Карточный двигатель

Трудами изнурен, хочу уснуть, Блаженный отдых обрести в постели. Но только лягу, вновь пускаюсь в путь – В своих мечтах к одной и той же цели.

Уильям Шекспир

      Вчерашний день был довольно пасмурный и дождливый. Утреннее небо наполнялось свинцовыми тучами и смогом, мешающим взглянуть на солнечный свет. Мрак спальни никак не скрашивал яркие акценты в интерьере, но было довольно тепло. Настолько приятного тепла тело давно не чувствовало.       Фёдор спал без одеяла, но не чувствовал озноба, как это обычно бывает. Чаще всего холод шел от каменных стен и железа. Что-то зашевелилось сзади, скидывая руки с шеи молодого человека на его живот. Брюнет проснулся и не сразу осознал, что в кровати не один, но тепло легкими волнами разливалось от рук рядом лежащего клоуна. Осознав, что он всё-таки спал не в привычном одиночестве, темноволосый скинул с ложа блондина и сонно проговорил:       - Какого черта ты тут делаешь?       Гоголь проснулся от поцелуя с полом. Недовольно фыркнув, голубоглазый потер место ушиба и уже хотел начать возмущаться, но его опередили. Слова пассии прогремели громом в сознании сонного факира, и не задумываясь, он ответил:       - Я так хочу.       - Мы знакомы меньше суток, а ты уже полез ко мне в постель, - рыкнул Достоевский, складывая руки на груди. Взгляд наполнило высокомерие, и от одной лишь мимолетной встречи глаз становилось жутко. Глубоко в душе разливался потусторонний холод. У механика были глаза демона, что также отражалось на его поведении. Васильковые очи с недоумением смотрели в аметистовые омуты, окончательно вводя блондина в заблуждение. Тишину, что длилась пару минут вновь прервал Фёдор, - ну и чего ты уставился на меня?       Вспомнив выгодный аргумент, Николай начал:       - Во-первых, сударь, вы даже не соизволили даровать мне ложе, дабы я усладился сном. Во-вторых, что вас не устраивает?       - Действительно, что меня не устраивает?! Фактически незнакомый бродяга залез ко мне в ЧИСТУЮ постель и скинул на меня свои конечности. Надеюсь, ты хотя бы помылся, - мастер констатировал факты, всё не отводя глаз от гостя. Он ждал извинений и проявления чувства долга. Во время ожидания кровь в жилах начинала бегать быстрее.       - Да, я помылся. И да, я в твоих вещах, так как мои грязные, - циркач закатил глаза и выдохнул, - руки я на тебя скинул, потому что мне было жарковато, а ты холодный, как смерть.       - Я запер свою комнату изнутри. Как ты сюда попал? - сделав задумчивый вид, Достоевский уставился на механизм, прикрепленный к двери.       - Легче легкого. Я и не такое делал, - усмехнулся Гоголь, наконец, вставая с пола. - Щека болит.       - Стоп, ты что, в моих вещах?! - крикнул Фёдор. Не дожидаясь ответа, он подскочил с кровати и побежал за знакомым, что уже находился вне спальни.       Босые ноги застучали по деревянной лестнице, ведущей на первый этаж. Сев на широкие перила, блондин быстрее друга сиганул вниз и выбежал на кухню, спрятавшись за занавесками. В помещении было мрачно и его можно было не увидеть, если бы не внимательность хозяина дома. Когда мастер схватился за шторы и резко раздвинул их, то не увидел никого, но услышал, как Николай бежит в мастерскую. Тихое «блять» отозвалось эхом по кухне. Поспешив в мастерскую, Достоевский фактически влетел в неё, но не увидел гостя. Звонкий смех раздался откуда-то из недостроенной большой машины. Механик откинул наполовину сползшую бордовую ткань и увидел, как иллюзионист висит вниз головой на одном из механизмов. Нога плотно зацепилась за сплетение шестеренок и пружин, а парень прекратил смеяться. Попытавшись выбраться, он только сильнее зацепился за соединенные детали.       - Стой! - крикнул Фёдор, подходя ближе к циркачу, - не шевелись, я сам тебя вытащу.       - Ох, Феденька, ты такой добрый, - вновь этот слащавый голос, вечно играющий на струнах души Достоевского (если она есть). Почувствовав легкую боль на пальцах левой ноги, Николай тихо пискнул, но спустя минуту был свободен, и его держал на руках брюнет. Он даже не отпускал его, просто смотрел с отчаянием на сломанный механизм. Пальцы сильнее сжались на спине и ногах парня, а блондин тихо вскрикнул из-за грубых прикосновений.       - Что же ты сделал... - полушепотом сказал механик, не отрывая глаз от своего изобретения, - блять, как ты вообще умудрился такое вытворить?! - воскликнул мастер, прижимая к себе клоуна из-за сильных эмоций.       - Прости... - огорченно выдохнул голубоглазый. Он постарался приобнять друга за шею, но тот увернулся. - Федь, я не хотел...       - Не хотел?! - продолжал говорить на повышенных тонах темноволосый. Он был удивлён и зол одновременно. Ужасные пульсирования крови в венах раздражали, как и всё вокруг.       - Федя, ну прости меня! - умолял Гоголь. Улыбка пропала с лица и выступила печаль. Наверное, ему впервые стыдно за свой поступок и жаль кого-то. Аккуратно прикоснувшись к пальцам молодого человека, клоун начал поглаживать костяшки подушечками, массировать ладонь. Эмоции механика чуть-чуть ослабли, но он до сих пор не выпускал из своей хватки Гоголя.       Простояв на одном месте минут десять, Фёдор вылез с недостроенного изобретения и фактически швырнул Николая на пол. Бросив презрительный взгляд на гостя, механик удалился из мастерской и ушел на кухню. Посидев несколько минут в одиночестве, голубоглазый всё-таки последовал за хозяином дома. Брюнет смешивал какие-то травы в кружке и ждал, пока вскипит вода в железном чайнике. Тихо подойдя к Достоевскому, клоун осторожно положил руки ему на плечи. Мастер не сопротивлялся, ему было будто всё равно. Руки скользнули ниже, притянули аккуратную талию к себе и циркач прижался к холодному телу. Прошептав что-то на подобии «прости», парень прикрыл глаза и опустил голову на плечо. Темноволосый громко вздохнул, пытаясь убрать руки с талии, но как только он прикоснулся к теплой кисти, то она ловко извилась и пальцы Гоголя сильно сжали ладонь мастера. Недоумение вспыхнуло огнем на щеках Фёдора, благо, этого не увидел гость. Спустя несколько минут, положив подбородок на плечо брюнета, клоун оставил легкий поцелуй на голой шее парня и быстро увильнул подальше от пассии.       Всё развивалось как-то слишком быстро. Странное чувство вспыхивало в груди и угасало, задерживая последние искры огненных всплесков до следующего пожара. До безумия приятное, до того опьяняющее осознание того, что ты не один, настигло разум не сразу, навевая легкую дымку сомнения. Николай мог оказаться простым проходимцем в жизни Фёдора и никак не повлиять на его существование.       Уперевшись руками в столешницу, парень смотрел абсолютно пустыми глазами на реальность, затерявшись у себя в мыслях. Глупое, до того неуместное поведение гостя раздражало, но и веселило. Его нелепая коса, губы, всё время расплывающиеся в ухмылке – всё это бесило, но также и нравилось. Будто это было особенностью клоуна, его изюминкой, без которой нельзя прожить и дня. Несмотря на то что циркач знаком с ним меньше суток и в первый час их знакомства он попал в дом механика, начало казаться, что без его безумия нельзя прожить. Он вносил в повседневную серость яркие краски, наконец, привлекая внимание не только к механизмам, но и к обычной жизни, которая, как оказалось, может быть не такой уж и черствой. Самые странные идеи становились моментом, который ты никогда не забудешь. Они врывались на полигон жизни с бешеной скоростью и также быстро исчезали в небытие.       Потупив взгляд ещё несколько минут, брюнета отвлекла от потока мыслей слащавая фраза белобрысого:       - А ты милый, когда не возмущаешься.       Вновь проигнорировав глупый комплимент, мастер достал ещё одну кружку и насыпал в неё соцветия васильков и чёрный чай. Залив всё слегка подостывшим кипятком, он поставил перед другом напиток, а сам уселся напротив. Движение, манеры, молчание, внешность. Ни одна деталь не ускользнула от орлиного глаза Достоевского. Он рассматривал клоуна с интересом, будто тот зверёк в клетке, которого надо оберегать от клыков больших зверей. Но парень не думал, что он может быть и тем самым зверьком, а Гоголь - хищником с острыми клыками, пытающийся выудить маленькую живность из защитных стен.       Рука темноволосого лежала на столе. Николай аккуратно перебирал пальцами и двинул их вперёд, накрывая ладонь мастера своей. Он не сильно сжал её, массируя пальцами фаланги механика. Брюнет молча глядел на происходящее, продолжая пить чай. Циркач понял, что Фёдор не возражает, когда его руку некрепко сжимают, значит, он будет не против, если прикоснуться выше. Но белобрысый не спешил, он ожидал более мягкого взгляда.       Под глазами друга виднелись темные круги от недосыпа. Видимо, Фёдор спал больше, чем обычно, только когда пришел Николай. Голубоглазый слегка прищурился, глядя на сжатые руки и решил поговорить с другом, чтобы хоть как-то отвлечь его от своих мыслей.       - Феденька, а ты любишь кофе?       - Нет, - буркнул темноглазый, разом выпивая почти все оставшееся содержимое в кружке.       - А ты хочешь фокус? - улыбка Гоголя расползалась до ушей. Губы слегка оголяли белые зубы, а образовавшиеся на щеках ямочки делали иллюзиониста милее.       - Нет, - нахмурив брови, мастер косо глянул на гостя, ожидая нового всплеска эмоций.       - Приму это за «да», - слащаво ответил голубоглазый, отпустив руку знакомого и резко выйдя из-за стола. Простояв на месте около минуты и развеяв подозрения, он взял чайную ложку и покрутил ею перед Достоевским. Потом, он четко показал, как всовывает ложку в ухо и вытаскивает из другого. Глаза темноволосого расширились, а яркая улыбка блондина озарила лицо. - Ну как?       - Нормально, - мастер опустил веки и выдохнул. Воспользовавшись моментом, блондин сел на ноги Фёдора, крепко ухватился за талию и ожидал реакции. Брюнет ничего не делал, просто сидел с закрытыми глазами.       - Эй, ты живой? - Гоголь пощёлкал пальцами перед лицом темноглазого. Механик медленно открыл глаза и с безразличием смотрел на сидящего на нём.       - Очевидно, что да.       - Феденька-а-а-а, - сказал нараспев белобрысый, - давай сбежим?       - Ты серьёзно? - устало выдохнул Достоевский. Самым большим желанием на данный момент мог стать сон. - Я никуда не пойду с таким, как ты.       - О, господин, вы обидели шута! Ранили в самое сердце! Нет прощенья вам от греха, Взятого в высшую цену, - Николай никак не унимался и доставал парня всеми различными способами.       Дождь вновь начал постукивать по грязному окну. Серые капли сползали по стеклу к деревянной оконной раме, задерживались на ней несколько секунд, после чего продолжали свой путь к земле. Тучи наливались тёмными красками, желая выпустить гнев небес на город. В конце мая тут было дождливо и довольно скучно. Обычная рутина топила в себе жителей, живущих в образовавшейся за многие годы системе. Глупо было надеяться на хоть какое-то разнообразие. Правильно говорят, что в детстве мы радуемся всему. Мы не осознаем плохого и даже в нем видим хорошее. Детская душа трепещет мотыльком у лампы. А той самой лампой является солнце. До того горячее, раскалённое и недостижимое для людей. До ужаса непостоянное, переменчивое и пылкое. Именно солнце дает толчок для развития города, ведь в дождливую погоду тут только производят детали, вся остальная деятельность замирает. Даже сточные канавы меньше наполняют неблагополучные районы смрадом. Люди, как мыши. Они забегают в свои норы, прячась от небесных осадков, проливающихся тут неделями.       Даже спустя два часа после разрушения механизма, Фёдор не желает разговаривать с Гоголем. Натянув на себя кожаные перчатки, ремень с пряжками для инструментов и рабочий протёртый плащ, обладатель фиалковых глаз ремонтировал сломанное и собирал новое. Николай крутился возле друга, пытаясь залезть ему под руку. Он донимал характерными вопросами — «я могу что-то подать?» или же «тебе принести что-нибудь?».       Часы громким звоном оповестили мастера о том, что уже шесть вечера. Брюнет вылез из недостроенной кабины летающей машины и потер рукавом лоб. Стянув перчатки и ненужные элементы рабочей одежды, он кинул их на стол, после чего вышел в дом. На кухне как всегда чистота, которая уже перестала резать глаз белокурому гостю. Сев за стол и поставив завариваться самовар, темноволосый с немым вопросом глянул на сияющего от радости факира. Не выдержав, голубоглазый выпалил:       - А что ты строишь?       - Тебе зачем это знать? - отозвался механик, поднимая одну бровь. Взгляд нисколько не изменился, а мешки под глазами стали больше. - Ладно. Я строю машину, которая сможет летать. То есть, она будет лететь несмотря на сопротивления воздуха и различные погодные условия. Двигатель состоит из зубчатой передачи, которая функционирует за счет поступаемого топлива... - Достоевский не успел договорить, так как его перебили.       - Сложно. Я понял, что вы умны, господин, - хрипло ответил Николай. Походу, клоун действительно немного задумался над словами знакомого.       На улице уже стемнело. Везде был выключен свет, дождь стучал по каменной дороге, а гроза разбушевалась ещё сильнее. Уличные фонари мигали, некоторые даже потухли. Прижатые друг к другу дома, казалось, старались сдвинуться сильнее. Фёдор не спал. По его комнате расходился тусклый свет от настольной лампы. За деревянным столом лежала куча бумаг, чертежей, линеек и книг, одну из которых сейчас и держал Достоевский. В дверь тихо постучали. Не услышав ответа, с той стороны постучали сильнее. Шумно выдохнув, темноволосый подошел к двери, нажал на рычажок возле неё, и она быстро отворилась. До сегодняшнего дня у хозяина дома не было замков на дверях, кроме входной. Но если учитывать, что с ним теперь живет человек, совершенно не уважающий личное пространство, то замок стал необходим. Дверь слегка скрипнула, когда её потянул на себя механик. Перед ним стоял сонный Николай с подушкой в руках и в полосатой пижаме. До того домашний и спокойный, что хотелось запечатлеть этот момент и оставить в памяти надолго. Ничего не сказав, он посмотрел с отчаянием на друга. Получив ответ в виде кивка, карточник прошел внутрь и улегся на большую кровать, кутаясь в кремового цвета одеяло. Мастер же продолжил своё занятие и с задумчивым видом вчитывался в каждую строчку, иногда отвлекаясь и записывая на листок заметку. Омут голубых очей внимательно наблюдал за механиком, пока тот был занят. Николай очень тихо спросил:       - Почему ты не ляжешь и не выспишься?       - Так надо, - едва слышно ответил парень, продолжая читать. Наконец, когда веки уже сами закрылись, он отложил книгу, выключил свет, снял ушанку и лег рядом на кровать. Иллюзионист повернулся к нему и обнял, стараясь сильно не сжимать худое тело. Фёдор не отвечал на объятия. Просто лежал, думая о происходящем. Наверное, прошел уже день с тех пор, как брюнет хотел спросить об этом. Слегка хриплый голос эхом отозвался по спальне. - Зачем ты всё это делаешь?       - В смысле? - недоумевал сонный блондин, закидывая руку за голову рядом лежащего и начиная играть с его волосами.       - Ты обнимаешь меня, пытаешься разузнать что-то...       - Просто потому что я так хочу. Мне нравится это делать, - чуть более бодро сказал голубоглазый, сильнее прижимаясь к хозяину дома, - и да... Спасибо тебе огромное.       - За что? - спросил Достоевский, поворачиваясь к циркачу.       - Ты добр ко мне, - Николая потянуло на нежности. Да и пусть, такое бывает редко.       Фёдор ничего не сказал в ответ. Прикрыл аметистовые глаза и провалился в глубокий сон. Дождавшись, когда механик окончательно уснет, парень потянулся и оставил легкий поцелуй на щеке темноволосого:       - Спокойной ночи, милый.       Ночная мгла не отступала от города. Она проявляла новые картины, пугая оставшихся на улице. Становилась многогранной картиной, видимой каждым по-разному.