Адмирал живёт полгода

— Сколько ещё? — спустя какое-то время, ворчал Бакуго, испепеляя одноклассника требовательным взглядом. Он уже сверился с ответами по всем заданиям, оставалось проверить только сочинение по английскому, которое до сих пор мучил Шото. — Почти закончил, ещё пять минут, — произнёс последний, не отрываясь от своей тетради. На самом деле, сколько бы Тодороки не выделили время, ему едва ли хватило бы, потому что с тех пор, как Кацуки оказался в его комнате, он совершенно не мог сосредоточиться. — Агрх, да можешь не торопиться, — в порыве редкой терпимости и великодушия, проворчал последний. На самом деле Бакуго никуда не торопился, да и чувство неловкости, которое сопровождало его первые минуты присутствия в комнате Шото, исчезло, сменившись ощущением странного комфорта. Он понял, что напрасно переживал из-за возможной смены отношения к себе, ведь Тодороки сейчас выглядел и разговаривал, как обычно, разве что сочинение по английскому мог бы писать побыстрее, учитывая его самую высокую успеваемость в классе по данному предмету. — Если хочешь, я могу заварить тебе чай, — внезапно предложил Шото, отрываясь от сочинения. — Тц, это, конечно, могло бы скрасить мне ожидание, но я всю ночь спать не буду, если сейчас выпью чай, — закатил глаза Кацуки, однако на этом альфа не сдался, предлагая в ответ: — Я могу заварить улун, он не сильно тонизирует. — Ну… валяй, — без особого энтузиазма ответил Кацуки, но добавил, с небольшим опасением: — только имей в виду, что я тебя грохну, если не смогу заснуть через два часа. — М-м, тогда, пожалуй, лучше заварить травяной.

***

— О чём у тебя сочинение? — вновь прервал тишину своим голосом Бакуго. Перед ним стояла уже опустевшая пиала, а Шото всё никак не мог закончить свою писанину. — Про бабочку, — спокойно ответил последний, отвлекаясь на то, чтобы подлить ещё чая. — Чего? — не понял Кацуки, — нам же задали написать сочинение, используя армейскую лексику. — Я знаю, — серьезно заверил Шото, — поэтому пишу про бабочку, которая по-английски именуется Алым Адмиралом. С этими словами он опустил взгляд в свой конспект, поэтому не заметил, как уголки губ собеседника начали подрагивать. Бакуго боролся с приступом от силы пару секунд, но в итоге не выдержал и начал хихикать в голос. Господи, да что с этим Двумордым не так? Вечно что-нибудь как выкинет, что хоть стой, хоть падай. Им задали использовать как можно больше слов из армейской лексики, следовательно надо было писать сочинение на военную тему или что-то типа того, а он взял и начал описывать какую-то бабочку… Давно уже Кацуки не было так смешно, а учитывая, каким глупым казалось лицо Тодороки, когда тот обратил на него внимание, то стало ещё смешнее. — Разве в этом есть что-то забавное? — как-то беспомощно поинтересовался Шото. — Да не, — выдавил из себя Кацуки, которого всё ещё потряхивало от смеха. Он всё равно не смог бы объяснить этому дремучему существу всю комичность данной ситуации, поэтому предпочёл резко сменить тему: — Если подумать, это вообще не смешно, потому что тебе за такое сочинение «А» с плюсиком точно не поставят. — Ты даже не читал его, откуда ты знаешь, — пробормотал Шото, опуская голову и тем самым скрывая тонкую улыбку, котороя мелькнула на его вечно невыразительном лице. — То, что я его не читал — не моя проблема. Это ты всё никак не допишешь, — съязвил Кацуки. — Я дописал, можешь проверять, — вздохнули ему в ответ и следом протянули конспект. Бакуго недоверчиво приподнял одну бровь, но всё же опустил взгляд и начал вдумчиво читать это смехотворное произведение. Бабочку адмирала нельзя спутать с другими. Она определяется безошибочно по бархатистым черным крыльям, которые пересекаются яркими оранжевыми полосами. Уловив смысл буквально первого абзаца, Кацуки почувствовал нечто странное. Его костюм был чёрным и тоже пересекался яркими оранжевыми полосами, но он предпочёл не зацикливаться на этом странном совпадении, продолжая дальше читать. Среди многих безобидных растений Алый Адмирал выбирает себе в качестве жилища заросли чертополоха или крапивы. Эта бабочка буквально с рождения обитает в ядовитых листьях и среди колючих стеблей. «Ок, мы поняли, что у этих гусениц непростое детство, что дальше?» — про себя закатил глаза Кацуки. Благодаря мгновенной быстроте реакции Адмирал уворачивается от хищников. «А вот это круто. Хорошее насекомое» — сделал заключение Бакуго, не забыв проверить порядок слов в предложении. Взрослый Адмирал без проблем взлетает вверх на почти три тысячи метров, имея при этом хрупкие и изящные крылья. Алый Адмирал – перелётный вид бабочек, они способны мигрировать на большие расстояния и даже перелетать моря, однако исследователи до сих пор не могут понять, как с такими маленькими и нежными крылышками им это удаётся. «Ну да — ну да» — недовольно прогудел про себя Кацуки. Однако не все бабочки способны мигрировать в тёплые края или пережить суровую зиму, многие из них разбиваются по пути или не выдерживают низких температур, оставшись в укрытии. «Поэтому Тодороки должен согреть всех бабочек своей причудой» — мысленно хохотнул Бакуго. И всё-таки, даже ослабленный Алый Адмирал, который не может вынести холода и вьюги, намного сильнее и устойчивее, чем мы можем себе представить. «Как трогательно» — съязвил Кацуки, прочитав и проверив последний абзац. Однако если не брать в расчёт все его мысленные кривляния, он действительно счёл сочинение Шото… впечатляющим? — Да ни за что. Но, тем не менее, оно казалось лучше, чем его коротенький очерк про Исороку Ямамото. — Есть ошибки? — немного удручённо поинтересовался Шото. — Нет, — отрезал Бакуго с таким видом, как будто это плохо. На самом деле наличие ошибок было бы хорошим поводом для него, чтобы выместить накопленные эмоции, но оказалось, что придраться ему не к чему, поэтому Кацуки оставалось только сдерживать в себе этот странно противоречивый осадок. — А у меня? — спросил он, заглянув в свой конспект. — Тоже всё правильно, — ответил Шото и как-то тяжело вздохнул. — Ну тогда всё на сегодня, — начал собираться Бакуго, но не успел даже сложить свои учебники и конспекты в одну стопку, как услышал пробирающий до мурашек, голос. — Нет, не всё. Неожиданностью стали не то что слова, но скорее тон и аура Тодороки, которые изменились в мгновение ока. Причём Кацуки прекрасно знал и не любил этот тон, за то, что посредством него, даже такого безудержного и вспыльчивого человека, как он, с лёгкостью ставили на место. А ещё этот тон свидетельствовал о том, что Шото собирался поговорить о чём-то серьёзном и это предчувствие не обмануло Кацуки. — Я хотел объяснить тебе, Бакуго, что иногда случается нечто похуже того, что сегодня произошло после тренировки. Последний, на удивление, сохранил спокойствие, точнее, он просто оцепенел, запутавшись в собственных мыслях и чувствах. С кем угодно он бы уже вышел из себя и не стал дальше слушать, но то ли прохладная аура Тодороки, то ли его до невозможности твёрдый тон, сыграли своё дело, и вместо того, чтобы взорваться от возмущения, Кацуки почувствовал, как будто его перенесли высоко в горы и оставили на берегу чистого озера, над спокойной гладью которого, мягко стелился туман. — Я знаю, что тебе было неприятно, — продолжал Тодороки, сохраняя абсолютную непоколебимость, — но мне кажется, забывать об этом опыте тебе не стоит, потому что нечто подобное обязательно будет происходить в будущем. Я могу тебе сказать, как альфа, что иногда нам бывает очень трудно сохранять контроль над собой. Лично мне не хотелось бы причинять кому-то неудобства, поэтому я стараюсь всегда контролировать свою сущность, как могу, но должен признаться, что сегодня мне было очень непросто. — В каком… смысле? — осёкся Кацуки, — ты что, тоже… — продолжение он проглотил, но даже мысленно не мог себе представить, что Шото с таким же алчным желанием мог на него взглянуть. — В том смысле, что агрессия со стороны других почти спровоцировала меня, — пояснил последний, — эта ситуация могла закончится тем, что все начали бы набрасываться друг на друга, и здесь я не пытаюсь говорить в пользу остальных, но они все же сдержались от резких и опасных действий. Бакуго только хмыкнул в ответ, не собираясь так просто соглашаться и принимать чужую точку зрения, но при этом он чувствовал, как от слов Тодороки у него словно камень сваливается с души. На самом деле, Кацуки не был полным невеждой, и конечно знал, что в их реалиях постоянно происходят какие-то неприятности, связанные с неподконтрольными состояниями у представителей вторичных полов. Иногда он замечал информацию на просторах новостных каналов, что у какой-то омеги внезапно началась течка, а подавителей при себе не оказалось. Такие ситуации нельзя было сопоставить по опасности с теми же катаклизмами или террором, но, тем не менее, не стоило приуменьшать риски, связанные с подобным. Всё это Кацуки понимал и, более того, в академии им давали много теоретической информации и учили, как себя вести и как работать с субъектами, по той или иной причине потерявшими контроль над своей сущностью. Однако тут следует подчеркнуть, что это была теория, а информация из новостей касалась личностей, с которыми он не был знаком. Всё это, не затрагивало его напрямую, поэтому Бакуго не был уверен, что не растеряется при виде течной омеги или альфы в гоне. И тем более он не знал, как себя поведёт, если в подобном состоянии перед ним предстанет не какой-то незнакомец, а близкий друг или одноклассник. Как будто прочитав его мысли, Шото добавил: — То, что сегодня произошло, было не самым ужасным и опасным. Помнить об этом или нет — дело твоё, но лучше не забывать, что с теми, кто тебя окружает, может случится что-то гораздо хуже, и ты должен быть к этому морально готов. — Тц, не учи меня, что делать, — буркнул Кацуки, потупив взгляд. От серьезного вида одноклассника было как-то не по себе, но в большей степени поражало честное признание Тодороки (не кого-нибудь, а Шото Тодороки) в том, что ему было тяжело. Кацуки всегда казалось, что Шото нормальнее остальных альф в силу строгого воспитания и асоциальности, что он сам по себе такой — холодный, невозмутимый и во всех смыслах необщительный, но только сейчас Бакуго понял, что за его безукоризненными манерами, помимо прочего, стояли терпение и выдержка, которым можно было только позавидовать. — Да, извини. Это было неуместно, — признал, склонив голову, альфа. — Ой вот не надо этого, — вскинулся Кацуки, — зачем было говорить, чтобы потом извиняться? Это максимально тупо. Раз открываешь рот — так стой на своём. — Даже если неправ? — недоверчиво приподнял брови Шото. — А ты думаешь, что неправ? — приподнял в ответ брови Кацуки. — М-м, нет. — Вот и не извиняйся. Бесишь. — Ладно.

***

Вернувшись в свою комнату, Кацуки ещё некоторое время обдумывал состоявшийся диалог с Тодороки. Раньше его чувства и мысли напоминали полный хаус, а так же он физически ощущал внутри себя тугой канат, который то и дело перетягивали между собой отвращение к альфам и память о близкой и беззаботной дружбе с ними же. Однако теперь горячий бунт внутри него как-будто остыл или вовсе сошёл на нет. Кацуки понял, что надо относится проще к тому, что случилось в раздевалке, потому что альфы — это всего лишь альфы. Им свойственно вести себя, как полным придуркам и извращенцам, так что, действительно, не стоило так сильно удивляться и поднимать такой шум. Будь на его месте даже самая ранимая омега, и то, наверное, так бы не истерила. Чёрт. Теперь Кацуки даже немного стеснялся своей реакции. Но да ладно, что было — то уже не исправишь. Безусловно, это не означало, что он позволит всем ублюдкам, которые осмелились пялится на него, так просто отделаться. Бакуго, конечно, обещал простить им их прегрешения, но перед этим собирался как следует разделаться с каждым, ибо нефиг! Ну, а если что-то подобное повториться, то не надо его винить в тяжёлых травмах и прочих неприятных последствиях. Он уже всех предупредил. Примерно с такими мыслями, Кацуки устроился в своей постели, накрылся одеялком и спустя считаные минуты провалился в сон. То ли сказалась усталость и эмоциональная перегрузка, то ли травяной чай, которым его напоил Тодороки, подействовал, но сон Кацуки был крепким и спокойным, а ближе к утру его губы даже немного растянулись в улыбке, словно ему снилось нечто приятное, к примеру, кровавый суд над всеми, кто пускал по нему слюни в раздевалке. Это была действительно спокойная ночь, но далеко не для всех. Тодороки, по понятным причинам, не видел сна примерно до полуночи. В его памяти до сих пор звучал немного сдавленный, но от того не менее заразительный и чарующий смех. Словами не описать, каким красивым было лицо Бакуго, когда тот улыбался. Не вызывающе скалился, как ему обычно свойственно перед хорошей схваткой, а именно улыбался. До чего же Шото сводили с ума эти улыбка и смех. До чего же он трепетал и таял внутри, снова и снова воспроизводя в памяти этот момент. Каждый день он встречал множество улыбающихся лиц; у некоторых его одноклассниц милые улыбки просто не сходили с лица, также для них было не редкостью заливисто смеяться на переменах, но по сравнению с одной маленькой улыбкой вечно хмурого Кацуки, их сияющие радостью лица были подобны теням. По сравнению с другими, даже маленькая улыбка Кацуки была редким сокровищем, но это не значило, что Шото хотел бы видеть её чаще. То есть, он безусловно хотел, но в то же время, ему нравилось, что Бакуго почти никогда и почти ни с кем не ведёт себя мило. Улыбка Бакуго всегда была самой настоящей, потому что он никогда не ставил своей целью заслужить чьё бы то ни было доверие или расположение путём состраивания «милого личика». Кацуки в принципе не требуется чьё-то расположение. Он улыбается, если ему действительно что-то нравится, и он смеётся, только если ему действительно смешно. Он на дух не переносит лицемерия и попыток скрыть, за улыбающейся маской неудобство. Поэтому, как бы Шото не нравилась улыбка Кацуки, он ни за что бы не согласился, чтобы ради неё последний утратил это справедливое качество.

***

В то время как Тодороки не спал от переполнявшего его очарования, буквально по-соседству с комнатой Кацуки находился другой альфа, который так же не видел сна. Киришима лежал на спине, не смыкая глаз, которые давно привыкли к темноте и свободно различали привычную до мелочей, но в то же время абсолютно чуждую обстановку. Именно в этой комнате он мог часто смотреть на Бакуго, общаться с ним, шутить и по-дружески касаться его плеч, рук и других частей тела. Теперь же он был лишён всего этого, но только постфактум понял, что потерял. Сегодня он осознал, что буквально с первой встречи воспринимал Кацуки как человека, нуждающегося в поддержке и защите. Да, было невероятно странно испытывать подобное в отношении Бакуго, ведь тот всегда мог постоять за себя и отвергал любую помощь. Киришима восхищался его мужеством, отвагой и дерзким поведением, которые несказанно поднимали дух любому и вселяли уверенность каждому. Но помимо этого Эйджиро находил в Кацуки нечто такое, за что хотелось его беречь. Было что-то мягкое и безобидное в резковатых чертах лица одноклассника, было слишком много заботы и внимания с его стороны. Иногда Эйджиро находил Кацуки милым и скромным, а иногда по-настоящему очаровательным. Однако рациональная часть сознания постоянно притупляла эти странные интуиции. Бакуго Кацуки станет альфой — каждый раз настаивал здравый смысл, когда Эйджиро замечал в поведении и внешнем облике одноклассника нечто нежное, мягкое и застенчивое, нечто характерное в большей степени для омеги, нежели для альфы. Киришима просто привык обрывать эти мысли, которые, казалось, вечно заходят не в ту степь и закономерно встречают на своём пути непробиваемое препятствие в виде одного простого аргумента — Бакуго Кацуки должен стать альфой. Однако сегодня это препятствие впервые треснуло, нет, скорее, оно разлетелось на маленькие кирпичики, потому что в тот момент, когда Эйджиро увидел Кацуки полностью нагим, его здравый смысл молчал, трезвая рациональность покатилась к чёрту, а слепой животный инстинкт оказался настолько зорким, что увиденное им никак нельзя было принять за иллюзию или фантом. Инстинкт сообщал Киришиме, что все его предыдущие подозрения, которые он долго отрицал и замалчивал, оказались неоспоримой истиной. Он уже не видел в Кацуки даже самого заурядного альфу, да и не только он. Судя по грубому всплеску феромонов одноклассников, Эйджиро понял, что они тоже узрели перед собой самого настоящего омегу. Но самое удивительное было не то, что Кацуки выглядел и двигался, как омега, и даже не то, что в глазах любого альфы он казался влажной мечтой, но то, что Бакуго больше года мог стоять у них прямо перед носами, а они даже ничего не заподозрили. Возможно, всё дело было в его мешковатой форме и хулиганских манерах, возможно факт того, что Кацуки обязательно станет альфой был подобен длинному гвоздю, вбитому по самую шляпку в их головы, возможно они не обращали внимания на него даже в общих душевых, потому что фокус всегда был смещён на что-то другое: ту же учёбу, тренировки, стажировки. Помимо этого, среди них всегда было достаточно симпатичных омег, мысли и фантазии о которых успешно заполняли то свободное пространство в голове, которое не занимала учёба. Однако теперь всё было иначе. Всё перевернулось с ног на голову и больше никогда не могло вернуться в исходное положение. Бакуго Кацуки — омега — настойчиво шептала сущность альфы. И это всё меняло. Всё! С некоторым ужасом Эйджиро понимал, что не сможет относиться к Бакуго, как прежде. Поддерживать видимость дружеского отношения — да, но только снаружи, а внутри он уже воспринимал Кацуки, как сокровище, которое необходимо спрятать от других, или хотя бы ограничить доступ. Рациональная часть его сознания требовала по-хорошему оставить эти мысли, ведь буквально сегодня Бакуго выразил своё отношение к любого рода домогательствам. Следовательно, никто в здравом уме не посмел бы даже таить в себе порочные чувства к нему, и всё же Эйджиро считал, что угроз Бакуго не достаточно. Он хотел лично его оградить, пусть и понимал, что это бесчестно и подло по отношению к полностью независимому человеку, который желал остаться для него всего лишь товарищем. Киришима нервно рассуждал, что, пускай Кацуки и был самым старшим в классе, но при этом оставался самым незрелым, в том смысле, что ему было чуждо плотоядное желание, которое испытали практически все, кто увидели его обнажённое тело. В первые несколько секунд Эйджиро тоже поддался явлению, которое пробудило столь сильный жар и острую, внутреннюю тягу, какую он испытывал только при виде Мины в течном состоянии. Однако затем в нём вспыхнула ярость, оттого, что все, кому не лень, возжелали прикоснуться к телу Бакуго, обездвижить его и запятнать. Киришима понимал, что к подобному срыву привела тренировка и феромоны течки. Они все дружно принесли этот порочный запах на своей одежде, поэтому не могли быстро от него избавиться, но всё-таки… Перед ними стоял человек, к которому в нормальном состоянии никто не испытал подобного. Это был человек, которому никогда не нужно было требовать, он просто вызывал к себе уважение, однако сегодня они все продемонстрировали ровно противоположное. Это был Бакуго, чёрт возьми, и они прекрасно понимали, кто перед ними, но продолжали подвергать его унижению. Эйджиро ничего не мог с собой поделать. Внутри него до сих пор не утих яростный пожар. Альфа внутри уже решил, что, если что-то подобное снова произойдёт, он немедленно обнажит клыки и выпустит когти. Он должен оградить Кацуки от других, даже несмотря на то, что тот будет категорически против. Эти дикие мысли гуляли в голове Киришимы рука об руку с осуждением собственной дикости. Он не хотел быть таким враждебным и надеялся, что с течением времени сможет достигнуть некого равновесия, ведь в первую очередь ему было необходимо сохранить достаточно хорошие личные отношениями с одноклассниками, дабы не испортились профессиональные. А помимо Кацуки, больше всего он не хотел испортить отношения с Миной, поэтому принял твёрдое решение объясниться с ней.