Связывая цепью небеса

      Надежда была самым глупым явлением, что создала человеческая психика.       Верде ненавидел надежду. Надеяться на что-то — значит признать свое бессилие перед сложившейся ситуацией, когда ты можешь лишь сложить руки и сидеть в ожидании чуда, не способный сделать хоть что-то. Не зря же Надежду заперли в ящике Пандоры вместе с другими чудовищами, терроризирующими человечество — она была главной из всех монстров, она превращала людей в безвольных, слабых болванчиков, что уже проиграли, но даже были не способны это признать.       Надежда делала из людей глупцов.       Наверное, он тоже был одним из них, хоть и тщательно скрывал свою ограниченность научными грамотами, прятал порочное скудоумие в сложных теоремах. Но он, как последний простак, продолжал надеяться — иначе не сидел бы сейчас перед листом бумаги, разделенным на две половины. Одна колонка была озаглавлена «Плюсы», другая «Минусы», — он не знал, зачем продолжал упорно подписывать их, вряд ли он хоть когда-то запутается в собственных мыслях, — но эти простые слова его успокаивали. Как и мерные щелчки ручки, как и гудение приборов вокруг — мерные звуки помогали сосредоточится, вторя постоянному шуму внутри его собственного разума.        «Будет обеспечен режим питания» — строчка в левой, положительной колонке, звучала достаточно обыденно и тривиально, но Верде знал, насколько важным является правильное питание. Он привык жить впроголодь, питаться продуктами быстрого приготовления в те редкие минуты, когда он мог отвлечься от своих экспериментов — но такая жизнь явно не добавляла ему сил и хорошего самочувствия. Но Скалл… Скалл был другим — он заботился о нем, он следил, за тем, что Верде ел и как часто, принося свежие, приготовленные, полноценные и здоровые блюда ему в лабораторию, — и это было тем, от чего он не хотел отказываться. Верде нравилось хорошо есть, просто тратить время на готовку или походы в рестораны ему нравилось уже гораздо меньше, — но когда вкусную еду приносили ему на подносе, он не собирался ее отвергать. Он даже поправился на пару килограммов — и ему наконец-то стало комфортно засыпать, без ощущения сводящего желудка и чувства, что его кожу проткнут собственные кости. В таком случае, выбор Скалла как неба был хорошим вариантом — Верде уже убедился в его способности о нём заботиться, и был не против, чтобы так продолжалось и впредь. Но…        «Обязанности грозы» — гласила колонка минусов, и это было проблемой. Если он официально, а не номинально, станет Грозой Скалла, то ему придется более конкретно вникать в проблемы семьи, заниматься их просьбами и разработками вместо своих собственных дел. Даже если он не попросит — а Скалл может и промолчать, он вообще часто молчит, просто это не так заметно за тем, как он вопит во все горло о «Величии Скалла-самы». Но Верде научился пропускать его крики мимо ушей, они стали частью фонового шума, как пищание приборов и гудение вычислительных машин — а потому он начал замечать, когда крики Скалла затихают. Скалл не любил просить помощи, — никто из Аркобалено не любил, — но если они решат связать свое пламя по-настоящему, а не так, как сейчас, касаясь друг друга едва-едва, лишь для создания видимости близости, то Верде просто будет знать о том, что что-то случилось, как будто сломалась шестеренка в хорошо отлаженной машине. А он ненавидел поломки — и, значит, попытался бы все исправить лишь из-за стремления к идеалу. С другой стороны, он хотя бы примерно будет знать, что происходит. Да и потом, он же, вероятно, будет у Скалла не один?        «Функционирование в уже сложившемся коллективе». Он предполагал, — хотя предполагать без веских доказательств все же было полнейшей глупостью, — что остальные Аркобалено останутся тоже, согласившись на Скалла, как на свое небо. Возможно, не все — он не понимал, что творится в голове Реборна или Вайпер, или даже Фонга с Колонелло, как и Лар… Что же, ладно, он не мог понять мысли ни одного из своих товарищей. Но общение никогда не было его специализацией. Но все же, исходя из своих скудных познаний во взаимоотношениях и поведении человеческих особей, можно было сказать, что Лар Скаллом заинтригована — а если остается Лар, то останется и ее жених, — если судить по тому, как сильно она увеличила частоту своих взаимодействий с Облако… Небом. Она разговаривала с ним, желала помочь — и так же абсолютно не свойственно ей пыталась то приобнять его, то потрепать по голове. Насчет остальных он был менее уверен — но та же Вайпер была давней подругой Скалла, и он предполагал, что она тоже останется — как минимум потому, что у другого Неба, которое могло бы ее заинтересовать, уже был собственный туман в шапке-яблоке. Насчет Фонга или Реборна Верде ничего сказать не мог, но три из пяти уже было бы неплохим результатом. И два из пяти. И один. Да даже если он ошибался, и никто кроме него самого в Скалле заинтересован не был, и он будет единственным его Хранителем, — или единственным из Аркобалено, — это все равно было гораздо лучше, чем просто найти случайное небо из молодняка и попытаться взаимодействовать с ним. Он знал Скалла уже больше двадцати лет — и Скалл знал его, знал, чего от него ожидать, а чего ждать не стоит, понимал, на что Верде способен, а что было для него непосильной задачей, — а, значит, у его предполагаемого Неба вряд ли будут насчет него завышенные ожидания. Или хоть какие-то ожидания вообще. Это было достаточно привлекательным пунктом.        «Отсутствие нужды в Хранителях» — вся привлекательность разбивалась о тот факт, что Скалл никогда, вообще никогда не говорил о том, что он нуждался в Хранителях. Или что он их хотел. Скалл вообще словно игнорировал тот факт, что он был небом и ему полагалось иметь элементов для создания «Прекрасной, удивительной гармонии», нет — он просто вел себя так же, как и всегда, и, если бы он не играл роль «Неба» на мафиозных приемах, Верде бы подумал, что информация о полном составе его пламени прошла мимо его ушей. Скалл не стремился взять их себе, не стремился привлечь внимание, — не только их, но вообще каких-либо пламенных, словно он не нуждался в этом. А если он и правда не нуждался? Не будет ли тогда Верде выглядеть полнейшим идиотом, если он все же решит предложить? Как он вообще смел надеяться, что Скалл захочет его в свои хранители? Не произойдет ли такая ситуация, что, когда он попробует предложить, Скалл посмотрит на него как на нечто очень странное и неправильное, и, вежливо улыбнувшись, — Верде так ненавидел эти вежливые извиняющиеся улыбки, что несли за собой лишь безразличие и отвращение, — скажет: «Нет, извини, я не нуждаюсь в таком Хранителе, как ты.», а потом уйдет, и Верде просто вновь останется один, не принятый предполагаемым Небом?       Да и потом, — в колонку минусы добавился еще один пункт, — «Социальные взаимодействия». Верде не умел играть в вежливость, не умел вести себя правильно, так, как должен вести себя нормальный человек. Ему было трудно уловить все эти тонкие подтексты в диалогах, невербальные сигналы он считывал слабо, да и то, только с теми людьми, кого он знал давно, и мог соотнести их конкретное действие с общим поведением конкретной личности. Иногда Верде казалось, что каждый раз ему приходилось учиться общаться с людьми заново. Честно сказать, он предполагал, что у него есть какое-то из расстройств аутического спектра, — скорее всего, синдром Аспергера, — но точно предполагать он не мог, так как он не обладал достаточной компетенцией, чтоб диагностировать психологические заболевания, да и часть симптомов отсутствовала, хотя это могло было быть следствием у него явно выраженного пламени. Точно так же, как наличие этого самого пламени могло быть причиной появления некоторых поведенческих отклонений. Пламя и его влияние на психику пользователя вообще было темой для отдельного, глобального исследования — на которое, к сожалению, у Верде не было ни времени, ни возможностей, как минимум потому, что существование Пламени посмертной воли было секретом мафии, а собрать поведенческую выборку среди мафиози было весьма спорным решением, потому как их поведение УЖЕ не было нормой для человечества в целом. Так что он вряд ли сможет удовлетворить свой интерес — хотя ему и очень хотелось.       И, хоть сложно ему было в этом признаваться, ему правда хотелось. Человек все же был биосоциальным существом, а значит нуждался в общении и принятии общества. «Социальные взаимодействия» — строчка в колонке плюсов копировала такую же строчку в минусах. Верде, как бы он не старался это скрыть, любил общаться — он просто не умел, но он хотел. Он хотел, чтоб его слушали, чтоб его понимали, чтоб от его попыток объяснить не отмахивались, не смотрели, как на чокнутого. Он бы хотел общаться — и даже не всегда на научные темы, его круг общения не ограничивался одной лишь наукой. Он хотел диалогов, обсуждений, диспутов и просто дружеских фраз, которые так естественны в кругу семьи. Верде никогда бы не признал это вслух, ему просто было стыдно, — но он действительно дорожил теми редкими моментами, когда они с Реборном вместе ругали новую статью, написанную очередным доктором наук по высшей математике, который в этой математике ничего толком и не понимал, излагая простые вещи сложными словами, когда они с Вайпер обсуждали взаимодействия ее пламени с изобретениями самого Верде, когда Фонг тихим голосом объяснял Верде культурные аспекты Китая и их отношения к пламени, когда Лар раздраженно материла своих начальников, пока Верде помогал ей с отчетами для ЦЕДЕФ, когда Скалл и Колонелло слушали его долгие, пространные лекции о пламени и оружии, восхищенно хмыкая, когда он заходил на новый круг данных и пояснений. Так ли ощущалась семья? Верде не знал — но он желал, чтоб таких моментов было больше, чтоб это были не «очень хорошие дни», а обыденность — и должен ли он, величайшим ум человечества, иметь такие простые желания? Не должен ли он отрешиться от всего мирского, посветив весь свой разум лишь научным изысканиям? Он всё еще ничего не знал.       Но разве он не должен попробовать?       Верде смотрел на список, смотрит на равное количество пунктов в колонках, тяжело выдохнул, — честно говоря, при желании он мог бы написать еще пару десятков, но то будут лишь попытки оттянуть принятие решения, скрывая его за псевдо-рассуждениями. По-настоящему этот список должен бы носить название — «Готов ли ты рискнуть привычным укладом жизни в попытке получить то, что желаешь, или ты все же слишком боишься потерять то, что уже имеешь?» Ему сложно.       Он встал со стула, направился к двери. Если бы ученые старались не рисковать в попытке изменить мир, человечество бы так и осталось в темноте Средневековых заблуждений — и Верде вовсе не желал ходить во тьме. И как он мог называться ученым, если боялся получить ответ даже на вопрос «Хочет ли Скалл стать его Небом?» Он должен хотя бы попробовать.       Верде прошел в гостиную — и обнаружил там объект своего интереса, что сидел в кресле, поджав под себя ноги, и сосредоточенно читал какой-то журнал насчет автомобильной техники. Кроме него в светлой, с большими окнами и персикового цвета коврами, наблюдался лишь Фонг, что задумчиво пил чай, сидя на подоконнике широкого окна, и смотрел на идущий за окном дождь. Оказывается, шел дождь — он даже и не знал, слишком поглощенный собственными размышлениями в своем подвале.       Он нахмурился, собираясь с мыслями. Сейчас был лучший момент для разговора, — Скалл пребывает в покое, и нет никого, кто бы мог их перебить.       — Хэй, Скалл, — окликнул он каскадера, заставляя того поднять на него фиолетовые глаза, в которых сейчас плескалось недоумение, — мне нужно, чтоб ты зашел в лабораторию.       Верде видел, как Скалл, сидящий в кресле, зримо напрягся, — он быстро поднял голову, прищурился тем сердитым, резким взглядом, что был так привычен Реборну или Колонелло, и вообще всякому, кто долго прибывал в мафии. Увидев Верде, он немного расслабился, но, — видимо, осознав то, что тот ему говорил, — тут же напрягся снова.       — Э… — он обвел глазами комнату, потом снова уставился на Верде, — а зачем?       Верде нахмурился, пытаясь понять, как ему ответить. Вообще-то, он хотел сделать Скаллу так называемый «подарок ухаживания». Верде, хоть небесами до этого особо и не интересовался, но традиции знал, — и, как и положено правильному Элементу, что желает понравиться Небу, должен был подарить этому Небу подарок, показывающий его заинтересованность, прежде чем вообще поднимать эту тему. Он замолчал, зашевелил губами, формулируя мысли в слова — но те упорно отказывались превращаться во что-то внятное. Честно сказать, говорить, зачем именно ему нужны данные, он просто не хотел — какой-то глубинный страх отказа смешивался в нем со страхом говорить при посторонних. Пусть сейчас кроме Скалла был лишь Фонг — но даже он казался сейчас Верде каким-то далеким и осуждающим, словно ждал, когда он ошибется и упадет, чтоб начать над ним смеяться.       Скорее всего, этот взгляд был просто игрой его собственного воображения — но легче от этого не становилось.       Он вздохнул — и не сразу осознал, что Скалл все еще смотрит на него, ожидая ответа. Честно сказать, собственная неловкость Верде уже начинала раздражать и его самого. Он же говорил, что он не любит социальные взаимодействия, так почему от него еще что-то ждали?       — Мне надо, — буркнул он сердито, злясь на то, что ему вообще приходиться что-то пояснять, — для эксперимента.       Скалла, видимо, это объяснение не удовлетворило. Верде видел, как тот вздрогнул, огляделся по сторонам, словно пытаясь найти способ улизнуть, — он часто видел этот взгляд в прошлом, когда Скалл пытался придумать, как улизнуть от Реборна или Лар, когда на тех нападало желание «потренировать гражданского», — вновь посмотрел на него.       — Семпай, а… — на губах его красовалась настолько искусственная улыбка, что Верде стало плохо, — А это обязательно? Ты ведь меня на опыты не пустишь, да?       Верде ничего не ответил.       Он просто смотрел на эту чертову улыбку, на всего Скалла — загнанного, напряженного, — и чувствовал, как внутри него что-то медленно обрывается. Нет, на что он вообще надеялся, а? Что сейчас Скалл радостно улыбнется и поскачет к нему в лабораторию — и в жаркие объятия, потому что, очевидно, когда люди любят и дорожат друг другом, они обнимаются?       Он снял очки, чувствуя, как у него начинает болеть голова, наморщился, устало потер переносицу.       — Неважно, — его голос звучал слишком разочарованно даже для его собственных ушей. Ему не стоило показывать свои эмоции так явно, но поделать он правда ничего не мог, — уже не надо.       И он развернулся и побрел обратно в лабораторию, желая спрятаться от тех удивленных, непонимающих взглядов, что он чувствовал даже стоя к Фонгу и Скаллу спиной.       Дверь в лабораторию открылась с тихим шелестом — и Верде вновь оказался в привычной череде звуков работающих машин и гудения слабых флуоресцентных ламп, словно он и не выходил из нее вовсе. Даже шелест дождя здесь слышен не был — а может быть, он вообще закончился, Верде не знал, отрезанный от мира толстым слоем земли, спрятанный в белых стенах своего пристанища, словно в крепости, — или в тюрьме.       Кайман, до того дремавший, свернувшись в нечто, отдаленно напоминающее кошачий клубок, поднял голову, издал сонный недоуменный «раур». Верде присел рядом, осторожно почесал его промеж глаз, не желая волновать единственное близкое к нему существо.       — Все в порядке, — пробормотал он тихо, — я просто вышел попить воды.       Кайман, удовлетворенный этим ответом, довольно зевнул и вновь задремал, положив голову на шипастый хвост. Верде некоторое время понаблюдал за ним, стараясь отрешиться от всего происходящего, прошествовал к столу.       И замер, остановившись так резко словно его ударили, когда на глаза ему попался листок бумаги. «Плюсы» и «Минусы» — гласили две колонки, заполненные его же почерком.       Верде скорее рухнул, чем сел на стул, — он двигался так резко, словно у него подкосились колени, а может быть, они и правда подкосились, — и, взяв ручку, огромными буквами написал, словно перечеркивая все «Он боится тебя.»       Нет, серьезно, на что он вообще надеялся? Что Скалл забудет все, все простит — и как идиот, слепо пойдет к нему, игнорируя прошлое? Он ведь не был таким идиотом, чтоб ему доверять — и, это, наверное, правильно, потому что Верде тоже не стал бы доверять самому себе.       Ручка выпала из его ослабевших пальцев — Верде проводил ее взглядом, а потом резко, с невиданной злостью, скомкал этот чертов листок в пальцах — и комок бумаги полетел в мусорное ведро.       Надежда делала из людей глупцов.       Он вздохнул и снял очки, положил голову на край стола, просто желая успокоиться — наверное, ему стоило бы вернуться к таким привычным и знакомым расчетам, к науке, не способной его разочаровать, но делать ему совершенно ничего не хотелось, не хотелось даже шевелиться.       И лишь потому, что он не делал ничего, он смог услышать слабый, неуверенный стук в дверь. Он недоуменно приподнял голову, нахмурился, пытаясь понять, не показалось ли ему — но стук повторился. Верде поджал губы — вставать со стула совершенно не хотелось, почему его просто не могли оставить в одиночестве и не трогать больше никогда? — но если он продолжить игнорировать человека за дверью, то Кайман начнет беспокоиться.       Он встал, вновь нацепил очки — и зачем только их снял, — и, сделав самое раздраженное лицо, которое только мог, открыл дверь.       Скалл, стоявший за дверью, видимо, заметил его состояние, — он съежился и рефлекторно сделал шаг назад.       — Что тебе нужно? — на самом деле, Верде уже знал ответ на свой вопрос, потому как в руках Скалла красовался поднос с едой, но выразить свое раздражение очень хотелось, пусть даже самой отвратительной пассивной агрессией. Сейчас Облако было тем человеком, которое он хотел видеть меньше всего, слишком разочарованный и разбитый — ну, может быть, себя он не хотел видеть чуточку больше, но избежать своей собственной персоны, Верде, к сожалению, не мог.       Скалл вдохнул воздуха в грудь, словно перед прыжком в воду, расправил плечи, и, заискивающе улыбаясь, поднял поднос повыше, сунув еду прямо Верде под нос.       — Семпай, Скалл-сама тебе покушать принес! — пробормотал он наигранно весело, — Пустишь?       Верде молча подвинулся, давая Скаллу дорогу. Тот прошел внутрь, поставил поднос на стол, — а потом замер, выжидательно смотря на Верде, и явно не собираясь никуда уходить.       — Что случилось? — так и не дождавшись объяснения странному поведению Облака, он поднял бровь, пытаясь разузнать все самостоятельно. Скалл зажмурился, и, неожиданно для Верде, выпалил.       — Ну, семпай, ты же говорил, что тебе что-то нужно для эксперимента, вот! — протараторил он так быстро, что Верде неосознанно потряс головой, стараясь понять, что тот вообще произнес, — Вот великий Скалл-сама и пришел! — и замер, уставившись на Верде преданным взглядом.       Верде недоуменно смотрел на него — Скалл послушно стоял, выжидательно уставившись на его скромную персону, даже тараща глаза, словно так он пытался выглядеть более внимающим и сосредоточенным. На взгляд Верде, пока что он выглядел полным идиотом.       Верде вздохнул, — он прошествовал к столу, взял лежащий там датчик, покрутил в руках, выставляя нужный режим, — и подошел к Скаллу. Облако, увидев в его руках прибор, испуганно зажмурилось, — но не убежало, замерло, как столб, сцепило руки за спиной, словно не зная куда их деть. Верде снова вздохнул — а потом не очень ласково ткнул Скалла датчиком Пламени прямо в лоб, заставляя того обиженно ойкнуть.       Прибор защелкал, выводя результат на экран, Верде посмотрел на полученные цифры — и перевел взгляд на Скалла, что недоуменно таращился на экран, все еще потирая лоб.       — Всё, — объявил Верде, заставляя Скалл вскинуть голову, уставиться на него непонимающими фиолетовыми глазами, — данные сняты. Свободен.       Скалл моргнул. Он вновь опустил глаза на датчик, потом вновь посмотрел на Верде, словно не веря, что это правда все, что тот собирался с ним сделать, зачем-то оглянулся на поднос.       — А, э, — он неловко почесал затылок, — Ну, тогда успехов в эксперименте, семпай, да? Я еще вечером зайду, ужин принесу… Вот… — Скалл затих, глядя на него печальными глазами, словно надеясь, что Верде подскажет ему, что еще можно сказать, но Верде молчал. Он тоже не знал.       Скалл помолчал, все так же неуверенно глядя на него, а потом, пожелав ему приятного аппетита, вымелся за дверь, прежде чем Верде успел хоть что-то сказать, оставив его наедине с едой — ну, и с Кайманом, но тот даже и не думал просыпаться. Верде отложил датчик, что все это время держал в руках, в сторону, краем разума отметив, что нужно не забыть записать данные, сел за стол, уставившись на поднос с едой.       Он вздохнул, откинувшись на спинку стула, поднял взгляд на белый потолок — а затем не выдержал, захохотал, громко и отчаянно, смеясь так яростно, словно его резали заживо.       Надежда была опасна — и главная ее опасность заключалась в том, что она не умирала просто так. Как бы Верде не старался ее растоптать, как бы не пытался ее разрушить, она все равно, как самый ужасный, раздражающий сорняк, раз за разом прорастала сквозь бетон фактов и логики, заставляя его покрываться трещинами, стирая в порошок здравый смысл и холодный расчет.       Ну разве он не полнейший идиот?