Возвращение короля

      Свеча в тяжёлом бронзовом шандале почти догорела до основания, за решеткой окна начинал заниматься неторопливый мартовский рассвет, но будто не замечая ничего вокруг себя, наместник Гондора продолжал неподвижной статуей возвышаться возле своего стола. Длинные седые волосы падали ему на лицо, ссутулившиеся плечи едва заметно вздрагивали, узловатые тонкие пальцы рассеянно теребили лежащий перед ним белый жезл — единственный оставшийся символ власти и былого величия его могущественного рода.       Позади Дэнетора раздался тихий шорох от ступавших по мраморным плитам сапог. Шаги замерли совсем близко за его спиной, однако блюститель не обернулся, пока столь же негромкий голос не окликнул его: — Отец! Фарамир ещё не до конца оправился после болезни, вызванной ранением отравленными стрелами Осгилиата. Его правая рука по-прежнему покоилась на шёлковой повязке, он сильно похудел из-за перенесённой лихорадки, а лицо оставалось бледным и осунувшимся. Он стоял рядом с отцом и смотрел на него неотрывным пристальным взглядом, в котором читались усталость и плохо скрываемая печаль. — Тебе бы следовало поберечь себя, Фарамир, — обратился к сыну Дэнетор. — Церемония коронации состоится очень скоро и будет долгой и утомительной. Ты должен больше отдыхать и набираться сил. — Моих сил довольно, чтобы совершить её как полагается в соответствии с традициями, — возразил ему капитан следопытов Итилиэна, а затем добавил после небольшой паузы. — Если вы по-прежнему настаиваете, чтобы её провёл я. — Вот и завершилась эпоха наместников Гондора, — Дэнетор оставил последние слова сына без ответа. — Это был долгий путь, на котором наш род познал много радостей и огорчений, тревог и ликований, побед и поражений. Но всему на свете рано или поздно приходит конец, — он обвёл блуждающим взглядом высокие потолки белоснежного мраморного зала. — Тяжело сознавать, что ни эти покои, ни этот жезл не будут более принадлежать никому из нас. — Род наместников правил в Белом городе много веков подряд. Но мы поклялись хранить и защищать его от врага до тех пор, пока не придёт тот, кто обладает законным правом восседать на троне. Я всегда помнил об этом и не считал его своим. — Есть закон, Фарамир, а есть вещи поважнее предписанного правила. Прежде всего честь и достоинство и лишь затем право надеть на себя венец Гондора, — глаза блюстителя сузились, и его сын отчётливо увидел скользнувшее в них пренебрежение. — На престол взойдёт король-бродяга, потомок осквернённого рода Исилдура. Я наблюдал с каким триумфом он проходил через врата Минас-Тирит, я говорил с вернувшимися из битвы у Мораннона, они видели в нём свет владык Запада и называли своим королём. Предатели, — процедил он сквозь зубы. — Точно забыли, кто на самом деле стоял на страже мира и покоя государства в самые чёрные его дни. — Мне больно видеть, как ваше сердце пылает ненавистью, — с глубоким вздохом ответил ему Фарамир. — Вы долгие годы смотрели в Палантир, позволяя Саурону вытягивать из вас по капле жизненные силы, вас подкосила смерть Боромира, а теперь вы сами по доброй воле мучаете себя бессильной яростью. Разве же не устали вы страдать день ото дня, отец? Гондор принял своего короля, прошу вас, смиритесь, позвольте наступить новой эпохе. — Смирение — удел слабых, Фарамир, — оборвал речь сына наместник. — Как легко он прошёл путь к трону, точно тот был устлан не шипами, а розами. Могу ли я смириться, зная, что Бродяжник ничего не потерял на этой войне, в то время как я потерял почти всё. И даже ты, мой сын, — единственное, что у меня осталось, принимаешь его сторону, — Дэнетор горько усмехнулся и добавил едва слышно. — Был бы жив Боромир… — И что тогда, отец? — Фарамир, не сдержавшись, повысил голос. — Вы бы убедили его выступить войной против сына Араторна? Поднять мятеж, обречь королевство на междоусобные распри, опять пролить кровь на ещё свежие раны? Неужели мало было жертв в войне с Мордором и вам нужны новые? И всё лишь ради того, чтобы питать вашу гордыню и жажду власти?       Полный негодования взгляд блюстителя обжёг Фарамира, выставленная в предостерегающем жесте рука его потребовала немедленно замолчать, но тот продолжал говорить, рассекая твёрдо и ровно звучащим голосом предрассветную тишину: — Я не встаю ни на чью сторону, я лишь хочу мира. Того самого, о котором мы мечтали, с тех пор как тень Мордора легла на наши земли. Я также хочу, чтобы мой отец перестал блуждать во мраке злобы и отчаяния, как будто око Саурона по-прежнему имеет над ним власть. Но вместо этого я с сожалением наблюдаю, что эту тюрьму он построил в своей душе собственными руками. — Остановись, Фарамир, — с трудом сдерживая гнев приказал Дэнетор. — Не доставало мне ещё дожить до того дня, когда я должен выслушивать упрёки от родного сына. Фарамир покачал головой, давая понять, что не собирается более держать в себе наболевшее: — Знаете, я часто вспоминаю один случай из детства. Мне исполнилось не больше пяти лет, как раз тогда умерла моя мать. Я был к ней очень привязан и её уход больно ранил меня. Вероятно, из-за тоски по ней я начал бояться темноты и, оставаясь один ночью в комнате, часто не мог заснуть. С каждым днём темнота пугала меня всё больше: мне мерещились чудовища, протягивающие ко мне когтистые лапы, и будто пытающиеся утянуть к себе. Однажды меня обуял такой ужас, что я в панике выбежал из своих покоев, до смерти испугав слуг. Я звал вас, отец, потому что тогда вы были для меня единственным человеком, способным защитить от всего на свете. Вы тотчас же пришли, велели всем придворным уйти прочь, а потом вы взяли меня на руки и просидели у моей постели до тех пор, пока я не заснул. Вы сказали мне, что в страхе нет ничего постыдного, ибо все люди чего-то боятся. Но страх подобен дикому зверю: если убегать от него, то он непременно погонится следом и разорвёт на части. Однако стоит прямо взглянуть ему в глаза, как он отступит и никогда более не вернётся. Много позже, отправляясь на бой с опасным и беспощадным врагом и испытывая порой такой же животный ужас, я вспоминал ваши слова. И они были для меня и благословением и утешением. А ещё я спрашивал себя: куда исчез тот человек, который успокаивал меня, ребёнка, той ночью, не боясь проявить свои чувства, показаться мягким, заботливым и любящим? Почему передо мной неизменным оставался лишь наместник Гондора — властный, честолюбивый, закрывший сердце на замок? Не пора ли, наконец, открыть его вновь?       Дэнетор долго безмолвствовал, будто не находя нужных слов для ответа сыну. Он смотрел себе под ноги, спрятав крепко сцепленные руки под полой длинной чёрной мантии, как если бы хотел согреть их, спасаясь от несуществующего холода. — Неужели мы снова ссоримся с тобой? — глухо проронил, наконец, наместник. — Такова наша семейная традиция, — Фарамир пожал плечами. — Сначала наговорить друг другу много лишнего, а потом долго об этом сожалеть. Мы следовали этой привычке годами, наивно думать, что она пройдёт без следа за несколько дней. — А ты можешь быть жестоким, — Дэнетор поднял глаза на сына, и тот вдруг заметил, что они покраснели и слезились, как у совсем дряхлого старика. — Это тоже у тебя от меня. — Простите меня, отец, — слишком поздно осознав, что только что имел неосторожность сказать, Фарамир мгновенно приблизился и примирительно тронул родителя за плечо. — Я не хотел вас ранить своими словами. Блюститель опустил свою руку на руку сына — она почему-то стала совсем невесомой и холодной как лёд: — Ты прав, мой мальчик, я очень устал, — неожиданно мягко проговорил он.— Сил на борьбу больше не осталось… После меня король почти наверняка предложит тебе титул наместника. Не стану навязывать тебе свою волю, решай сам, как с ним поступить, — дотронулся до горла, набрал полные лёгкие воздуха, точно что-то мешало ему свободно дышать. — Я всегда был прежде всего наместником Гондора. И слишком мало времени оставалось на то, чтобы быть тебе отцом, в котором ты нуждался. Я только надеюсь, что, когда у тебя появятся собственные дети, которых я уже, к сожалению, не увижу, ты, Фарамир, не повторишь моих ошибок.       Молодой гондорец с удивлением и беспокойством посмотрел в лицо отцу — от его слов волной нахлынувшая тревога болезненно сжала сердце. Он крепче стиснул его ставшую совсем слабой ладонь, с ужасом осознавая, что от его объятия она не становится теплее: — Что вы такое говорите? Почему вы отказываете себе в радости однажды взять на руки ваших внуков? — В жизни каждого человека наступает момент, когда ему требуется найти в себе мужество встретиться один на один со смертью и без страха посмотреть ей в глаза. Я чувствую, что мой час близок, я слышу её холодное дыхание у себя за спиной. — Ради Валар, отец, прошу вас… — Будь счастлив, сын мой, — почти шепотом прервал его восклицание Дэнетор. — Знай, моё благословение всегда с тобой.