How do you live with yourself?

      — Ну наконец-то!       Майк стоял у поребрика, пытаясь разорвать паутину шнуров и кабелей в рюкзаке, когда я подошла к нему со спины.       — Глаза на затылке? — Я замерла, едва поравнялась с ним.       Он расправил плечи, наклонив голову в сторону до щелчка, и обернулся с довольной улыбкой на лице. Пришлось привстать на носочки, чтобы обнять высоченного друга, пока тот приятельски хлопал меня по плечам.       — Ты уверена? Еще не поздно отказаться, — отстранившись, уточнил он, пока его темные глаза пытливо заглядывали в мои.       — Поздно, я уже пришла.       Губы Майка вытянулись в забавную улыбку — еще чуть-чуть, и можно было бы завязать у ушей. Его веснушки начинали казаться более явными и броскими. Впрочем, как и всегда, когда все идет согласно задумке этого сумасброда.       Лучи солнца уже несколько часов теплой краской разливалась по площади, накаливая темный асфальт, как чугунную сковородку.       — Тогда я разберусь с комбиком, тебе хватит… — Он слегка замялся, смотря на экран телефона, и, едва закатив глаза, закончил: — Минут пятнадцать?       Кивнув, я окинула взглядом раскаленную площадь, куда постепенно, гонимые прохладным ветром, бежали шумные ребята, утягивая за собой наслаждающихся размеренным выходным взрослых. Вдалеке виднелись столбы еще не работавшего фонтана, хотя шум воды был бы лишним: вступление в этот день было за перекликающимися листьям деревьев.       Вдохнув поглубже, с полуприкрытыми глазами устроилась на скамейке за настраивавшим усилитель Майком и достала пуанты, пристально осмотрев их. Никогда не любила танцевать, если на них было хотя бы малейшее пятнышко.       Нежно-персиковый атлас переливался на солнце, заставляя меня щуриться. И, признаться честно, внутри становилось неимоверно тепло.       Да, это не самые лучшие пуанты, которые у меня были. Но всегда ценнее те, что постоянно выручали, поскольку умело пристраивались в спортивной сумке, если забывчивая хозяйка оставляла другие дома. Те, что неизбежно оказывались под рукой, когда хотелось внезапно встать в стойку и отработать связку. Те, что стали первыми, трепетно выбранные самостоятельно, пока я стояла у огромной стены, увешанной сотней похожих.       Выбрала именно их.       Точно к верному спутнику жизни, привязалась к ним, и терять не хочется. Но время никого не щадит, даже их, несмотря на бережное обращение. Именно поэтому в последнее время я касалась ленточек ставших бесценными друзей все реже.       Мои пальцы умелым движением завязали шнурок у основания пуант, а затем спрятали тонкие концы сверху. Касания прохладной ленты отозвались приятной телу дрожью, пока я протягивала ее назад. Еще один оборот, и взяла вторую часть атласа, что зеркально повторила движения за первой. Через пару секунд маленький и неприметный узелок скрылся за лентой.       Минуту спустя тонкие пальцы привычно завязали шнурок на втором пуанте, заставили его скрыться внутри, а атласная змейка вновь перекрыла подобную себе, связавшись с ней в единое целое.       В мое поле зрения попали застывшие тени детишек, что буквально пару секунд назад с задорным топотом мчались в мою сторону в попытке догнать невесомые мыльные пузыри. Кто-то из них под возмущенные возгласы родителей подбежал чуть ближе к Майку, чтобы рассмотреть, как тот настраивает инструмент, нажимая на загадочные кнопки усилителя, а за ним и тюнера.       Оперевшись о скамейку руками, откинулась назад, подставляя солнцу лицо. В столь жаркий день я решила пренебречь каким-либо гримом, а потому в голове промелькнула идея: теплые лучи сами раскрасят. И с улыбкой от подобного лепета я стала плавными движениями разогревать шею, спускаться к рукам, спине…       Как вдруг по улице тихим, мимолетным дуновением пролетели первые ноты, и я уловила мысль: мне пора.       В самозабвенном соло задребезжал рикошет одной из струн, и я плавно встала в исходную позицию. Со стороны казалось, будто мое тело было расслаблено: в тени замерла гармоничная, хрупкая статуя. Но по телу разливалось напряжение от предвкушения контроля малейшего движения.       И вдруг. Тишина. Ни шепота людей, ни приближающихся шагов, ни шелеста листьев.       Все замерло в ожидании…       Медленно и протяжно чарующе ноты вырывались из-под смычка — я склонила голову, грациозно вытянув руку. Невесомо коснулась ее пальцами другого запястья, и вытянулась бы резкой стрелой, если бы не сдерживала себя. Как и скрипка, что напряженно старалась вытянуть звуки, не дать только зазвучавшей истории захлебнуться в торопливых волнах желания.       Внезапное ретивое движение скрипача — превратила руки в крылья, что изящно вздымались над землей, замедляясь в такт мелодии. На носочках стала неторопливо, почти незаметно, подходить к центру площади. Согнула руки к себе и плавно вытянула одну выше, а другую в сторону, будто хотела дотянуться до лучей солнца, ухватить их и не отпускать.       И на площади застыла фарфоровая куколка. Казалось, вот-вот она оживет.       Но вновь тишина.       Смычок же с тихой мольбой на струнах стал выговариваться прохожим, вовсе не напрашиваясь на сочувствие. Я же давала мелодии возможность рассказывать им о наболевшем, оставив руки в той же позиции. Точно одно мое движение могло прервать ее монолог.       В подобные моменты ощущала себя той, кто может утешить. Словно жестокость мира дымом табака рассеивалась прямо передо мной, оставляя место принятию и милосердию. И этой верной и доброй подругой, в руках которой платок для звучно падающих слез, оказывалась я. Мне оставалось лишь участливо слушать музыку. Ее переживания.       Она всегда это делала для меня. Но в тот день настала моя очередь.       Вдруг скрипка жалостливо дрогнула, стала взволнованно срываться на другие ноты. Зажатая в арронди рука потянулась наверх, а другая коснулась фатина тонкой юбки, нарочито вытягивая ее край в сторону. Утягивая его за собой.       В этот раз я вливалась в музыку, стараясь поспевать за каждой оброненной ею слезинкой.       Наклон — потянулась за упавшим платком. Трепетное движение рукой — ласково обняла ее. Надрывной всхлип мелодии — подняла волну поддавшейся ветру складки юбки. Первое ранверсе, и мои пальцы нежно вытянули меня наверх, очертив изящный контур в воздухе.       В какой-то момент, рассердившись, скрипка едва не сорвалась на крик. Я откинулась назад, сведя руки нежным лепестком, точно хотела заставить поверить ее и прохожих, что она — хрупкий цветок. И под восклицания легато струн стала взволнованно, но оттого не менее осторожно опускать кисти перед собой, плавно скрещивая замершие запястья на груди.       Томбе — легкий шаг вперед. Аттитюд — задела носком пуанта юбку. Застыла на доли секунды. И с волной мелодии так же броско, но невероятно аккуратно повернулась. Почувствовала на коже фатин от быстрого движения, вот только кисти уже вытягивались в экарте.       Мелодия все взволнованнее и трепетнее восходила на крещендо, заставляя мурашки метаться по моей коже. Вновь остро точеные кисти спустились вниз и тут же устремились в разные стороны.       Сфорцандо уже было близко, оставалась лишь пара тактов. Отработанное подпружинивание, и одна нога следовала рукам, а затем плавно опустилась. Запястья вновь сделали меня гибкой веткой.       Эхо. Застывший скрипач. Замершая статуэтка балерины.       По брусчатке побежали аплодисменты, оглушая нас с Майком безумным гулом. Мы перекинулись неловкими улыбками, а затем я и вовсе подошла к нему и, не дав тому закончить поправлять воротник рубашки, подняла наши сплетенные руки вверх.       Когда маленькие ребятишки стали подбегать и бросать монетки и мелкие купюры в затертый чехол скрипки, Майк взял на себя роль настоящего музыканта, точно выступал не в парке, а в одной из консерваторий. Выпрямив спину, поклонился публике, состроив донельзя очаровательную мину задержавшимся у усилителя девочек, ладошки которых неловко и неравномерно хлопали в одобрении.       Я же, медленно и тихо поаплодировала его мастерству, и сделала маленький, но оттого не менее аккуратный реверанс.       Он напомнил мне наше первое выступление в одном из музыкальных колледжей пару лет назад. Майк тогда был в последний раз в той летней консерватории в качестве ученика старшей школы — следующий год для него стал выпускным классом. А я была на два года младше его, но впервые в школе победила в каком-то конкурсе, получив стипендию на летнюю поездку.       Так вышло, что во время одной из репетиций перед выступлением его партнерша, которая так рьяно рвалась через кучу запавших на него девушек, дабы исполнить с ним дуэт на смычковых, узнала о его невзаимных чувствах. За вечер до концерта.       Для Майка это стало ударом, поскольку за лучший номер давали стипендию на обучение в институте искусств — а именно туда он и ломился уже несколько лет.       К счастью, у него были сигареты. И не любившая табачный дым я.       Почувствовав долетавший через открытое окно запах дыма во время одной из репетиций, я решила закрыть его. Но подойдя, увидела никогда до этого не бравшего в руки сигарету Майка на скамейке заднего дворика. Перекинувшись с ним парой-тройкой слов насчет причины его внезапного увлечения омерзительным ядом, я вышла к нему. И до отбоя мы прогоняли его соло и решали, какие связки мне лучше сделать…       — Держите!       Маленький мальчик лет девяти подбежал ко мне и протянул ладошку с конфетами. На моем лице появилась умилительная улыбка, а локтем я легонько ткнула Майка, точно подзывала посмотреть.       — Как тебя зовут? — полюбопытствовал скрипач, наклонившись к ребенку.       — Рик! — горделиво выпалил тот.       — Спасибо, Рик, — взяв одну конфетку, ответила я.       — А это… — Ребенок задумчиво посмотрел на оставшуюся горку сладостей на ладошке. — Это же тоже вам…       — А это я заберу себе.       Майк взял из его рук пару конфет и, развернув одну из них, с наслаждением стал уплетать ее. Радость в глазах мальчишки заставила наши лица расплыться в по-детски хитрых и довольных улыбках. Но едва скрипач пожал ему руку, Рик галопом умчался в сторону родителей, по пути лопая летящие рядом мыльные пузыри.       Один из них долетел до меня, и тонким пальчиком я осторожно коснулась прозрачного шарика, заставив радужную оболочку разорваться на мелкие брызги.       — Так ты говоришь, что уже подала портфолио?       Голос Майка вывел меня из навеянной ветром задумчивости, и мои глаза уставились на него, словно не понимали, о чем он. В ожидании ответа тот устроился на скамейке у усилителя и принялся протирать струны, вытирая излишки канифоли. Он испытывающе поднял на меня карие глаза, а я, точно очнувшись, села рядом и, развязывая ленты пуант, начала:       — Да, представляешь…       Подать портфолио в Калифорнийский институт искусств оказалось в общем и целом не самым сложным делом: пришлось простоять полдня в очереди, изнывая под беспощадным солнцем. В последний год в летнем музыкальном колледже я не смогла получить стипендию, как это вышло у Майка, но во время учебы почти все свободное время посвящала танцам.       Даже Молли, младшая сестра, стала помогать мне, когда закрыли единственную в городке студию. Она снимала меня на телефон, а затем мы вместе разбирали, что и где западает. Правда, уже почти месяц, как я не видела ее… Пришлось улететь из родительского гнезда чуть раньше запланированного, чтобы подать документы в институт.       Уж очень долго я туда рвалась, чтобы упустить возможность хотя бы попытаться.       А еще мне пришлось рассказать, почему я живу в съемной квартире, пока жду просмотра.       — Ты ей доверяешь? — спросил Майк, скосив на меня недоверчивый взгляд.       Да. Я доверяю. С первого слова и взгляда.       — Знаю, звучит наивно…       Но я всегда умела чувствовать людей. Если мне нравилось находиться рядом с тем или иным человеком, если тянуло поговорить с ним, то шансов, что он оказался бы в лагере гордо несущих бред и ворох проблем в мою жизнь, невероятно мало.       Знаете это ощущение, когда вы оказываетесь на одной волне, тут же метко и уверенно влетая в водоворот жизни, взявшись за руки? Ваши желания совпадают, а слушать друг друга вдруг становится не необходимостью, а привычкой, ровно как и перенимать те или иные привычки, заразные фразы, оттенки настроений и палитры эмоций? А потому где-то на карте мыслей вы видите четко выделенную дорожку ваших взаимоотношений, точно свой человек найден…       Вдруг звонок телефона бессовестно перебил его, прервав тем самым наш простой, как раньше, разговор.       — Прости, я быстро.       Его понимающий и снисходительный кивок, и я подняла трубку.       — Мишель! Нам пришли письма, я не открывала, но… — загадочно начала та. — Хочу забежать в винный, зайдешь в пекарню?       — Пока доеду домой… — Глазами стала искать часы, а Майк, уловив мои резкие движения, протянул экран своего телефона. Я кивнула ему, кинув в трубку: — Она уже закроется.       На другом конце провода раздалось неразборчивое ворчание.       — Так, ладно, зайду сама сейчас. Есть пожелания?       — Ни жалоб, ни предложений, как обычно.       — Отлично, тогда жду тебя!       Не успела попрощаться с ней, как уже услышала пару долгих гудков сброшенного звонка. Повернулась к скамейке, но Майк уже стоял, вновь настраивая усилитель.       — Слушай…       — Едь уже давай, — стараясь придать как можно больше осуждения голосу, проговорил тот, расплывшись в улыбке. — Напиши, когда ждать тебя в корпусе.       — А вдруг нет? — Мои брови взметнулись вверх.       — А вдруг не будет, я уверен.       Он притянул меня к себе, обняв на прощание, и через пару минут я уже стояла у окна одного из трамваев, в который вбежала чуть ли не на ходу. Мой взгляд невольно вернулся к собравшейся вокруг почти танцующего на месте скрипача. И до тех пор, пока площадь не скрылась за углом ближайшего парка, сквозь открытую форточку я еще могла наслаждаться пробивавшимися тактами нежного, предгрозового — или же так лишь казалось мне казалось в тот момент — Вивальди.       Едва ноты повисли в воздухе, наполнившемся бессовестным гулом ворвавшихся внутрь пассажиров, до меня дошло осознание: меньше, чем через час, узнаю, поступила ли я. Меньше, чем через час, узнаю, поступила ли Клэр. Меньше, чем через час, узнаю, что мне предстоит делать ближайший год.       Внутри буквально все сжималось от мысли, что я ничего не могу сделать прямо сейчас. Где-то в десятках километров от меня уже в некой степени решена моя жизнь. Решена моя дорожка, по сторонам которой я несколько лет так тщательно искореняла трудности, пробивавшиеся грубыми сорняками между камешками, следила за мельчайшими ветвями возможностей, не давая тем, что упали, глухо и больно трескаться под голыми ногами.       Но в тот момент я была бессильна. По пятам страха внутри трепетно порхали бабочки ожидания. Словно ты стоял в магазине, где остался один киндер, за шоколадной оболочкой которого скрывается маленькая фигурка. И пока ты протягивал к нему пальчики, в груди теплилась надежда, что, как только обертка спадет, бесформенный пластик внутри предстанет перед тобой в определенном виде. В том, в котором ты его откроешь. В том, в котором он простоит на полке все оставшиеся ему секунды.       Хотя стоило успокоить себя здравым смыслом, поскольку тем вечером кот Шредингера мог оказаться лишь в одной из двух форм: «Добрый день! Рады сообщить вам, что вы успешно прошли первый этап отбора абитуриентов…» или же менее желанный «Добрый день! К сожалению, должны сообщить вам, что ваша кандидатура была отклонена».       Внутренний голос тут же умело съязвил, крякнув: «Но вы не отчаивайтесь! Будем ждать вас в следующем году!» И я заглушила его словами, что выход даже в подобной ситуации у меня непременно бы нашелся…       Студия. Конкурсы. Не совсем то, о чем я мечтала именно в те секунды, но не все же от меня зависит, правда?       Очередным — потерявшись в своих мыслях, вовсе упустила им счет — гудком трамвай вырвал меня в реальность, крикнув: «Вернись к нам!» И, мельком глянув в окно, я спохватилась.       Моя остановка.       Протиснувшись через намертво вставшую у самого выхода толпу, выбежала на остановку, вновь окунувшись во все еще безжалостно палящие лучи солнца. На двери пекарни напротив уже висела обнадеживающая табличка «Закрыто», а надежда, что Клэр успела что-то купить, все еще грела душу.       Быстрым шагом направилась в сторону одной из низких многоэтажек. Мы снимали у одной доброй старушки уютную квартиру на третьем этаже в одном из спальных районов Сан-Франциско. От остановки метро всего десять минут в гору по достаточно широкой для этого города улице вдоль припаркованных у маленьких домиков цветастых машин, и ты уже стоишь у входа.       А если поднять голову, то можно заметить два простецких кресло-мешка на одном из балконов. Это наш.       Еще думала поставить пару горшков с цветами, пока тепло. Но, к сожалению, квартира выходит на солнечную сторону, а потому они бы завяли, не успев немного расцвести или вовсе пробиться сквозь землю хотя бы на пару сантиметров.       Пока я направлялась к дому, считая шаги, чтобы не возвращаться к волнительным мыслям о лежащих — более, чем уверена в этом — на кухонном столе, запечатанных белых конвертах с марками института, услышала в одном из переулков игру на саксофоне.       Замерев на перекрестке, стала оглядываться по сторонам в поиске музыканта. За какой-то месяц я уже различала всех музыкантов квартала. Поэтому, заслышав знакомый мотив, не удивилась, когда увидела, что в паре десятков метров от меня, окруженный маленькой толпой, стоял один из наших соседей. Мистер Стюарт, добрый старичок, бывший музыкант, на лице которого, казалось, яркой обложкой застыла доброта всего мира.       — Ну здравствуй.       Знакомая интонация. Я резко обернулась.       Напротив застыли ясные голубые глаза.       — Нельзя же так подкрадываться, — тихо бросила я, вернувшись глазами к музыканту, которому стали подпевать стоящие подле него слушатели.       — Нельзя стоять на перекрестке так растерянно.       Почувствовала, как меня осторожно схватили за локоть и повели вперед, точно я перестала улавливать направление внутреннего компаса, а потому, сбившаяся с пути, нуждалась в помощи.       — Я взрослая! — Отняла локоть и стала идти с ним в шаг, точно специально пыталась поравняться.       — Не сомневаюсь, — пошевелив воздух у моего виска, проскользнула легкая усмешка.       Мотнув головой, я закатила глаза и остановилась у угла дома, продолжая слушать саксофониста. Признайтесь, кто из вас не замер бы, чтобы насладиться настоящим уличным джазом?       Пожалуй, это было одной из причин, по которым я безумно рвалась в этот институт. Майк за два года уже успел изрядно извести меня, поддразнивая тем, как спонтанно порой они начинают игру доброй половиной корпуса во время перерывов… А их чуть ли не дуэли скрипок и гитар? О, я помню его голосовое сообщение с одной из них, словно сняла наушники пару секунд назад.       Это та импровизация, которая меня вдохновляет. Которая хватает тебя за шиворот и дерзко отрывает от внутренних гонений. Которая настойчиво утаскивает на дно, дает заземлиться, а после — красивой бабочкой влететь в шторм рутины.       — Как ты вообще?       Я слегка повернулась к нему, выжидающе приподняв бровь. Спасибо, но напоминание про лучшую женскую роль было бы лишним. Этот трофей уже неделю стоял на моей полке, гордо сверкая гладкой поверхностью на солнце и под луной, напоминая о наигранном равнодушии. Ровно столько я не видела его.       — Тебе честно или так?       Мне показалось, что он даже не обернулся бы, если бы не почувствовал на своем профиле мой упрямый взгляд. Но Брэндон спокойно посмотрел в мои глаза, чуть наклонив голову в сторону, словно звал продолжить дорогу.       И я пожала плечами, ответив:       — Да как хочешь.       Ответный кивок головы в сторону, и мы пошли в сторону дома.       — В целом, недурно…       Пока я смотрела под ноги, иногда отвлекаясь на отраженные от окон лучи персикового цвета, он говорил о каких-то простых вещах, реагируя на мои вопросы. О незваных гостях на неделе, завалившихся пожить летом одногруппниках, об удачной поездке к матери на пару дней и о душной погоде, мешавшей ему тренироваться на улице.       — Только не говори, что ты бы предпочел холод и мороз, — в шутку бросила я, взглядом задержавшись на нем впервые за пару минут дольше, чем две секунды.       — Ну если не считать, что в городе открывается бесплатный каток, то предпочел бы, — с хитрой ухмылкой хмыкнул он, растрепав блондинистые локоны.       — Забавно, знаешь…       Почему-то мне захотелось поделиться с ним, как год назад поздним вечером я ехала на занятие по танцам, а асфальт уже залился настолько сильной корочкой льда, что по узким улочкам, зигзагами пронизывающими маленький город, люди толпами чуть ли не скатывались к месту назначения. Кто-то хватался за шероховатые стены домов, а кто-то умудрялся падать под ноги другим.       Под его мурлычащий смех мы вошли в квартиру, и на нас тут же обрушился нередкий в этих водах ураган под кодовым названием «Клэр».       — Ну наконец! Ты не торопишься, я смотрю!       Не дав мне разуться или хотя бы бросить сумку у входа, она схватила — в прямом смысле слова — меня и с возмущениями потащила на кухню, сграбастав в охапку два конверта.       — А теперь попробуй отбери! — с заливистым смехом стала дразнить та, подняв руку с письмами над головой.       С застывшей неловкой улыбкой я окинула комнату взглядом: бутылка вина стояла закрытой рядом с коробкой пирожных…       — А ну отдай! — Я кинула сумку у стола, медленно и с хитрым прищуром устремившись на нее, точно коршун.       — А ты отбери!       Она стала размахивать письмом, точно только что поднятым пиратским флагом, и, виляя бедрами, походкой кошки стала ретироваться в сторону коридора. Не заметив за собой Брэндона, она наткнулась на него и резко остановилась.       Повернувшись, Клэр заговорщицки подмигнула ему, и тот, бросив на меня лукавый взгляд, вернул ей очаровательную улыбку. Через секунду он уже унесся под наши возмущенные — хотя не лишенные нот безумного веселья — визги в другую комнату.       Клэр настигла его в зале, с криками повалив на диван. Глазами я успевала следить лишь за маячащими в воздухе светлыми конвертами, пока эти двое уже готовили снаряды для отчаянной драки подушками. Тихо подкравшись к ним, уцепилась пальцами за край одного из них, а потом и вовсе резко потянула на себя, утаскивая и другой.       — Спасибо, Брэндон! — достаточно радостно выпалила я и с видом, словно ничего не случилось, поправила складки фатина.       Клэр кинула на него злой взгляд, и тот бросил, все еще сдерживая напор ее острых глаз:       — Всегда рад помочь.       Та закатила глаза и, точно заметив выбившуюся кудряшку, откинулась на спинку дивана, разлохмачивая волосы, что олицетворяли настоящее поле боя на одном из судов морских разбойников.       Я же перевела взгляд на конверты, что вертела в руках, проводя пальцами по шероховатой бумаге, плавно переходя на стык между глянцевой маркой, а затем и вовсе дотрагиваясь названия. Будто одно касание, и я стану частью. Одно касание, и мечта сбудется. Одно касание, и…       — Гипнотизируешь?       — Открывай мое! Я хочу!       Я подняла на них немного оторопевшие глаза в немом непонимании, чего они от меня требуют. Поправила волосы, слегка кашлянула, точно это должно было придать сил.       Хотя внутри намертво засело понимание, что это от страха и волнений. Переживания за будущее, за вложенные усилия и время. Мысли замерли распутанным, но оттого еще более бесформенным клубком.       Липкими пальцами стала открывать конверт. Бумага неприятным шерохом скользила по коже. Первый конверт, подписанный именем Клэр, уже валялся у моих кед.       В самом верху раскрывшегося письма красовался цветной кружок — символ Института Искусств. Он матово блестел на свету от окна, но в этот раз я уже побоялась касаться его.       — «Дорогая Клэр». — Я подняла на нее глаза, и, хоть она выглядела спокойной, по комнате раздался хруст костяшек пальцев. — «Рады сообщить, что вы успешно проходите на второй этап отбора… »       Визг.       Мои глаза сощурились, пока ее голос исполнял фальшивую партию Царицы Ночи, увы, без аккомпанемента Моцарта. Резво вскочив с дивана, под все те же нелепые, но однозначно счастливые возгласы она понеслась на кухню.       Я же положила ее письмо на полку камина возле фигурки слоненка и стала осторожно открывать свой конверт. Дрожь бумаги в моих руках точно выдавала волнение, но в тот момент мне не было никакого дела до других. Точно я провалилась в яму, где находилась в полном одиночестве. Кругом тишина.       В такие моменты страхи всегда становятся явнее, чем когда-либо. И остается лишь то, что действительно имеет смысл.       Наверняка со стороны выглядело забавно: уверенная в себе девушка вдруг замерла с непонятным ни для кого страхом перед куском бумаги.       Я помню, как помяла конверт, пока пыталась открыть его.       А в голове назойливо гудит боязнь, что создаваемая годами веревочная лестница вот-вот оборвется.       — Помочь?       Подняла голову — светлые глаза смотрели в упор, улавливая каждое движение. Когда он успел оказаться так близко?       Я кивнула.       — Итак. — Его пальцы быстро развернули бумагу, достав сложенный пополам приговор. — Ну…       Он подставил листок под оконный свет, точно что-то высматривал в нем.       — Т-ты что делаешь? — Мой голос бессовестно выдал тщательно скрываемую дрожь внутри.       — О, а ты говорить умеешь? — Брэндон вновь обратил взгляд на меня, уверенно кивнул с поддержкой в глазах, а затем протянул мне лист: — Не бомба, можно раскрыть.       Я хмыкнула, подавив низкую волну паники внутри, и развернула протянутое письмо.       Взгляд пробежался по гербу института, перескочил на название и в конце концов упал на слова «Дорогая Мишель». Зажмурилась, медленно вдохнула, сглотнула. Вновь посмотрела на текст из прыгающих букв.       И стала читать про себя.       «Дорогая Мишель, рады сообщить вам...»       Сердце подпрыгнуло.       «… что вы успешно проходите второй этап отбора на первый курс Калифорнийского Института Искусств в 2021 году».       Все замерло.       — Ну что? Я несу вино?       Вырванная ее криком из своего мира, я подняла глаза на Брэндона, все так же опиравшегося о полку камина. Радужка его голубых глаз цеплялась за мои веснушки, бродила по лицу, точно пыталась набрести на ответ. И мои губы вытянулись в мягкую, радостную улыбку.       — Она прошла, — бросил он, уважительно кивая мне в ответ.