Хочу - халву ем, хочу - пряники!

      Тайп вдруг звонко смеётся, то ли от нечаянно пришедшей в голову глупости, то ли от щекочуще-ласковых кончиков пальцев, что заставляют всё тело крыться гусиной кожей.       И это немного больше, чем просто нежно.       Немного крепче, чем просто объятия.       Немного острее, чем боль до сердечного сжатия.       Это дикая, необузданная, длиною в два года четыре месяца тоска друг по другу.       А ноги Тайпа скользят по бёдрам, съезжая вниз, вновь оказываясь на твердой земле. И Тарн понимает, что этот порыв — совсем не то, что сейчас, в этот конкретный момент, нужно обоим. Всё это время сердце питалось тоской по близости сердца другого. Кончиком носа Тарн по-прежнему ластится к dolce-нежности скул. Губы по сантиметру перебирают любимые очертания, наконец, накрывая другие, так живо распахивающиеся в ответ.       Тарн медленно закрывает и открывает глаза: — Да?       Тайп кивает: — Да.       Сегодня они понимают друг друга без слов. Голова Тайпа — на крепком плече, руки сами образуют замок за спиной. Тарн кутает, пеленает объятиями, Тарн шепчет, трогая губами висок: — Прости, что так бессовестно долго позволил себе быть без тебя.       Тайп сам ведёт его за руку, пришикнув на крадущегося на цыпочках альфу, когда тот издает смешок аккурат рядом с детской комнатой. Спальня Тайпа. Не зажигая светильника, они синхронно обнажают сами себя по пояс и ложатся в постель.       Лицом к лицу.       Гладят скулы, шею, выписывают узоры на плечах и груди. Им хорошо. И ничего другого не нужно. Все так как и должно быть сейчас.       Тайп, думая, что Тарн не заметит, принюхивается, — Даже не пытайся. Никого другого не почувствуешь.       Тайп смущается. — Знаю, у нас с тобой всё всегда не по правилам было… не в принятом для всех порядке, — альфа, жмурясь, тычется носом в любимую щёку. — Нет никаких правил, — Тайп накроет остроту румяной скулы ладонью. — Но ты уж, реши, пожалуйста. Кто я тебя?       Тарн тянется к его губам, соединяет их, но только наполовину, словно пригубив самый краешек. И вновь всё кажется Тайпу таким истинным. Моментом, который не требует редактирования. — Ты знаешь, кто ты мне. — Скажи это.       Случается шёпот, что громче крика.       Кончик носа скользит по шее, губы прихватывают где-то на границе с плечом, но Тарн медлит. Тайп теснее примкнет к нему: — Ну?.. Какие на этот раз отговорки?       Резцы под кожу, Тайп на грани — острейшей боли и безмятежного счастья. И где-то под ребрами стелется нежность. И благодарные всхлипы, что о скалы разбивающие волнение: а вдруг это всё не по-настоящему? Но Тарн уже поцелуем залечивает кровоточивую рану, а к пахнущим железом губам прильнёт пара омежьих пальчиков: — Почему так больно и так хорошо?       Тарн смущённо коснется любимых губ своими алыми от крови губами, а Тайп ответит, не желая больше терять возможности стать счастливым. Целуются долго и так горячо, что у обоих мокнет меж бёдер от выступающей смазки. Пахнут кожей друг друга, мешая вкус горького кофе с прохладным утром после дождя. И нет сил перестать улыбаться, смеяться и хохотать, не веря и веря новому счастью. Тайп сам прижимает к груди своего альфу, своего, отныне и навсегда, — сам так решил, сам захотел, сам позволил. А Тарну хочется шептать признания шорохом простыней, Тарну хочется ветром петь для него колыбельные, рассы́пать в небе сотни новейших звёзд и всех назвать его именем. — Ты хоть знаешь, какой ты красивый?       В который раз Тайп испытывает потребность укусить его сам, а вместо этого ощущает себя слабым и уязвимым, но только рядом с Тарном он не стыдится своей нечаянной слабости. И всё-таки, для порядка. Последняя попытка. Иголки наружу: — Какие глупости ты несёшь. Не надоело? — Для омеги, считающего мои слова глупостью, ты выглядишь весьма потрясённым, — Тарн целует его, — пусть далеко не в первый раз это слышишь. — Это волнение. С непривычки.       Чёрт… Я правда слишком взволнован. И даже для слишком «слишком».       Тарн опускает голову, тянется к шраму внизу живота, осторожно целует его, для пущей нежности приглаживая следы губ кончиком пальца: — Ты хоть знаешь, сколько счастья мне даришь? — Тарн, — где-то над взъерошенной макушкой фыркнет его милый ёжик, — опять ты с этими глупостями… уймись уже. — Ладно, — Тарн вернётся к его губам, крепко обняв своего омегу, во всей вселенной единственно созданного для него одного, — я подожду. Но я больше ни минуты не хочу быть вдали от тебя и детей.       И мне не нужен мир у моих ног, и не нужен стойкий в душе штиль, потому что со всеми своими «психами» мне нужен только ты.       Тайпу бы похерить эти игры в «ты виноват в том, что я так долго скучал, доверяя мысли лишь бездушно-белому потолку», но Тайп лишь слегка улыбается, трогая все ещё горячую метку, а затем утыкается носом в раскрыл ключиц, на одну из них ненароком ложась поцелуем. — Я люблю тебя, Тайп.       Ускользающая улыбка. Тайп кивает и трогает губами где-то чуть выше сердца.       Он знает. И Тарн знает. Пусть чувства Тайпа все ещё где-то за кадром, но этот альфа давно уже на переднем плане его мыслей. Из миллиардов «ты» вжиться друг в друга было даровано им двоим.       А Тарн целует омегу в лоб и, почти всего накрывая собой, засыпает с одной единственной мыслью: я всё сделаю ради тебя… ради вас… ради нас.       Ещё через час тихо проверив детей, Тайп вернётся, не спеша забираться на свою половину постели. Присядет на краешек, осторожно погладит подрагивающее во сне плечо альфы, с улыбкой шепча: ты так тепло дышишь… и так смешно спишь.