космическое евангелие

Из одежды на Донхеке – только разросшийся болячкой засос между ключицей и кадыком, цвета терракот, оставленный губами Марка со вкусом легких сигарет и арбузного бальзама для губ. Донхек носит его с гордостью и честью, как доспехи, готовый бесстрашно продемонстрировать каждому, кто проявит к нему хоть малейший интерес. Даже забавно – еще около полугода назад, в тот темный и дождливый школьный день, когда гроза беспощадно била в светящиеся рыжиной стекла трехэтажного здания, Донхек был и вполовину не таким отважным. По правде говоря, он попросту трясся, как мокрый щенок, в углу класса, специально отведенного для особо непослушных и хулиганистых. Читал книгу. Вздрагивал своими тощими плечами от каждого раската грома за окном. А Марк, который был в самом старшем классе, без двух минут выпускником, сидел за первой партой и без толку подкидывал в воздух игральный кубик, снова и снова ловя его своей широкой бледной ладонью и даже не глядя на выпавшую грань. Будто его забавлял сам процесс, будто он был роботом, заведенным на бесконечное повторение одного и того же движения. Помимо них в классе была высокая и нескладная Суен, похожая на продолговатую куклу-марионетку, – она всегда стойко пахла сигаретами и спала практически на каждом уроке; Тэен, который эти самые сигареты ей поставлял и только избранным рассказывал о том, что он был якобы богатым наследником успешной предпринимательской семьи, а в школу на отшибе провинции попал вообще невесть как (откуда эта история была известна Донхеку – тайна еще более запутанная); и, конечно, Джисон, молчаливый одноклассник Донхека, которому собственная молчаливость однако не мешала без конца попадать в передряги. И Донхек видит все так ясно, будто это было вчера: тучный мистер Ким, которому вечно поручают приглядывать за школьным хулиганьем, лениво и медленно зачитывает вслух тривиальные задачки по математике из потрепанного старого сборника, ленясь даже подняться с учительского кресла и записать условие на доске. Он не поднимает взгляда от строчек сборника, прекрасно зная, что его хриплый голос целиком заглушает гроза, от которой в обеденное время кажется, будто уже поздний вечер, и надеется лишь на то, что поскорее дочитает до конца и сможет с чистой совестью отпустить всех по домам. И действительно: никто его не слушает, кроме одного лишь Марка, который будто нарочно устраивается за первой партой и не сводит скользящего взгляда с игрального кубика, то и дело рассекающего воздух перед его лицом. – Восемьдесят восемь, – отвечает он спустя не более минуты после того, как мистер Ким дочитывает очередную задачу и уже готовится в противной привычке облизать пальцы, чтобы перелистнуть страницу. У Донхека в «Отверженных» на коленях Жан Вальжан как раз впервые встречает епископа Мириэля. – Сто двадцать четыре, – игральный кубик подлетает едва ли не до самого потолка, но Марк все равно умудряется поймать его ладонью, даже не вздрогнув. Мистер Ким чему-то ехидно усмехается, но переворачивает страницу сборника и, прокашлявшись, принимается читать следующую задачу. Донхек, по-прежнему сидящий на полу в самом углу класса, подбирает колени ближе к себе и уже неотрывно наблюдает за Марком поверх раскрытой книги. Гроза за окнами продолжает крошить город в мелкую пыль. – Квадратный корень из шестидесяти четырех. Суен, которая до этого мирно спала (кажется, ее и апокалипсис не разбудит) за одной из дальних парт, в этот момент просыпается и потягивается, не замечая и не чувствуя на собственной щеке ряда алеющих следов, оставленных собственными кольцами с огромными камнями. – Минус четыре. Джисон, единственный донхеков одногодка, с которым можно здесь заговорить и не получить подзатыльник, целиком игнорирует его присутствие и только забрасывает в рот очередной мятный леденец, непозволительно громко развернув шуршащую обертку. – Двадцать пять. Чуть позже, окончив отбывать наказание, Донхек в неловкости обнаруживает Марка на школьном крыльце, – он скептичным взглядом обводит улицу, будто крайне сомневаясь, что дождь действительно прекратился, и не спешит делать ни шагу вперед. – Двадцать шесть. – Что? – вздрогнув, Марк оборачивается на него и окидывает хмурым взглядом. Прокашлявшись, Донхек смелеет и объясняет, хоть и взгляд его по-прежнему мечется где-то под ногами: – В последней задаче было двадцать шесть. Ты ошибся. Задумчиво хмыкнув, Марк складывает руки на груди и пристально глядит ему в висок: – Как ты можешь знать? – недоверчиво спрашивает он. – Это был сборник для старшей школы. Донхек, который едва успел окончить среднюю, переминается с ноги на ногу и только пожимает плечами, понимая, что если он скажет что-то в духе «когда мне слишком скучно, я занимаюсь математикой», Марк точно ему не поверит. Люди в этом плане вообще забавные существа: они отнюдь не склонны верить в правду, просто потому что не хотят. Так что Донхек молчит, молчит и мысленно ненавидит самого себя за то, что душит собственную смелость еще до ее полноценного расцвета. Куда рядом с Марком девается его дерзость, которой он разбрасывается направо и налево с ровесниками? Где подвешенный язык, колкие фразочки, сарказм? Донхек будто увядает, становясь маленьким и неважным рядом с этой безудержной энергией, которую источает Марк каким-то вибрирующим теплом, даже не стараясь. Просто когда говорит: – А ты мне нравишься, – и, мягко улыбнувшись, уходит прочь, оставляя Донхека наедине с этим наверняка ничего не значившим признанием, оставляя его отчаянным и отверженным, вмиг совершенно не знающим, куда теперь идти по этой смоченной ливнем земле. / Дождь не обходит стороной и храм, обильно поливая всю зеленую местность вокруг, добираясь даже до внутреннего двора и небольшого сада, которым в последнее время опекается персонально Ренджун. Донхек прогуливает репетицию, просиживая неудобные тканевые шорты на мокрой скамейке и подставляя чистое лицо остаткам ливня, который теперь только слабо-слабо моросит по всем поверхностям, до которых может достать. Окна жилой пристройки пустые, серые и неживые, создающие заметный контраст с теми, которые были у школы в день, когда Донхек и Марк познакомились впервые. Чужой крестик холодит ключицы и грудь под тканью хрустящей хлопковой рубашки, а воздух почему-то пахнет петрушкой. Донхеку от голода скручивает желудок, но он знает, что если пойдет есть, то ему непременно придется объяснять свое отсутствие на репетиции, а встречаться с укоризненным взглядом Донена ему сейчас хочется меньше всего. Первые дни в храме проходят без особых приключений, если не считать моментов, когда Донхек – и осознанно, и нет, – выслеживает Марка в светящихся от побелки коридорах, будто голодный хищник отчаянно пытается добраться до единственной добычи, попавшей на его территорию. Донхек замечает, что Марк далеко не всегда ночует в церкви: зачастую он уходит домой, напоследок прилежно посетив вечернюю молитву и пропустив ужин, уходит к своим консервам и скучным книгам по теологии, голым стенам и сырому запаху одеял. Когда он здесь, от него пахнет иначе. Свежими травами и страницами старых книг, гелем после бритья, чистой постиранной тканью. Пахнет просто им – его голосом, его именем. Донхек не может забыть об этом, этот запах отпечатан на самых нежных участках его тела – на коже за ушами, под коленками, на кадыке. Все и везде пахнет Марком, все помнит его прикосновения, его поцелуи. А сам Марк не помнит ничего – по крайней мере, старательно делает вид, что он не. И Донхеку уже ничем не разрушить эту стену между ними – порой бетонную, а порой из самого хрупкого хрусталя. Его, сиротливо сидящего на мокрой скамейке во внутреннем дворе, находит Джемин. Очевидно сытый и пахнущий свежим хлебом, он держит подмышкой молитвенник и скромно улыбается. – Пропустишь вечернюю службу? – уточняет он будто бы лишь для приличия, заранее зная, каким будет донхеков ответ. Но собственный ответ удивляет даже Донхека самого. – Нет, – хмыкает он, поднимаясь на ноги и расправляя плечи. – Пойду. Какая-то неизвестная сила будто сама ведет его туда, и неспроста – сегодня настоящий аншлаг, и даже несмотря на это Донхек находит Марка практически сразу: в одном из передних рядов, совсем как тот пацан, некогда подкидывавший в воздух игральный кубик и щелкающий в уме задачки по математике, как орешки, он стоит, прилежно склонив голову и закрыв глаза, что-то неразборчиво шепча и не прекращая периодически креститься. Службу сегодня ведет другой пастор – тоже молодой, но его имени Донхек не знает. Они с Джемином с осторожностью проталкиваются в узкий последний ряд, потеснив нескольких увлеченных молитвой бабушек, и все это время Донхек не сводит с Марка непрерывного холодного взгляда. Он прекрасно знает, как этот взгляд, должно быть, чувствуется на чужом затылке, какой болячкой, каким ожогом, ведь делает это абсолютно нарочно, напрочь игнорируя молитву и не стараясь попадать в слова проповеди даже беззвучным движением губ. Донхек молчит, но его взгляд – громче самого отчаянного крика. И в какой-то момент он срабатывает. Вздрогнув, Марк оборачивается на него, как некогда так и не обернулся в классе для отбывающих наказание, и смотрит абсолютно безразлично и пусто. Донхеку почти не больно от такого ответного выпада – в каком-то смысле он был к нему готов. Их война взглядами продолжается совсем недолго, ведь и проповедь подходит к концу, а значит, что всем пора либо домой, либо в остывший и соскучившийся за сутки жилой корпус. Джемин будто бы забывает о том, что первым радушно вызвался составить Донхеку компанию, и проталкивается к выходу раньше всех, крепко прижимая к себе молитвенник. Донхек же смиренно дожидается, пока храм не опустеет, и то же самое делает и Марк, у которого, очевидно, есть какой-то разговор с пастором. Донхек не намерен прерывать их встречу, однако он был бы не против, если бы они с Марком хоть на долю секунды остались совершенно одни. К сожалению, в его расположении такой роскоши нет, а потому он, лишь вежливо и издалека поклонившись Марку напоследок, выходит прочь из храма. Быть может, каким-то часом позже Донхеку не спится, и он сидит на пыльном подоконнике в своей тесной комнатке, больше похожей на тюремную камеру, и бездумно смотрит в окно. В один момент он замечает Марка, который выходит из храма и по слегка кривой диагонали преодолевает ничтожное расстояние между ним и жилым корпусом. В этот момент донхеково сердце пропускает удар, и он резко вскакивает с подоконника, чтобы подойти к двери и, затаив дыхание, прислушаться. Стены здесь будто из гипса, а потому даже с донхекова третьего этажа слышно, как Марк запирает за собой дверь на тяжелый металлический засов, как неспешно поднимается по лестнице, наверняка немного придерживая края сутаны, как проходит мимо комнаты Донхека, скрываясь в своей собственной и наверняка даже не проворачивая ключ в замке, думая, что так поздно к нему уже никто не нагрянет. Конечно, он ошибается. Донхек, нежданный и колкий, пропускающий сквозь свое худое тело мириады электрических разрядов в секунду, будто гроза, бесшумно отворяет дверь и показывается на пороге, когда Марк успевает раздеться до белья и как раз целует бледными губами серебряное распятие с собственной шеи. На подоконнике у кровати дрожит одинокая свеча, грозясь вот-вот заляпать горячим воском книгу, используемую в качестве подставки, и точно так же вздрагивает Марк, когда наконец замечает, что он в комнате больше не один. – Доброй ночи, – негромко произносит Донхек и опирается плечом на дверной косяк, силясь не смотреть ниже чужого кадыка. Марк сначала оборачивается через плечо, а затем – уже целиком, испуганно обнимая руками свое костлявое тело. Он абсолютно такой же, каким был, когда разделся перед Донхеком впервые, пускай они так ни разу и не переспали: скорее, они просто изучали тела друг друга, внимательно и жадно, каждую совместную ночь обоюдно раздеваясь и внимательно ощупывая друг друга ладонями везде, где это было позволено. Донхек первым пересек черту и позволил себе следом за простым касанием оставить и поцелуй. Он до сих пор помнит его отчетливо: быстрый и ребяческий в пахнущую мятой ямку правой ключицы. Марк тогда вздрогнул и поежился, но не отстранился, а на лице его расцвела самодовольная улыбка. Он уже знал, что примерно в том месте сделает свою первую татуировку, но так никогда и не решился. А сейчас он спешит прикрыться от Донхека первым, что попадается под руку, – серым и застиранным до хруста тонким одеялом. Бесцельность сего действия даже смешит: пытаться спрятаться перед человеком, который знает твое тело, кажется, даже лучше, чем ты сам. Но Донхек ему не перечит и все так же продолжает смотреть, пристально, неотрывно, прямо в глаза, будто чем бы Марк ни прикрылся, хоть всей тканью и всеми полотнами мира, – и этого будет мало; Донхек увидит его бледный впалый живот, острый разлет ключиц и распятие этажом ниже насквозь. Так и случится. Так и случается. – Простите, – считает нужным обмолвиться Донхек, – я просто искал уборную. И, задержав еще совсем недолгий взгляд на чужом лице (однако и тело таким, какое оно есть сейчас, запомнилось), он не ступает дальше порога и уходит прочь, вежливо и бесшумно прикрывая за собой дверь. Когда он делает это и остается в коридоре наедине с собой, его сердце колотится, как сумасшедшее, – заставляет даже достать из-под рубашки распятие и крепко сжать в ладони, до точечных алых следов, которые крест оставляет на коже. Марк не зовет его, а Донхек только и думает, что ему нужно бежать отсюда, бежать как можно скорее и не оглядываться, бежать от голых стен, от пресных трапез, от оленьих глаз Джемина, от молитв. Но бежать – куда? Домой, к пропитанной запахом дешевого алкоголя мебели? К кишащим молью бельевым шкафам? К паутине и плесени по углам холодильника и кухонных тумб, как бы Донхек там все ни убирал и ни дезинфицировал? Единственным правильным местом для побега кажутся объятия Марка, но и там Донхеку не рады уже слишком давно. / – Как тебе наш пастор? Марк сидит на потемневшем от времени и сезонных дождей бетонном парапете у школы, а Донхек стоит напротив, боясь взглянуть выше его изувеченных шрамами колен. Не то чтобы он действительно боится – просто его в приятном смысле тревожит эта загадочность, эта граница, что всегда прозрачным шлейфом протянута между ними. Донхек еще не подозревает, что Марк, очевидно, спрашивает с каким-то намеком, а потому отвечает правду: – Угрюмый тип. Я поэтому на службы и не хожу, – не только поэтому, на самом деле, хоть и церковь в этом полузаброшенном городке порой кажется единственным местом для побега от разрухи в собственном доме. – Вряд ли от него можно ждать чего-то хорошего. Марк усмехается невесть чему, и Донхек смелеет поднять взгляд на его лицо. Не столь хмурое, как обычно, но все же самую малость омраченное невесть какой тревогой. Еще более бледное на фоне серого неба с вкраплениями таких же серых облаков. – Это мой отец, – наконец отвечает он, и Донхек мысленно бьет себя по голове. Конечно, как он мог забыть. – Пасторский сын отбывает наказание после уроков? В выпускном-то классе? – удивляется он, уже глядя на Марка с абсолютной храбростью и без капли смущения. Немногим позже выясняется, что никаких школьных правил Марк, на самом деле, и в помине не нарушал. Все дело в том, что у них с Донхеком весьма похожие причины быть там, где они остаются: даже здесь, на еще сыром после недели ливней бетонном парапете, у наполовину увядшей и побитой градом клумбы. Просто они оба решительно не хотят возвращаться домой. Донхек – потому что там слишком испорчено и грязно. Марк – потому что там слишком чисто и правильно. – Мне никто не запрещает просиживать штаны на наказании вместе с вами, – объясняет Марк. – Просто то, что происходит в стенах того класса, там и остается. Даже мистер Ким наутро просыпается с тотальной амнезией. Меня там не было и нет. – А что ты предкам говоришь? – Что беру факультативы, конечно, – фыркает Марк и наконец спрыгивает с парапета, одергивая свои тканевые шорты, из которых не удосужился переодеться после изнурительного урока физкультуры. От его худого, но весьма атлетичного даже под одеждой тела пахнет потом вперемешку со свежим ветром, и эти запахи будто сражаются на его одежде и коже, отчаянно пытаясь выместить друг друга. – А вот что ты делаешь на наказаниях, мне до сих пор невдомек. Но книжки у тебя умные. Душевой у них в школе нет – точнее, есть одна, но настолько старая и изъеденная плесенью, что только какой-нибудь самоубийца сунется туда, в разбитый кафель и мигающий желтый свет. Все предпочитают дотерпеть до дома и помыться уже там, особенно когда пешая дорога от школы занимает не больше семи минут. Донхек стопорится, не зная, что ответить на комплимент в сторону его книг, но Марку, похоже, ответ и не нужен. Он проходит мимо, очевидно, поддаваясь собственной ненавистной судьбе – вернуться в пасторский дом, где придется несколько минут рассказывать о том, что он сегодня делал в школе, сколько раз молился в перерывах между уроками, какой пресной стряпни поел на обед. Кажется, только один Донхек всегда замечает, как Марк садится в самом углу столовой, у окна, и жадно поедает свежие и еще горячие булочки, щедро вымазанные слоем сливочного масла, и дрожа при этом так, будто его могут в любой момент застать на месте преступления. Он ест эти булочки практически каждый день, обильно запивая сладким чаем, но ни капли не набирает в весе. Пожалуй, это негласное нарушение правил становится одним из первых секретов, которыми Марк делится с Донхеком на протяжении всего их недолгого и очень прерывистого знакомства. Чревоугодие, точно помнит Донхек, один из семи смертных грехов. Фатальных. Непростительных. А Марк, когда в следующий раз случайно пересекается с его взглядом посреди тесной, но переполненной учениками столовой, ни капли не теряется, а лишь отзывается мимолетной лукавой ухмылкой.