Сборник историй из Вечности.

      Рыдания позднего октября, горькие, как полынь, осыпались на почерневшую землю стеклянным дождём; его хрустальные капли колотили беспощадно, напоминая гулкий стук эшафота. Слепое осеннее небо потемнело от стаи пролетающих воронов. Птицы кричали тоскливо, как стонущие упыри, их хриплое каркание вселяло в душу необъяснимый страх.       В заброшенном саду одиноко журчал фонтан, печальное журчание воды напоминало заунывную мелодию о тоске и неизбежном конце. Птичий щебет тонул в чарах предрассветных сумерек. Холодное утро ощущалось сыростью и тлением, деревья дрожали в отражении зеркального пруда, постепенно просыпалось подернутое дымкой солнце. Сливовые облака, похожие на раздавленные ягоды гнилой черники, чью ягодную мякоть неаккуратно размазали по сонному небосводу, заставляли вспомнить о ноющих кровоподтёках, какие цветками фиалок покрывали шею юной дамы. Сахарная рука провела по воспалённой коже лебединой шеи, нервный выдох растворился в воздухе пыльцой белых лилий.       Острые шпили готической ограды сада торчали из-под густого тумана, как колья, ожидающие смертников. Юная дама прогуливалась вдоль статуй, рассматривая мох, покрывающий их изящно выточенные, но разбитые лица. Протяжно выл ветер, его завывания, истошные, как крики Банши, подталкивали нежные кувшинки, те, дрожа от бессилия, скользили по зеркалу замерзающего пруда. Вуаль жемчужного тумана тянулась по земле, точно пена призрачного океана, скрывая бледные лепестки диких роз и растущий вдоль каменной тропинки чертополох.       Кладбищенскую тишину сада нарушил пронзительный крик, напоминающий рыдания новорождённого младенца. Прислушиваясь, дама направилась в сторону старой церкви, откуда доносился вопль, и увидела содрогающееся тело козлёнка у разрушенных ступеней. Он был черен, как в дёгте, будто измазан чернилами. Козлёнок истошно кричал, кричал невыносимо громко, тело его дрожало, как сухие ветки деревьев. Причиной страданий козлёнка была большая каменная плита, которая придавила его шею. Животное билось в мучительной агонии.       Дама достала серебряный револьвер и выстрелила не задумываясь. Капли крови застыли на её кукольной щеке, край верхней губы нервно дёрнулся от испытываемого отвращения. Пуля прошла сквозь голову животного, то начало судорожно задыхаться, а через мгновение притихло и обмякло.       Дама попятилась назад, отступая от подтекающей крови и восстанавливая дыхание, и прижалась к ледяной статуе. Резко повернувшись, она увидела, что её рука в кружевной перчатке легла на каменного жнеца. Уродливый череп скрывался в саване, иссохшие губы статуи слабо ухмылялись, костлявая рука сжимала косу, а на поясе висели песочные часы, напоминающие о быстротечности жизни.       Затих крик козлёнка, и дама услышала другой звук, менее громкий, но более настойчивый, как стук гвоздей, вбиваемых в гроб. Звуком, который привлёк внимание, было отчётливое тиканье часов. Казалось, билось сердце ещё живого козлёнка. Сердцебиение умершего животного звучало в девичьей голове. Дама приблизилась к дубу, но не успела она приложить руку, как кора тяжело рухнула, и из дупла выпали три головы, некогда принадлежавшие смоляным козлам. Зияли чёрные глазницы, вероятно, их глаза выклевали хищные птицы. В ушах поселились личинки мух, удушающая вонь сдавила горло, по щекам незаметно скатились слёзы. Язык одной из отрубленных голов отвис заметнее остальных и выпал куском гнилого мяса, вслед за которым выполз уж. Дама наклонилась и, приоткрыв козлиный рот, достала разбитые часы на серебряной цепочке. Они монотонно тикали.       Разбив часы о плиту, девушка поспешила покинуть сад. Возникло ощущение, будто статуя жнеца стала ухмыляться заметнее, с одобрением поглядывая на убийцу, птицы разлетелись, как проклятые души, похоронный марш дождя усилился. Дама, смертоносная и невинная, мчалась по каменной тропинке, как одержимый зверь, в которого вселились бесы, забывая о кружевном подоле платья, жемчужная ткань которого рвалась, цепляясь за чертополох и острые камни. По сторонам замелькали тёмно-зелёные стены аллеи со статуями в нишах, впереди горели два слабых огонька, размытых и неясных, похожие на закрывающиеся глаза умирающего козлёнка. Огоньками были горящие окна особняка. В готических окнах мелькали уносящиеся в вихре вальса гости с маскарадными масками на лицах. Начался бал в честь празднования дня всех святых. Стараясь остаться незамеченной, дама прошла через внутренний дворик и оказалась в темноте небольшой комнаты особняка, воспользовавшись вторым входом. Она решила подняться наверх и принять ванну.       Юная дама прикрывала воспалённые глаза и лежала в холодной воде, откинув голову на бортик, как на дьявольском алтаре. Жемчужные кружева лёгкого платья облепили тощие рёбра, точно выточенные из мрамора. Мясистые мокрицы сонно прятались под ледяными бортиками ванной, по стеклу высоких окон ударяли ветки деревьев, стекали слёзы неба. Слабый свет, исходящий от свечей в канделябрах, сладко убаюкивал. Серебряный револьвер был приставлен к виску цвета чистого снега, бледные губы нашёптывали строки, навсегда оставшиеся в памяти девушки как слова успокаивающей душу колыбели: — Но взор мой влекли, мерцая вдали, вечерней звезды лучи, — дама прикусила губу, коснувшись рукой шеи, но продолжала, — тонкий свет еле тлел, но душу согрел в холодной, лунной ночи...       Дама открыла глаза и поняла, что умолкло звучание вальса, затихли громкие голоса гостей, потухли огоньки на свечах канделябров, всё окружили тьма и дым, слабый след которого остался в кромешной темноте на некоторое время, напоминая нить паутины. В отдалённом углу комнаты легла чёрная тень, будто дыра, походившая на глубокий колодец. Мерзкие и хлюпающие, но слабо различимые рыдания эхом наполнили комнату. Из дыры показались костлявые пальцы, острые ногти зацепились за край, расцарапав пол, чуть позже возникло белое лицо и два совиных глаза. Существо с длинными конечностями аккуратно поднялось, оно пошатывалось, как вытянутая крыса в сюртуке, откинуло острые края фрака и замерло в позе ссутулившегося скелета. — Решили наложить на себя руки? — спросил эфемерный голос из пустоты. Губы существа не шевелились, он говорил как чревовещатель. — Барабан револьвера пуст. Теперь пуст, как и ад... Единственная пуля - в голове у того козлёнка, который бился в агонических муках, — холодно произнесла дама. Она устало почесала переносицу дулом оружия. — Бывает, люблю приставить револьвер к виску, прикрыть глаза и представлять, будто я больная лошадь, которую стоило бы пристрелить. Минутная шалость для самоуспокоения, которой никогда не суждено случиться. — Может быть, достаточно было приподнять плиту и высвободить бедное животное, но как поступили вы? Вы пристрелили его, не задумавшись о возможном спасении, — процедил силуэт.       Дама почувствовала, что начинает задыхаться, будто захлёбывается. Она вынырнула из холодной воды, понимая, что уснула в ванной, и ей приснился странный сон. Проснулась ли она окончательно? Снова закрыла глаза, шёпотом проговорила слова из "Боже, храни Королеву". Открыв глаза, увидела ту же тёмную комнату. Траурные тени деревьев дико плясали по стенам, закричала ночная зловещая птица. Раздались рыдания и всхлипы. На полу лежал козлёнок. Рана на его шее расширилась, и из неё потекла мутная жидкость, похожая на чернила или грязную воду. Изо рта и пустых глазниц трупа выползали змеи и прочие мерзкие твари. Шипение заглушило рыдания. Жидкость обращалась в непонятную массу, напоминающую яйца лягушек или глаза мухи, скопленные на гнилом куске мяса, что походил на изуродованные и испещрённые лёгкие лошади. Масса пульсировала и расплывалась, сквозь тонкий кожный покров возникали неясные очертания рук. Субстанция внутри шевелилась, как растущий эмбрион. Стали заметны контуры человеческого лица. Было видно, что человекоподобное существо, находившееся внутри, пыталось вырваться, острые, как у льва, зубы разгрызали кожный покров. Яро засвистел мощный порыв ветра, сильнее зашипели змеи, поднялся режущий слух гул. Кожная плёнка разорвалась, и из густого дыма и потока крови вышел сутулый человек в чёрном фраке. Его белые, словно светящиеся в темноте, лодыжки покрывала козлиная шерсть, разъярённые совиные глаза выражали ярость. Существо заблеяло, и ледяные руки, передающие холод утопленника, стали душить даму, блеющий голос повторял одну только фразу: — Где мы — там ад, где ад — там быть нам должно.       Жгучая боль разветвилась по телу мелкими змеями, холодная вода усмирила учащённое сердцебиение. Дама проснулась. Она аккуратно поднялась, придерживаясь за бортики ванной, и подошла к зеркалу. За спиной, отражаясь в окнах, меркло солнце. Закат окрасил небо. Скрипка Вивальди сменилась меланхоличный вальсом Шопена, у гостей продолжался бал. Большие напольные часы пробили шесть, напоминая о последнем стуке остановившегося сердца убитого дамой козлёнка...