость. Для него — мелочь, а мне как раз хватит, чтобы красиво обдолбаться.  Дальше всё по накатанной: звонок щенку Влада — пару вежливых “бла-бла”, немного нытья, пара обещаний, и вот уже доза плещется внутри, как старая знакомая. Я валюсь на потный матрас в какой-то дыре - душной хате, где стены пахнут несбывшимися мечтами и кошачьей мочой. Затем проваливаюсь. Скатился в ту самую тьму, что всегда ждёт с открытыми объятиями. Еще месяц такой жизни — и я выгляжу как кусок говна. Это я понял не из глубокого инсайта, а после того, как Сережка номер пять (так я его зову, потому что он появляется по пятницам) отказался от моего общества. Сказал что-то про “не в форме”, “всё не так”, ну и ушёл к своей девушке, с которой, между прочим, “у них ничего серьёзного”. Вот дерьмо. На это я не рассчитывал. Смотрю в разбитый кусок зеркала возле помойки — и реально вижу бомжа. Это я? Ха. Ну да. Похоже, я. …Так тепло по ноге… а теперь резко холодно… Медленно поднимаю голову — вижу, как дворняга, только что метившая на меня, скрывается за углом, виляя хвостом. Блядь. Разлепляю глаза, пытаюсь вдохнуть воздух через забитый нос. В голове — как после удара табуретом, а вены на руке ноют так, будто кто-то сжал их изнутри и не отпускает. Очередное утро чемпиона. Засыпаю. Кто-то хлещет по щекам — не больно, но настойчиво. Открываю глаза, вижу маленькую девочку. Она с серьёзным лицом протягивает мне надкусанный пирожок. — На, мальчик, покушай. Запах свежей выпечки бьёт прямо в живот — сводит нутро, будто от голода, будто от стыда. Я машинально беру пирожок. — Алиса! Отойди от него! Алиса, ты слышишь? Идём! — встревоженная рыжая женщина выдёргивает ребёнка от меня, как от опасной заразы. Да я бы сам от себя отдёрнулся, если б мог. Оттащил бы подальше. Подальше от нормальных людей, от детей, от света. Такое дерьмо, как я, не должно было существовать. Рождён от больной психопатки, выкинут отцом, выпущен в эту вонь, где даже крысы обходят стороной. Я — мерзость. Не потому что валяюсь у бака после дозы. А потому что сделал с собой. С ним. С Максом. Он… Он хотел вытащить меня. Хотел, чтоб я выбрался. А я… Я же всё знал. Знал, что он меня любит. Знал, как старается. И всё равно предал. Хотя Макс… святой ублюдок. Он всегда знал, кто я. С самого начала.  И молчал… Я хмыкаю — с горечью, с отвращением. Он держал свой паскудный рот на замке, чтобы его не сцапала акула покрупнее. Знал ведь, знал всё. А скрывал. Скрывал и молчал. Ненавижу. Благодетель хуев. Хорошо хоть малой меня не видит. Я успел отдать его матери — после того самого разговорчика с «любимым». Осознание, что он мне не родной брат, будто содрало кожу изнутри. Меня выворачивало. Где-то в этом же промежутке времени был и скандал с «родителями» — он в попаяных мозгах как в мутной луже: смутно, но больно. Хотел врезать бате — не успел. Тот хоть и с пузом, а хватка у него осталась. Ментовская. А как я орал… Орал так, будто из меня рвали последнюю жилу. Кажется, весь район слышал. В этом вопле было всё — за ложь, за молчание, за годы, в которые я верил в эту хрупкую семью. Жаль только, что Малой тогда испугался. А мать — мать просто выставила меня за дверь. Выбросила как и все до этого. Даже без слез. Тело ломит до скрежета в костях. Хочу ещё. Хочу как спасения — а в карманах, как назло, пусто. Поднимаюсь, пошатываясь доедаю пирожок, и плетусь вперёд, будто последний метр — марафон. Заползаю в квартиру, где когда-то мы жили с Илюшей. Дом, который был домом, теперь — просто коробка. Ключи выпадают из дрожащих пальцев, как будто издеваются. Нагибаюсь — колени будто выстрелили болью. Попасть в замочную скважину удаётся только с третьей попытки. Щёлк. И меня впускает тьма. Тут всё как застыло после того самого разговора. Ни одна вещь не сдвинута, ни один звук не тронул стены. Только лего-пожарный валяется у входа. Наступаю на него случайно, и тут же взвизгиваю от боли, как щенок. Илья забрал свою пожарную станцию с собой. А пожар… оставил мне. Отмываюсь в душе — вонь стоит знатная. Под ногтями всё ещё чёрная полоса, но волосы снова стали белыми, как будто кто-то сверху решил: «Ну, давай ещё разок». Обматываюсь полотенцем, выхожу на кухню. Пушка Макса валяется на полу. Рука дёргается — взять, прижать к виску… но нет. Не сегодня. Сегодня я заслужил пожить. Помучиться. Заплатить по счетам. Переступаю через оружие, отгоняя мысли. Интересно, он специально оставил его тут? Знал, что потянусь? Или просто бросил, как всё остальное? В холодильнике почле моего долгого отсутствия — плесень и смрад. Сгребаю содержимое в мусорный пакет, как хотелось бы — с душой: выкинуть всё прогнившее. Не получится. Но хотя бы мусор. Выношу на помойку, ставлю на плиту воду, сыплю макароны. Пятнадцать минут ожидания, и ем прямо с кастрюли. Вкуса не чувствую. Потом падаю на кровать и проваливаюсь в сон. Спал наверное сутки, или неделю….Какая, к чёрту, разница. Привожу себя в божеский вид — как старую тряпку, выстиранную на скорую руку, чтобы снова пустить в оборот. Теперь я снова “пригоден”. Снаружи. Изо рта не воняет, голова чистая, жопа — в обтягивающих джинсах, как витрина, готовая продаться за шанс снова утонуть в сладком забытьи. А дальше будет всё по кругу: клуб, каталажка, Валера и прочие щедрые дяди, пара зелёных в кармане и тёплый укол в вену. А после — вонючий матрас, пару тел на квадратный метр, пробуждение у мусорки с сушняком и дрожью. И снова. И снова. И снова.  Я убью себя медленно. И, что самое страшное — искренне этого хочу. Сдохнуть.