Часть 5
15 августа 2021 г., 17:00
«Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он спас их от бедствий их; послал слово Свое и исцелил их, и избавил их от могил их» (Пс. 106:19-20)
Признаться честно, я не знаю, как провёл после остаток ночи. Судя по сбитым до крови ногам и оцарапанному лицу, бродил по округе, тупо пытаясь покинуть Топи и не находя выхода. Заколдованное место сожрало нас и теперь медленно переваривало в ядовитом алом пару. Я всё ещё был голый, напуганный и страшно уставший, но сигналы тела не доходили до мозга, и я ничего из этого толком не чувствовал. Умылся росой, ходил босяком по папоротнику, которого после этой ночи стало в разы больше, смотрел, как туман стелется и тихонько плывёт по полю. Маета мёртвой души в Чистилище. Моей судьбой был Кольцов, но из-за страха перед общественностью и непринятия самого себя я всё просрал, в том числе право быть любимым и счастливым, реализованное в родительстве. Это я должен был понять после всех воспитательных мер? Максима я всё-таки увидел, но теперь мне было не до этого. Ждать защиты от Кольцова бессмысленно, потому что он всего лишь человек, а то, с чем мы столкнулись тут, было злом совершенно другого порядка. И теперь я понимал, что ни ожидание спасения, ни трипы по лесам и полям, ни самодельные расследования не спасут. Он ждёт, когда мы поймём, когда мы придём и попросим. В одежде с чужого плеча я чувствовал себя так, будто это и не я вовсе. Пальто свисало с худых плеч, цветастые штаны в развесёлых цветочках пиздец как диссонировали с перспективами сегодняшнего дня. Новый тяжёлый, унизительный разговор и всё зависит от того, насколько я смогу противостоять и хватит ли мне сил. Я встретил, кажется, Катю с её коробочкой опарышей, но осознал вдруг, что правила игры предусматривают слепой, животный эгоизм. Каждому воздалось за его грехи и каждый сам за себя. И это именно игра. Вся соль тут в битве с финальным боссом. Я же разработчик, я должен был догадаться, как тут всё устроено. Должен был прочувствовать личность создателя в этой искаженной матрице. Но разум слишком ослаб, тут всё работало на отвлечение от сути. Насколько я мог быть готов морально, всё равно слышать извращённую исповедь Хозяина отцу Илье было жутко до холодного пота. Крышка стола, под которым я прятался, будто давила на меня и дышать было трудно от нового приступа старой боли. Конечно, я обнаружил своё присутствие и разговора было не избежать. – Освоился, болезный? – Хозяин усмехнулся, оглядываясь на меня. Я вошёл в комнату, оставаясь на расстоянии от его стула. Отец Илья выглядел до смерти напуганным моим появлением. Может это было всего лишь очередным неправильным решением. Я не ответил, тупо смотрел на него, решая какую тактику лучше применить. – Я тебя наказал, а ты характер решил проявить, сучка драная. Могу и убить теперь без всяких сантиментов. Так ко мне ещё не обращались, но обижаться за себя не было времени: – Отпустите меня, пожалуйста, – школьная провинившаяся вежливость, почти жалость. – Мне дела надо доделать. И попрощаться. – Так в чём проблема, Дениска? Угони у меня опять машину и езжай сам, – Хозяин снова разыгрывал спектакль чёрного юмора, гримасничая. Я чувствовал только боль и усталость. Ещё унижение, пожалуй. – Издеваетесь? – Вымучено, с трудом выдавливая из себя. – Я понимаю куда попал, в Посмертье. Вы тут Хозяин. Он кивнул, повторяя: – Хозяин всего и всех. – Мне и так скоро умирать, – получалось наивное нытьё и вряд ли оно кого-то впечатлит. – Мне слишком рано умирать… Эта реплика вызвала живую реакцию: – Слишком рано будет всегда. – Это он как отрезал. – Эгоизма много, всё эгоизм говорит. И то, что ты у меня просил, тоже из эгоизма. Для себя всё, понимаешь? Для жизни послаще. А как же христианские ценности… Слушать очередную лживую проповедь не было совсем никаких сил. Боль становилась сильнее, туман в голове гуще, стало тяжело искать ответы. Но раз не получилось с моральной стороны, зайдём с рыночной. – Я должен был вам троих, я их привёз, возьмите их, – Хозяин кивал, пока я не продолжил, – Максима только не отдам. Его не надо, он мне нужен. Хозяин усмехнулся, глядя на меня снисходительно: – Сердцу не прикажешь? – Ошибка, конечно. Выдал ему слабое место, но это слабое место само на рожон лезло всё это время. – Я никого силком не держу. Они сами не хотят, любят стоялую воду, понимаешь? – Он снова мерзко улыбнулся. Я ухватился за эту мысль про воду. Казалось, это очень важно и ответ крутится где-то рядом. Но раскрутить клубок догадки до конца не могу. – Дурилки, не могут без хозяина. Я потёр лицо руками, пытаясь прийти в себя, начать соображать: – А я очень хочу, но не могу, – говорить чётко больше не получалось и стоять было тяжело. Всё смазалось, как будто я очень пьяный. Живот болел адски и мутило. Осел на пол на колени, чтобы всё перестало кружиться. Но передыха не случилось, я упёрся головой в пол, глухо застонав, сложился по пополам. – Заберите всех, кроме Максима… – Ты забыл своё место. Забыл чей ты, котёночек. – Я смотрел на него снизу вверх, лёжа у него в ногах, забыв всю нахуй гордость, желая только прекращения страданий. – Тут всё моё. Земля моя, угодья мои, дичь, стада, вода, воздух. Ты. Они. Это был тупик, коммуникативная неудача. Я улыбнулся из последних сил и тихо произнес: – Я… я не вещь… Пошёл ты нахуй… Хозяина это позабавило. – Про хуй вспомнил, – он оглянулся на отца Илью, чтобы тот, видимо, оценил остроту. Тот замер тенью возле стены и, кажется, беспрестанно молился. – Дерзкий, дерзкие слаще. – Схватил меня за волосы, приподнимая от пола и приближая к своему лицу. Мне было омерзительно всё. – Ты мой. Повторяй за мной: я твой. Делай со мной что хочешь. Хочешь убей, а хочешь выеби. Он ждал, пока я начну повторять, но я молчал, поэтому он трепанул меня. От стыда было горячо, я разлепил губы, чувствуя слёзы на щеках: – Я твой, де-лай со мной… – Выговорить это я не могу, даже по слогам. Тупо смотрел ему в насмехающиеся глаза, но потом закрыл свои на мгновение и тихо выдохнул: – Простите меня, я раскаиваюсь… Это его разозлило, он швырнул меня обратно на пол, и зло выплюнул: – Никто не кается на самом деле, все только пиздеть горазды! – Я понял, с вами так не надо, – я чувствовал себя так, будто это действительно конец. Ощутил смерть в теле, какие холодные у меня руки и ноги, как тяжело разлепить губы и фокусировать зрение. Как дыхание становится трудом, а слова мукой. – Борзеть и торговаться не надо. – Голос твёрдый, повелительный. – Просить можно и ждать потом можно. Я горько заплакал, от страха и жалости к себе: – Не могу больше ждать, – шёпотом, – мне надо к маме. Так больно… Хозяин посмотрел на меня со смесью раздражения и отвращения, притянул за шиворот к себе, задрал одежду, обнажая впалый живот и приложил к низу широкую, не слишком чистую ладонь. Не к месту мне пришла мысль, что он убивал людей этой рукой. И всё внутри ещё сильнее сжалось. Ничего не происходило, я поднял на него взгляд, ожидая любого насилия. Вербального или физического. Он озабочено произнес: – Сим дарую тебе исцеление, – как будто реально что-то сделал. Я прислушался к себе. Всё произошло настолько мгновенно, что я не успел почувствовать грань между своим тошнотворным состоянием и избавлением. Не было абсолютно ничего дискомфортного. Ни болей, ни тошнот, ни чувства приближающейся смерти. Моё бессмысленное выражение тупого страдания сменилось безумной улыбкой. Эмоциональный интеллект пал окончательно. – Прошло… – Я поднялся с пола. Хозяин улыбнулся самодовольно: – Это я тебя исцелил. Я посмотрел на себя в зеркало, зачесал волосы назад. Лицо больше не было измождённым, оно было здоровым. Повреждения, полученные в Топях, полностью зажили. Только рана от крючка в руке не затянулась. Но чувствовал я себя прекрасно. Приподнял футболку, внизу живота оказался большой кривой шрам, я нахмурился и развернулся к Хозяину, он терпеливо объяснил как неразумному ребёнку: – Была авария, помнишь? – Я кивнул. – Ты повредился, омежьи органы больше не работают. – Я всё понял… Всё продолжая это повторять как блаженный, я умылся водой из умывальника. Хозяин улыбнулся довольно и напомнил: – Теперь ты мне должен. Когда мы вышли из монастыря, над лесом кружили вороны, а в машине оказалась Эля.* * *
Господи, зачем я в это ввязался… Солнце нещадно пекло в голову, я продолжал сидеть в высокой пожжённой траве, душно пахнущей цветом. Мял в руках нежные лепестки полевых цветов, позволяя им опадать на дико леопардовый мех шубы. Раньше тяжело было потому, что голова всё время была мутной, а боль не позволяла пробиться пониманию, восприятие запуталось. Теперь самой большой проблемой стало кристально чистое осознание происходящего, а легче не стало. Исцеление было получено, но Хозяин не затягивал с взиманием платы за него. Я увидел со стороны, как отрубаю голову невиновной Эли. Такой слабой, но такой сильной одновременно. От воспоминания сжималось всё внутри, но чувство вины будто опаздывало за происходящим, сильнее был страх за собственную жизнь, всё ещё находящуюся под угрозой. Эля вырвалась, всё-таки, единственным допустимым тут способом. И эта горькая, но перспектива. За вымученное исполнение приказа я получил дар, свидетельствующий об отказе от человеческого начала и признающий тупое животное желание выжить, как при естественном отборе, и даже был посвящён кровавым топором в рыцари-опричники. Похоже, что все мы искали правды. Я со своим приложением, Кольцов ковыряясь в информационной падали, Катя, пытающаяся обмануть природу, естественный процесс старения, Соня, с трудом отделяющая чудеса от церковных фокусов, и Эля, ищущая для себя справедливости. Справедливость, это о тех, кто с правдой же. Она, хоть и сопротивлялась до последнего, признала своего Хозяина. Максима Он оставил себе про запас. Может ли быть, что я в бреду, или мы все умерли, или это всё по-настоящему? Как я должен поступить дальше? Оправдала ли цель средства? Действительно ли я хотел потерять тут себя, даже с возможностью вернуться домой?* * *
Но дело было не кончено. Теперь я должен привезти к Хозяину на обед остальных. Как в логово людоеда. На заклание. Кольцов хоть и далеко не агнец божий, но жалко всё-таки придурка. И как-то я поторопился с трезвостью сознания, машина шла неровно, а в теле была странная легкость, как от забористой наркоты. И путь слишком короткий, чтобы успеть всё обдумать. Очередной поворот на бездорожье и впереди замаячила знакомая хрупкая фигурка, я прищурился, пытаясь понять не ошибся ли. Но нет, Лолитка собственной персоной, идёт по своим нимфеточным делам. Притормозил, обогнав её немного, и высунулся из окна. – Кудрявая птичка напела, что ты знаешь не только её слабые места, но и такие места в Топях, где связь ловит. – Я улыбнулся, как мне показалось, обаятельно, Арина скривилась. Я надул губы в ответ, изображая детскую обиду, порылся в карманах и нашёл там бумажку с Хабаровском. Оттянул немного её провокационные шорты и запихнул как стриптизёрше. Такого па она точно не оценила и рванула вперёд, обойдя машину. Я закусил азартно губу и снова завёл тачку, медленно катя её в темп шагов кольцовской Дульсинеи. – Позвонить надо, понимаешь? – Она глянула на меня, зло нахмурив брови, и не остановилась. Я добавил в шорты пару Ярославлей, откинув голову на спинку сидения и наблюдая за ней. – Не скажешь, да? А ему почему сказала? Чё он тебе пообещал, дуре малолетней? Я же тебя насквозь вижу… Я потянул её за петельку для ремня сзади. Наконец, она остановилась. Вытащила молча все мои деньги одним резким движением и швырнула в окно машины, прямо мне в лицо. Мятые разноцветные бумажки разлетелись по салону. Я убрал от неё руки, рассмеявшись и потарабанив по рулю. Странно, но в микромире Топей обычная валюта не ценилась, тут были какие-то свои договорняки, деньгами их было не удивить. А во мне говорила чистая ревность.* * *
Остановить машину пришлось не во дворе, а немного не доезжая, чтобы успеть собраться с мыслями и выглядеть менее безумным и подозрительным. Я вышел из-за угла соседского дома, глядя себе под ноги, планируя, что скажу. А когда поднял взгляд, обнаружил Кольцова подтягивающимся на ржавом турнике, обнажённого по пояс. Кажется, с Катиным платком, обвязанный вокруг головы. Хренов Рембо. Он был спиной ко мне, и я увидел, что царапины на его спине приняли странную, конкретную форму. Похожую на татуировку на руке Хозяина, какой-то символ или руна. А значит, наш журналист уже попался на крючок. Я сел на лавку, закинув ногу на ногу, и поклацал зубами, чтобы привлечь его внимание. Максим обернулся и улыбнулся обрадованно: – Ден, ты, что ли? Прибыли, ваше превосходительство? – Он вылез из зарослей, из которых торчал турник, и двинулся мне навстречу. – Где ты был? Я развёл руками и улыбнулся: – На шабаше, потом на исповеди. Кольцов фыркнул и осмотрел меня, оценив, видимо, шубу и штаны. – Смотри, какой модный! Я поднялся ему навстречу, и мы крепко обнялись. Было приятно, я уткнулся носом в его обнажённое плечо и удивился, когда понял, что всё ещё довольно неплохо чувствую его запах, омежья магия не до конца развеялась. Он погладил меня по талии через шубу. Мы отстранились, ярко улыбаясь друг другу, как старые друзья после долгой разлуки. – Птичка невеличка. А чё-то ты не пахнешь ничем… – Кольцов чуть ухмыльнулся, его лицо было близко к моему. – Так, всё. Выветрился. – В каком смысле выветрился? Ты ж не ёлочка-вонючка из машины, – он непонимающе улыбнулся. Я пожал плечами. На крыльце нашего дома стояла Соня, я не мог понять по выражению рада ли она моему появлению или всё же обижается. Максим тоже оглянулся на неё: – А ты переживала, Сонча. Оно в огне не горит и в воде не тонет! – Он подмигнул мне и погладил большой ладонью по щеке. – Только выветрилось вот немного, – это он сказал уже шёпотом, мне. И как будто немного разочаровано. Потом его взгляд опустился чуть ниже, на ворот моей футболки, он нахмурился и спросил: – А кровь откуда? Я тоже опустил взгляд, вспомнив хруст кости и тяжело упавшую голову, и просто сказал: – Из носа. Жрать охота пиздец. Этот ответ Макса удовлетворил, он хмыкнул и вытащил из кармана пару маленьких зелёных яблок, предлагая мне одно. Это не первый змий сегодня, которой соблазняет тупую Еву внутри меня яблоком. – От нашего стола вашему. Я фыркнул, но принял и сразу откусил кусок. Соня спустилась к нам, мы тоже обнялись. – Сорри, всё хорошо, я гулял. В монастырь заглянул. Живот больше не болит, вообще отпустило, прикинь? – Она счастливо кивнула. – Бензину достал, подвезу тебя до монастыря, потом домой свалим. Надеялся на любопытство Кольцова, прямо пригласить присоединиться к нам было бы странно, не большой он ходок в храм. Максим слушал внимательно и от меня это внимание не скрылось. Словно подозревает в чём-то. Задумчиво вгрызаясь в яблоко, он стянул с головы Катин платок и понюхал его. Я скривился, заметив. Что-то животное было в его привычке всё нюхать.
Примечания:
Было бы мило узнать ваше мнение о тексте. :)
