Хочу - халву ем, хочу - пряники!

— Тайп? Мы вернулись! Вы что, всё ещё спите?..       Нос Тарна где-то в районе лба. Слыша голос отца, Тайп подскакивает, чуть не роняя альфу с кровати. — Т-тайп… — Тарн спросонья тянет его обратно к себе, утром сложнее всего лишиться ночного тепла. — Ты чего, а?.. Давай ещё поваляемся немного… Или дети проснулись?.. — Дети! — шипит Тайп, расталкивая Тарна в бок. — Вставай, тупица! Мои родители вернулись!       Тарн открывает глаза, улыбаясь обоими: — Ну… Подозреваю, что их не сильно шокирует мое нахождение в твой постели. Учитывая, что в соседней комнате сопят наши общие малыши. А вообще, мы всегда можем сказать им правду. Ночь была более чем невинной. — Да блядь, не до твоих шуточек сейчас! Вставай! — Тайп… В чем дело-то? Они знают, что я приехал к вам. — Да уж догадался, что вновь моего отца рук дело. Нашли друг друга, да? Спелись. — Дальше-то что? Всё, успокойся. — Ты не понимаешь. — Чего я не понимаю? — Они… — Что «они»?       Тайп поджимает губы и щелкает костяшками: — Они думают, что я тебя ненавижу. И никогда не прощу.       Тарн смеётся в голос, а Тайп, спохватившись, зажимает ему рот рукой: — Ты охренел?! Одевайся и на цыпочках к себе, пока родители сюда не поднялись, понял?! — Тайп, это же смешно. Ты им и дальше будешь врать про свою «ненависть» ко мне? — Не твоя забота! — Тайп? — Тарн приподнимается, трогая губами припухшую метку. — Ты же от макушки до пяток пропах мною. Думаю, ни от твоего папы, ни от твоего отца это не скрыть. — Без тебя разберусь! Всё, поднимайся!       Альфа, всё ещё хохоча, сопротивляется, но Тайп буквально ногами выталкивает его из постели, так что ничего не остаётся, как, состроив обиженную моську, сдаться.       Через час, свежие, оба пахнущие прохладным утром после ночной грозы, они возятся с детьми, показательно старательно, — со стороны Тайпа, — и «наигранно», — со стороны Тарна, — «изображая общие заботы только ради Джоуи и Лео». Тайп словно бы не замечает, как посмеиваются на его притворную холодность родители. За завтраком папа Тайпа прямо спрашивает молодого альфу: — Как дальше будете? Что решили?       Тарн и рта не успевает открыть. — Ничего мы ещё не решали даже. Тарн приехал детей повидать. — Что значит «повидать»?! — лицо старшего омеги вспыхивает возмущением. — То есть, увидел детей, и всё? — он вновь смотрит на Тарна, — больше тебе от моего сына ничего не нужно? И сам он, я так понимаю, тоже?       На последних словах отец Тайпа роняет ложку: — Так, — он трогает мужа за плечо. — Думаю, они уже достаточно взрослые. Сами разберутся. — Но… — Я же сказал, — ладонь чуть сильнее давит на плечо, но взгляд так же спокоен, — сами разберутся. Без нас. Верно, Тарн?       Тарн благодарно кивает, а Тайпа опять подбешивает эта альфа-солидарность. Хотя, стоит отдать отцу должное: меньше всего хотелось бы разговора «за будущее» при них. С настоящим бы разобраться.       Днём они берут детей на пляж, и, пока те копаются в песке, сидят на краю шезлонга, смотрят в океанскую даль. На контрасте с ночью Тарн необычайно задумчив, взгляд его словно приклеен к горизонту и Тайп, конечно же, всё успевает списать на сцену за завтраком.       Вот кто папу тянул за язык? Теперь Тарн будет думать, что на него давят…       Мысли бьются на трещины о кислород, волны вьются пенными змейками. — Знаешь, — вдруг начинает Тарн, а в голосе такой ледник, что Тайп, кажется, чувствует его лоснящейся мурашками кожей, — а ведь твой папа прав. Нам надо что-то решать. Вернее, тебе. — Только мне? — Тайп приподнимает одну бровь, косясь на своего? альфу.       Тарн молчит. И эта безответная тишина напрягает омегу. А может, не так уж это и плохо, просыпаться рядом, чувствуя тепло его рук и дыхания? Но он не должен думать, что обязан быть со мной из-за детей. — Зря папа сунулся… Короче, не хочу, чтобы ты испытывал давления. — При чем здесь твой папа? Речь-то о нас. Молоды мы, конечно. А молодость всегда так спешит.       И вновь странная, если вспомнить ночь, холодность. Как будто даже отчуждение.       Жалеет?.. Что… Снова я, как малолетний идиот, попался к нему на крючок?..       Тайпу бы поглубже вздохнуть и успокоиться, дав Тарну все объяснить. Но Тайп соскакивает на ноги и уже пышет огнем на удивительно спокойного Тарна: — Так что? Всё-таки просто из-за детей приехал?! А это, — Тайп тычет рукой в пятно, край которого розовеет из-под ворота, — это для чего?! Как собака на сене?! Ни себе, ни другим?! — А ты что, если бы её не было, уже о других бы стал думать? — усмехаясь, Тарн поднимается на ноги. — Если ты, скотина Киригун, меня вновь прокатил, если это опять какой-то ебаный розыгрыш был, спланированный на забаву твоим дружкам, я тебя прямо там, — кивает в сторону океана, — прямо сейчас утоплю! — Знаешь, — Тарн хрипит, прочищает горло, — ночью на какое-то мгновение показалось, что тебя подменили… когда ты сидел на краю кровати и гладил меня по плечу. А теперь вижу: нет. Это все ещё Тайп. Всё ещё мой заводящийся с пол-оборота ёжик.       Он ещё и не спал… притворщик.       Тарн встаёт к нему ближе, берет его за руку, Тайп выхватывает её, но Тарн слишком крепко вцепился в любимые коготки. — Ты самое невероятное создание, Тайп, перевернувшее всю мою жизнь с ног на голову, — Тарн видит, что Тайп хочет возразить, — не-а, даже не думай, сегодня ты дашь мне договорить. Не перебивая.       У Тайпа сердце ухает в колени. — У нас обоих было предостаточно времени всё обдумать и всё решить. Скажу тебе честно: я понятия не имею, как выдержу все твои психи, «Тарн-скотина» и острые колени… Но вот парадокс, Тайп: без тебя я тоже не выдержу. И, если ты помнишь, я говорил тебе: метку я поставлю только своему истинному, только тому, с кем буду готов состариться. И ты единственный, Тайп, с кем я этого правда хочу.       Весь мятеж оглушенного словами альфы Тайпа сменяется чувством стыда, румянящим нежные скулы, потому что Тарн, его, его! Тарн опускается перед ним на одно колено, на его ладони появляется бархатная коробочка, внутри которой на солнце переливается обручальное кольцо. А с губ альфы льются слова-лучи: — Тайп Тиват Пхаваттакун, ты станешь моим мужем?       Тайп. Тот самый Тайп, который считал, что вместо сердца у него железный замок, тот самый Тайп сейчас роняет на песок слёзы, всхлипывая: — Тарн! Скотина!.. Я чуть сам не утопился, думая, что ты опять играешься со мной… — Это значит «да»? — Тарн подмигивает ему, что неприкаянный котенок ластясь щекой к его ладони, — ответь, Тайп. — Ну… — Тайп кусает распухшие губы. — Тайп, — Тарн так по-щенячьи преданно заглядывает ему в глаза, — ответь. — Ты же понял. — Нет, не понял.       Тайп хитренько, с поволокой, ведёт покрасневшими глазами в сторону, шепча на выдохе: — Да.       Безымянный сияет серебром. Тарн обнимает любимого, вновь шепча признания, а затем оба поворачивают головы, замечая, как две пары глаз — отражение их собственных — застыли вкупе с округлившимися розовыми ротиками.       Тарн машет детям рукой: бегите к нам. И уже через десять секунд обнимает свою любимую троицу, тихонько сообщая прячещему счастье в детских локонах Тайпу: — Я за наш дом первый взнос внёс. Можем переезжать.       Отец Тайпа только, как и всегда, многозначительно улыбнулся и скромно поздравил, но папа, конечно, не преминул компенсировать эту скромность. Не успел Тайп блеснуть кольцом, как началась предсказуемая суета про «а вы уже выбрали дату?», «надо же составить список гостей!», «а костюмы, костюмы надо купить!». И ещё…— Тайп так и знал, папа не забыл ему напомнить про тот случай из детства, когда из очередной поездки они привезли халву и медовые пряники. — Помнишь, что ты нам заявил тогда? — Пап, не начинай…       Тайп отлично помнит, как гордо сообщил родителям: — Я вообще решил замуж не выходить. Одному лучше, правда? Хочу — халву ем, хочу — пряники!       Когда Тарн слышит это, не может сдержать смеха, на что получает от Тайпа: — Я вообще-то и сейчас не очень-то собирался.       Тарн обиженно выпячивает губу. — Да ладно, не сикай, — омега ободряюще пихает его локтем в бок, — кольцо красивое, поди ещё и дорогое, выйду. Зря что ли тратился? Семейный бюджет, все дела.       Забыв, что они не одни, Тарн нежно и глубоко целует любимого ёжика.

***

— Долго дрыхнуть собираешься?       Кольцо-кольцом, но Тайп твердо сказал накануне вечером: спишь у себя.       Тарн даже не стал язвить «за свою или за мою честь больше переживаешь», а просто кивнул, пожав плечами: окей.       Но сегодня нет ещё и семи утра, как Тайп будит его.       Тарн по-одному открывает глаза и застаёт омегу уже одетого: — Пятнадцать минут тебе на душ и одеться. — Тайп?.. Что случилось? — Теряем время. Джинсовку возьми.       Между всеми утренними процедурами Тарн успевает заглянуть в детскую и поцеловать своих львёнка и кенгурёнка. Последний тянет его за нос, щекоча кончик маленькими, по-детски узловатыми пальчиками, а затем пытается укусить в плечо, — Тайп-два, — смеётся про себя Тарн, любуясь этими темными глазищами. Он вдруг вспоминает свою фотографию в комнате Тайпа, где его образ тоскующего в одиночестве альфы решили подкорректировать детские, — по заверению Тайпа, — ручки, подрисовав ему кривой пятачок и солнцезащитные очки. Даже не знаю, чьи ручки постарались больше… маленькие или большие. — Дай им поспать ещё, идём. Папа к ним позже заглянет, я предупредил. — Мм… А мы куда-то надолго? — Идём!       Сначала Тарн думает, что огляделся. Но нет. Нет же. Это настоящий мотоцикл. Moto guzzi, только модель раритетная, гораздо дороже, чем когда-то была у него самого. — Ого! — вслух присвистывает Тарн. — Откуда? — Это моего отца, по молодости тоже любил погонять. — Тайп улыбается ему, отдавая шлем: — Не забыл ещё, как это надевается?       Тарн усмехается, надевая защиту, и уже собирается сесть за руль, но Тайп останавливает его: — Не-а, сегодня твое место на пассажирском сидении. — В смысле? — Что? Боишься? — Да не то чтобы… — Не дрейфь, глава семейства, довезу в целости и сохранности. Меня отец научил с таким управляться, — сквозь смех Тайп добавляет: — Недавно. — Оу, ну тогда бояться точно нечего, — с сарказмом ухмыляется альфа.       И как будто не было этих лет. Тарн вновь чувствует, как ветер забирается под одежду, с одной лишь разницей, что сам он крепко обнимает за талию любимого.       Пустынный залив. Косая отмель и скалистые утесы. И где-то вдали манящий горизонт соединяет линию океана с небом. — Ты даже об этом позаботился. Кхм… Знакомое уединение. Помнится… — Предлагаю похерить игру в ностальгию и нормально позавтракать, — Тайп раскладывает на широком пледе фрукты, вкуснейшие сэндвичи, термос с кофе и круассаны.       Остатки пикника убраны, и места полно, но они сидят так близко, что постоянно соприкасаются той или иной частью тела. — Так что там с твоей учебой, Тайп? — Экзамены за второй и экстерном за третий курсы сдал. Ещё четвертый остался. — Молодец ты у меня. Даже не сомневался, что ты все сможешь, родной мой, — Тарн обнимает омегу, притягивая к себе. — Тарн, — Тайп с тревогой заглядывает ему в глаза… я всё равно не хочу жить, сидя на твой шее. Ты работал на последнем курсе. Я тоже могу. — Что значит «на моей шее»? Это нормально, что я работаю, чтобы обеспечить свою семью. На тебе дети. С ними помогать тоже буду, не думай. — Угу… Только не балуй их так сильно. Не хочу чтобы из Лео вырос «бывший ты», а из Джоуи, — Но, прости меня, — Текно. И вообще: долго мы ещё этими стереотипами жить будем? Я хочу воспитывать их одинаково. Понимаешь? — Понимаю, — Тарн вдыхает аромат любимых волос, — но гонять на мотике, как ты, он не будет. Я на повороте чуть в штаны не наложил. — Окей, — Тайп криво усмехается на откровения Тарна, — тогда и Лео не будет.       Тарн не спорит. Нет нужды. До их «вместе состариться» ещё целая жизнь.       Голова Тайпа скользит по груди, кончик носа щекочет подбородок, а указательный палец начинает выписывать узоры на раскрытой ладони Тарна. — Мм… И?       Тайп подмигивает ему сразу обоими глазами, затем, смутившись, хихикает, пряча смех в вороте джинсовки Тарна. — Чего… Прямо здесь хочешь?       Тайп пожимает плечами, не отрывая лица от Тарна. — Тайп, ты уверен?       Тайп, психуя, отстраняется: — Похер, забей!       Порывается встать, но Тарн ловко перехватывает, опять прижимая к себе: — Мой ёжик расфыркался. Но я знаю, как его успокоить.       Лизнув его в губы, Тарн наклоняется и целует омегу в нежное плечо. Затем осторожно опускается вместе с ним на плед, возвращаясь к чувственной полноте приоткрытого рта. Тайп лежит на его груди, а ладони Тарна забираются под край футболки, принимаются неспешно гладить спину, и от этого кожа омеги роится мурашками, а в уставившихся на альфу глазищах, кажется, смешались изумление и осторожная просьба. — Что-то не так, Тайп? — ладони Тарна останавливаются в районе лопаток. — Мм… — Тайп тычется носом в кадык, — так… приятно. Погладь там ещё… пожалуйста.       Это и правда успокаивает. Расслабляет. Но так волнует.       Едва осязаемыми касаниями Тарн проходится по выгнутой спине, от плечей и до ямочек у основания сползших вниз джинсов. Тело Тайпа становится таким призывно-податливым, мягким, а Тарн не может удержаться и скользит чуть ниже, уже поглаживая верх ладных ягодиц, слегка надавливая большими пальцами на ложбинку, что между ними. И как же хорошо слышать свой собственный запах, знать, что твой омега пропитался им. Тайп фыркает и потешно дёргает носом, когда руки Тарна делают особенно приятно. — Так дико хочу тебя… — слышит Тайп возле виска, а сам, чуть не выпаливая «я тоже тебя хочу», прикусывает складку кожи сбоку на шее альфы, а затем трётся об нее прохладным кончиком носа. — Тайп, — все тяжелее и тяжелее начинает дышать Тарн, а его руки пытаются пробраться к животу омеги. — Да прикоснись ты уже ко мне!.. — хнычет Тайп, вдруг пристыженный собственными словами и норовящий полностью спрятать лицо в изгибе шеи Тарна.       Но прежде чем исполнить его просьбу, Тарн осторожно снимает омегу со своей груди, полностью обнажает его и, не в силах сдержаться, целует открывшуюся его обзору такую соблазнительную попку, несколько раз пробуя языком вкус выделившийся смазки. — Тайп… малыш мой, раздвинь ноги, — хрипит альфа, забыв о запретном слове, словно хочет показать своему омеге: забудем про стыд, ты сам сказал мне, что нет никаких правил.       Тайп знает: надо бы хорошенько лягнуть этого придурка Тарна за его нечаянную забывчивость. Но от этих манипуляцией, от движений ладоней, губ и языка альфа стоны и всхлипы омеги, кажется, раскатистым эхом отражаются от скал. Он настолько охвачен распаляющимся снаружи и изнутри пламенем, что быстро разворачивается и, забыв о том, как уязвим перед Тарном в своей наготе, начинает срывать с того одежду, так беспорядочно путаясь пальцами в ткани, что пара пуговиц с рубашки альфы летят куда-то в песок.       Он сам прикасается к Тарну с такой решительностью, не чувствуя ни стыдливости, ни смятения, ни неловкости, что у альфы, будто волнами, вымывает способность ясно мыслить.       Два обнаженных тела.       И две обнаженных души.       Язык Тарна вновь пытает чувствительную местечко, а Тайп, умудрившись оглянуться через плечо, не в состоянии понять: как можно быть таким дьявольски-желанным и таким ангельски-невинным одновременно, каким сейчас ему видится альфа, так нежно и так настойчиво уводя Тайпа на вершину эйфории. — Иди уже ко мне… — умоляюще стонет Тайп, понимая, что ещё пара мазков языком — и он кончит без единого прикосновения к своему достоинству.       Тарн двигается выше, ведя языком вдоль позвоночника, от чего Тайп только что не рычит. Когда равняются головами, он изворачивается в горячих объятиях. Тарн прикасается к нему внизу живота, и Тайп вновь открывается ему навстречу, дотрагивается до него в ответ, скользит пальцами по распираемому возбуждением органу, прикусывает голубую венку сбоку на шее альфы, царапает спину, мажет горячими губами по ключицам, целует всё, до чего в состоянии дотянуться. Спускается ниже, берёт его член в ладонь, а следом в рот, медленно, сперва только головку, словно желая распробовать вкус. — Чёрт… Тайп!       Ещё немного — и Тарна подбросит вверх: настолько ему хорошо там, в горячем и мокром рту его омеги. И, наверное, он готов оторвать Тайпа от этого действа, но Тайп опережает его: выпустив член из своего распухших губ рта, он седлает альфу, пошире раскрыв себя сзади ладонями и медленно насаживаясь на медоточивую плоть. И… Чёрт возьми… Ни один омега не решался проделать с ним такое. Или Тарн уже не помнит? Попросту не желает оставлять в памяти, мысленной и мышечной, ни единого следа кого-то другого, чужого, ибо нет и не будет никого роднее Тайпа. Своей длинной рукой он тянется к члену Тайпа, обхватывает по скользкой окружности, а Тайп лишь глубже насаживается, выгибая спину и запрокидывая подбородок. Оба чувствуют, как раздувается узел, всё теснее и теснее сжимаемый рефлекторно сокращающимися эластичными стенками. Тарну кажется, что он уже десятки минут удерживает над собой своего жаркого, бесстыдно-сладкого омегу, но оба так и не могут насытиться друг другом. Тайп шипит, кусает в отчаянии губы. — Больно… малыш?       Всхлипывая, Тайп мотает головой. А Тарн только сейчас соображает, что весь его живот забрызган спермой омеги. Сам он готов вот-вот выбросить внутрь него фракцию своего семени.       Тайпу не больно. Ему хорошо. Слишком хорошо. Он почти умирает.       От счастья.       От освобождения.       И… от любви.       За то время, пока Тайп сжимает его внутри, оба несколько раз получают разрядку. Под конец начинает казаться, что они вот-вот выжмут друг друга до капли. А затем Тайп просто падает от бессилия на своего тяжело дышащего альфу, руки которого по инерции, как могут крепко, обхватывают омегу, словно боясь, что от всего этого жара Тайп просто испарится.       Отдышавшись сам, Тайп, всё ещё давясь хрипами, шепчет куда-то во взмокшую грудь: — Я всегда знал, с самого начала, что ты сто раз исхреначишь мне жизнь… Но… спасибо, — Тайп целует сильную грудь чуть выше припухшего соска. — Люблю тебя. — Что?.. — тихонечко смеясь, Тарн лизнёт соль с широкого лба. — Не только придурошный, но ещё и глухой. — Тайп?.. — Чего тебе? — Ты знаешь.       Тайп состроит невидимую для альфы гримасу. Оторвав лицо от его груди, обеими ладонями накроет горящие щёки: — Я люблю тебя, невозможный, невероятный, невыносимый, но только мой Тарн!       С влажными от счастья глазами, Тарн тронет губами кончик упрямого носа: — А ещё ты знаешь, что я всегда, с самого начала, был твоим.       Они целуются. Мокро и горячо. На последнем витке отчаяния. И Тайп не может различить, соль из чьих именно глаз сейчас попадает ему на язык.       На обратном пути Тайп выжимает пятую. Шоссе почти чистое, и у Тарна закладывает уши от рёва мотора и свиста встречного ветра, а сердце заходится неистовым стуком от скачков адреналина в крови и близости любимого, за которого альфа держится, вцепившись намертво. А Тайп вдруг вспоминает, что совсем скоро у них будет новый общий дом. Дом для их семьи. Дом, который Тайп хочет разделить с Тарном, жизнь, которую он хочет провести рядом с ним, альфа, бок о бок с которым он хочет состариться.       Но до этого правда ещё далеко.       Сейчас, в этом моменте, есть он, Тайп. Есть его Тарн. И есть несущийся навстречу ветру мотоцикл. И небо, что подобно книге, листающей саму себя. А впереди — удаляющаяся, сколько не пытайся настигнуть ее, линия горизонта, но такое близкое, такое осязаемое, двух любимых горячих ладоней на животе, безграничное счастье.