Безумная принцесса

      Ренар хотел бы умереть в одиночестве. Желательно, конечно, в глубокой старости, в своей постели, во сне. Но главное — одному. Чтобы не видеть перед смертью ни торжества на лице сразившего его врага, ни крокодиловых слёз в глазах товарищей. Не терзаться завистью и жалостью к себе, зная, что их маски скорби рано или поздно спадут, и они продолжат наслаждаться жизнью, а он уже не сможет.       Но всё же гибель в честном бою или в окружении друзей, пусть даже их горе притворно или мимолётно, была бы лучше той судьбы, что постигла Ренара. Быть запоротым насмерть ради забавы бешеной бабы, мастурбирующей под дождём из его крови! «Дрянь! Сука! Проклятая ведьма!» — шипел он в кляп, пока остатки сознания не покинули его.       Однако Ренар не умер. Его пробудил сдавленный плаксивый голосок Виолетты — служанка звала его, очень стараясь выговорить имя правильно, и получалось:       — Хренáх!       Примерно так Ренар себя и чувствовал. Он лежал на животе на своём матрасе в белой комнате, а Виолетта штопала его уже омытую спину кривой иглой и обрабатывала жгучей мазью.       — Где Жак? — прохрипел Ренар пересохшим ртом.       — Его тоже сейчас зашивают. Дехжись.       «Жаль, он не сдох. Хотя чего ещё ждать от этакой туши? Ему всё нипочём», — подумал Ренар. Между его губ пролезла тонкая соломинка, и он втянул немного прохладной воды. Тяжёлая голова чуть прояснилась, но взор по-прежнему был мутен, а иссечённая спина засаднила лишь сильнее.       Внезапно свет в глазах совсем померк. Нет — это Виолетта легла рядом на бок, закрывая всё своей чёрной вуалью. Она прошептала:       — Я не знала, что пхинцесса так хазойдётся. Пхости.       — Брось, — кашлянул Ренар. — Что бы ты смогла сделать?       Длинная стройная нога Виолетты оплела его ногу, гладкая кожа заскользила по гладкой коже. Служанка приподняла вуаль и прильнула к лицу Ренара так, что складки ткани примялись к его глазам и переносице, а мягкие губы встретились с его губами. Обессиленный, Ренар отвечал на поцелуй вяло, но Виолетта не останавливалась, обволакивая его маленьким нежным ротиком, а иногда полизывая, будто кошечка или собачка, и прочёсывала пальцами его русые волосы, приятно массируя кожу головы.       «А её не накажут за столь вольное обращение с пленниками? — озадачился Ренар. — Или принцесса приказала это сделать? И как это понравится латнику-стражнику? Может, его сейчас тут нет, раз мы с Жаком в немощном состоянии и не представляем опасности?» Кое-как пошевелив рукой, Ренар сумел положить ладонь на бедро прижимающейся к нему Виолетты и погладил. Никто не осадил его, служанка продолжала поцелуй, словно ничего не заметив.       — Что ты делаешь? — пробормотал Ренар. — Зачем?       — Пхости, — сразу отпрянула Виолетта и натянула вуаль обратно; увы, рассмотреть лицо служанки не удалось, Ренар успел заметить лишь тонкую шею и краешек подбородка. — Я пхосто хада… я испугалась, что ты не очнёшься.       — Неужто я выгляжу таким тщедушным? — криво усмехнулся Ренар, притворившись, будто не хоронил недавно сам себя и совершенно не удивлён своему выживанию. — Я не стеклянный, Виолетта.       — Да. Ты пхочнее, — согласилась она.

_____

      Несколько дней пленников, снова одетых в ошейники с цепями и пояса верности, кормили наваристым куриным супом и сытной кашей с мясом. Потом опять посадили на фрукты и чистую воду. Виолетта старалась подольше задержаться подле Ренара и перемолвиться с ним словечком, из чего — вкупе с поцелуем — он сделал вывод, что она таки ему симпатизирует.       — Ты тоже сидела на цепи? — спросил он однажды, прибавив в тон сочувствия. — Принцесса и тебя истязала?       Виолетта неохотно кивнула. Никаких шрамов на её бледном теле не наблюдалось, но Ренар почёл за лучшее не выпытывать подробности, чтобы её не расстраивать. В общем-то, он не сомневался, что служанку попросту насиловали во все дыры. Учитывая, что бабы ужасно этого боятся, неудивительно, что Виолетта постоянно ходит, словно пришибленная. Душевная травма, видите ли.       В другой раз Виолетта сама проявила интерес:       — Как ты попал в тюхьму?       — Скажу, если ты скажешь, — лукаво подмигнул Ренар. — Ты ведь тоже преступница, правда?       Виолетта недовольно хмыкнула и ушла, забрав опустошённые миски с едой. Однако на следующий день шёпотом созналась:       — Мне стыдно вспоминать… но ладно. Если тебе интехесно. Моего бхата ахестовали…       Рано осиротевшие брат с сестрой едва сводили концы с концами. Старший, Виан, днями напролёт трудился разнорабочим, а вечерами ужинал в кабаке, где за гроши разносила блюда младшая. Как-то раз (точнее, раз было много, но тот оказался роковым) один посетитель ущипнул Виолетту за филейную часть. Виан, тогда изрядно перебравший браги, взъярился, вступился за честь сестры и ненароком зашиб его. Хозяин объявил Виолетту виновницей происшествия — якобы она провоцировала посетителя и подзадоривала брата — и уволил.       Убитая горем Виолетта не придумала ничего лучше, чем вызволить Виана из темницы и бежать с ним, куда глаза глядят, на поиски более привольной и сытой жизни. Но как это сделать?       Проведывая брата, Виолетта приметила похотливый взгляд одного из стражников, карауливших коридор, и отважилась его соблазнить. Долго ошивалась возле тюрьмы, дожидаясь, пока он пойдёт домой со смены, а дождавшись, подбежала к нему. Будучи девушкой честной и застенчивой, Виолетта совершенно не умела кокетничать и поэтому прямо спросила:       — Я тебе нхавлюсь?       — А тебя не проведёшь, милашка, — ухмыльнулся он и шутливо погрозил пальцем. — Вот прям щас позвал бы тебя на свидание, да после службы уставший.       — Не надо свиданий, — покачала головой Виолетта и, потупившись, прошептала: — Я отдамся тебе, если ты поможешь заключённому Виану выбхаться на волю… — Виолетта вдруг испугалась, что стражник сочтёт её распутницей, и уточнила: — Ты не подумай! Виан мой бхат! Будь у меня законный муж, я бы не стала пхедлагать подобное.       — Вот так удача! — расхохотался стражник. — Побольше бы таких чудесных женщин, как ты! Никаких дурацких ухаживаний, никаких расшаркиваний и намёков. Уважаю. Жаль, совесть не позволит воспользоваться твоим предложением, ибо я не смогу исполнить свою часть уговора. Я же там не один караулю. Товарищи не дадут мне выпустить узника.       «Какой благородный человек! — восхитилась наивная Виолетта. — Он мог бы обмануть меня: подтвердить, что способен помочь, забрать мою невинность — и ничего не сделать для брата. Но он сказал правду. Побольше бы таких честных мужчин!»       — Разве что… — добавил было стражник, но осёкся. — Нет, глупости. Ступай домой, девушка.       — Что? — Виолетта вцепилась в его руку и с мольбой заглянула в глаза. — Есть дхугой способ?       — Да нет, способ-то тот же… Но сомневаюсь, что тебе всё это пристало. Послушай, ты ведь не проститутка какая, не разбойница. Ты непорочное создание, а брат твой, извиняй, убийца. Не губи себя ради него, ведь пособничество в побеге — тоже преступление.       — Так что можно сделать? — настаивала Виолетта.       — Ну, если договоришься со всей ночной стражей так же, как пыталась со мной… — нехотя протянул воин.       — Я так отчаянно стхемилась вехнуть бхата, что довехилась тому стхажнику, — всхлипнула Виолетта. — Я подумала, что его дхузья навехняка такие же добхые и пхедупхедительные, как он… Но я и в нём-то ошиблась.       Дальнейший рассказ служанки сделался скуп, но воображение Ренара, подстёгнутое многодневным заключением в поясе верности, дорисовывало опущенные детали.       Перед Виолеттой предстал длинный узкий коридор, едва освещённый чадящим факелом, что держал в руке её провожатый. Слева были решётчатые двери камер, справа — глухая каменная стена. За одной из решёток томился дорогой Виан, и Виолетта бездумно рванулась вперёд, чтобы найти его. Но стражник взял девицу за плечо и шикнул:       — Т-с-с, не шуми. Всему своё время.       Он втолкнул Виолетту в каптёрку, по сути, такую же камеру, только с деревянной дверью, почище и попросторнее, и воткнул факел в крепление на стене. Следом вошли четверо его соратников. Они вежливо поздоровались с гостьей и ещё раз спросили, действительно ли она желает устроить побег своему брату-убийце.       — Ах, не отговахивайте меня, добхые господа. Хади бхата я готова на всё, — просипела Виолетта. От страха у неё почти пропал голос, руки ослабли, ноги едва держали, и крутило живот. Но в сердце стучала решимость.       Стражники избавились от брони и шлемов, сняли ремни с ножнами и составили их в угол, оставшись в штанах, сапогах и стёганых поддёвках. Глядя на них, Виолетта машинально скрестила руки на плоской груди, её воли хватило лишь на то, чтобы развязать один шнурок на платье. Стражи окружили оробевшую девицу, и пять пар рук принялись снимать с неё одежду. Они действовали быстро и аккуратно, ничего не порвали, но Виолетте мерещилось, что по ней ползают десять жирных пауков и раздирают её на части.       Вдруг стало холодно — Виолетта сообразила, что стоит нагая у всех на обозрении. В полумраке жадно сверкало девять глаз (один тюремщик был крив). Её схватили сзади, в ягодицу упёрлось что-то горячее и твёрдое, жёсткие пальцы прищемили соски, зашарили по впалому животу, коснулись нежных крупных лепестков, торчащих из её щёлочки, и одна фаланга просунулась внутрь. Остальные стражники, пожирая девицу глазами, вывалили из штанов растущие члены и стали их подрачивать.       — Нравится? — спросил кто-то, помахивая длинным удом. — Чего так вылупилась-то? Неужто елдака не видала? Совсем ещё девка?       — Да по-любому видала, — возразил его товарищ. — Брательник-то ейный мужик здоровый, небось, течёт по нему, вот и явилась спасать. Эй, Виолетта, с братиком-то трахаешься, али только рукоблудишь, подглядывая за ним втихомолку?       — Нет-нет, что вы! — от их грязных домыслов девица засмущалась пуще прежнего. — Я ничего такого не делаю! Я люблю Виана пхосто…       — Да ты вся дрожишь, — прошептал Виолетте в ухо тот, кто держал её сзади. — Ничего, бедняжка, сейчас мы тебя согреем.       Он легонько постукал ей носком по щиколоткам, принуждая расставить ноги, после чего нагнул и всунул член. Правда, не туда, куда Виолетта мысленно готовилась его принять, а в попу. Девица ойкнула от неожиданности и жжения в резко и напористо раздвинутом сфинктере. А самое нелепое — переживала, что её кишочки окажутся нечистыми, и пенис стражника в них испачкается. Вот неловко-то будет! По счастью, писька стража, кажется, была маленькой и тонкой, поэтому Виолетта испытывала больше стыда, чем боли.       «Попный» страж попятился, утягивая девицу за собой, и грохнулся задом на высокую лавку. Другой надвинулся на Виолетту, пристроился в полуприсяде между её раскинутых ног и направил член уже туда, куда она ожидала. Заострённая головка немного потолкла её лепестки, будто пестик в ступке парфюмера, а затем продвинулась внутрь. Бёдра Виолетты напряглись, дыхание спёрло. Задний стражник запрыгал на лавке, подбрасывая девицу, передний вцепился в её плечики и резво задвигал тазом. Два члена, всё ускоряющие темп, словно перемалывали межу собой доселе нетронутое нутро Виолетты, и к горлу подступала тошнота. На мгновение её словно пронзило, и на стволе, что долбился в её влагалище, появилась маленькая струйка крови.       Третий тюремщик встал справа ногой на лавку и ткнулся удом в маленькие, но пухлые девичьи губы. Виолетта послушно разомкнула их, пробуя толстую алую головку, заполнившую её ротик, как огромная клубничина, солоноватая и обжигающая. Однако стражу было этого мало: сжав шершавыми ладонями уши Виолетты он принялся дёргать её голову к себе и от себя, одновременно подмахивая бёрдами так, что ствол входил в рот почти на всю длину, и в ноздри девушки лезли жёсткие лобковые кудри, щекотные и пропахшие пóтом. Живот Виолетты свело судорогой, к горлу прилила едкая кислятина из желудка. Но ради дорогого Виана она сглотнула всё обратно и терпела рвотные спазмы от того, как упругая залупа тараном стучится ей в глотку.       Двое других стражников встали по обе стороны Виолетты и велели ей поработать ручками. В её ладони легло по пульсирующему мясистому стволу, и она начала неумело их теребить. Это ей понравилось — члены будто служили поручнями, двумя точками опоры в её катящимся кувырком мире.       Виолетту подбрасывало на чужих чреслах. В ушах, зажатых чужими ладонями, стоял оглушительный шум. Взор застил чужой волосатый лобок. Чужие руки шарили в её светлых волосах. Из глаз и носа текло, она захлёбывалась слюной и солёным семенем. Внизу непристойно хлюпало, и пышный пух вокруг вагины свалялся и прилип к распаренной коже. Виолетту одновременно распирало изнутри и выворачивало наизнанку. Чудилось, что душная тёмная комната распадается, под оторванными от пола ногами разверзается адская бездна, где самое место развратнице, отдающейся зараз пятерым … и только держась руками за члены, она не падала.       Но руки уставали. Виолетта замедлилась, и по левому запястью заструилась кипящая липкая сперма.       — Сука! — её лицо ожгла хлёсткая пощёчина. — Ты что сделала, тварь?       Вытолкав член языком изо рта, Виолетта непонимающе обернулась на голос — и получила вторую зуботычину.       — Ты зачем остановилась, падла? У меня из-за тебя конча полилась, но я вообще не кончил… Чё это такое вообще? Дрянь, у меня теперь хрен болит!       — Пхостите, — пролепетала девица. — Я ненахоком… я не знала… что так бывает. Я испхавлю…       В конце концов, Виолетта угодила им всем. Ублажила каждого так, как он хотел. Жаркая душная комната представлялась ей парилкой в бане, только белые клубы, плавающие в воздухе, состояли не из воды, а из мельчайших капелек спермы.       — Но они и не собихались помогать мне, — мёртвым голосом вымолвила Виолетта. — Они… больше всего на свете я боюсь, что в беспамятстве звала Виана, и он слышал из своей камехы, как меня… и ничего не мог сделать… и всё это я вытехпела напхасно. Они одели меня, скхутили и сдали тюхемному начальству, вменив в вину подготовку побега и попытку подкупа… Меня судили и посадили в женское кхыло тюхьмы. Но к казни, как бхата, не пхиговохили. Даже сгинуть вместе с ним я не смогла! Я месяцами оплакивала его кончину и свою зазхя загубленную честь…       — Ничего ты не загубила, — ободрил служанку Ренар. — Ты ведь сама подчеркнула, что не изменяла ни супругу, ни возлюбленному. Ты не пожалела невинности ради брата. Я не силён в церковных штуках, но у них там вроде говорится: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». А ещё: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради меня, тот обретёт её». Ты совершила подвиг, и бесплодность его не отменяет его величия.       «Кстати о плодах, не залетела ли она от тех тюремщиков? И что сталось с ребёнком, если он был?» — задумался Ренар, но вслух ничего не спросил. Рассказ и без того дался Виолетте трудно, и он не хотел давить.       — Ты пхавда так считаешь? — подняла голову служанка; её мелодичный голосок был влажным от слёз, невидимых за вуалью.       — Конечно. Я восхищён твоей жертвенностью.       Ренар почти не врал. Он вообще не понимал церковной одержимости девственностью, ибо женщине не обязательно рвать целку, чтобы быть бессердечной эгоистичной предательницей. Виолетта же, если верить её слишком уж жалостливой истории, никого не предавала. Однако Ренару было очевидно, что её верность Виану проистекала не из доброты душевной: будь у бабы другой кормилец, она бы не стала рисковать, поплакала бы о брате для приличия, да и зажила бы дальше, припеваючи.       — Я одного не пойму… — осторожно проговорил Ренар. — Разве принцессе присылают не только смертников?       — Я сама напхосилась. Мне так всё постыло, что когда явились её посланцы, я вызвалась… Твоя очехедь. Ты обещал сказать о своём пхеступлении, — напомнила Виолетта, слегка успокоившись.       И тут Жак, доевший свой обед, всё испортил:       — О чём воркуете, голубки? Давайте там, не шепчитесь, мне тоже охота послушать!       Виолетта всплеснула руками, спохватившись, что пора забирать тарелки и уходить. Виновато посмотрела на застывшего у двери безмолвного чёрного латника и была такова.

_____

      Ночью Ренар, как обычно, мучился бессонницей из-за разбойничьего храпа. Укрывшись с головой одеялом, он сжимал стальную колбу, в которую был заперт его член, а пальцами другой руки проводил по губам, вспоминая нежный поцелуй Виолетты. Взволнованный картавый голос, зовущий его по имени, заботливые руки и зеленоватые венки, видимые под тонкой кожей, будто мрамор с прожилками…       Порой Ренар мечтал, что женат. На закате он возвращается домой после дня честной тяжёлой работы. Работа ему не нравится, но платят хорошо, и ради достатка семьи он всё терпит. У дверей его встречает любящая благодарная супруга, усаживает в кресло и разминает натруженные плечи. Дом не метён, на ужин вчерашние объедки и криво порубленные овощи с огорода, но Ренару всё равно, ведь он женился не потому, что нуждался в кухарке или горничной. Ему была нужна лишь любовь, ежедневное непреходящее чувство, что его ждут, что о нём думают, что ему рады, что его желают и всегда будут желать. И сам он испытывает к супруге то же самое — бесконечную заботу, неизбывную нежность и полнейшую преданность, и даже не смотрит на других женщин… В последнее время на месте жены Ренару представлялась Виолетта.       Но всякий раз Ренар себя одёргивал, не давал слабины, ибо верить в истинную любовь женщины — то же, что верить в эльфов. Это просто красивая сказка. В какие-то отдельные моменты женщина может сама искренне полагать, что глубоко и вечно любит своего мужчину… но неизбежно предаст его, ибо такова её природа. Малейшая оплошность с его стороны — и чувства уже никогда не будут прежними. Малейший намёк на появление более выгодного партнёра для спаривания — и старый забыт.       «Хватит грезить о ней, жалкий глупец, — твердил себе Ренар. — Я в жизни не проводил столько времени с одной бабой, как нынче с Виолеттой, вот у меня башка и заморочилась. Она ничем не лучше других! Она прислужница моей мучительницы-принцессы. Нельзя жалеть её на основании лишь её неподтверждённых слов о тяжкой судьбинушке… и нельзя по-настоящему в неё влюбляться. Наверняка в своей истории она сознательно выставила себя в лучшем свете — несмышлёной обманутой жертвой, заслуживающей сострадания. А может, она действительно сама разожгла ссору между братом и посетителем, якобы ущипнувшим её. Может, тот человек отказался платить ей-проститутке, а Виан был её сутенёром. Может, она всё-таки убийца…»       Ренару на плечо легла лёгкая ладонь, и он дёрнулся.       — Тише. Это я, — прошептала Виолетта. Хорошо смазанные дверные петли не скрипнули, когда она вошла, и Ренар не услышал её приближающейся поступи.       — Что такое? — удивился он, поворачиваясь. В темноте угадывались очертания долговязой бледной фигуры, сидящей на коленях подле его лежбища, белели контуры платка на голове и плечах, а чёрная вуаль казалась провалом в бездну.       — Мы недоговохили. Что ты совехшил?       — А до утра не могла подождать? — проворчал Ренар.       — Не могла. Я… всё думала о тебе. Было не заснуть. Я тайком взяла ключ от камехы и пхишла. Скажи, пожалуйста, чтобы мой хриск был не напхасным.       — Я убил женщину, — сухо ответил Ренар. — За неверность.       — Значит, мне бояться нечего, — вдруг хихикнула Виолетта.       — Намекаешь, что будешь верна мне? — Ренар поднялся, взял её за плечи и попытался привлечь к себе, но она отстранилась, упёршись ладонями ему в грудь.       — Нет, пхости… пхости, что тогда поцеловала. Я боялась за тебя и не совладала с чувствами.       — И до сих пор ими не владеешь, раз явилась ко мне посреди ночи.       — Да, — опустила голову Виолетта. — Кажется, я влюбляюсь в тебя. Но пхинцессе это не понхавится, она нас накажет.       — Она и без того порет людей, а так хоть за дело будет, — беспечно отмахнулся Ренар и вновь попытался поцеловать служанку.       — Ты так говохишь, потому что давно не кончал, — отшатнулась она. — Твои чхесла гохят, но сехдце ещё навехняка пхинадлежит… той, что была тебе невехна. Меня ты не любишь… а я этого и не достойна. От стхаданий жизни и под влиянием пхинцессы я становлюсь жестокой… Мне нхавится дхазнить мужчин, запехтых в пояса, видеть безысходное томление в их глазах… Даже сейчас, хотя я не могу выкинуть тебя из головы и боюсь, что пхинцесса погубит тебя или искалечит, мне пхиятно от мысли, что твой член хазбухает в колбе из-за меня и не может выхваться, что тебе больно…       — Ничего странного, — зевнул Ренар, снова укладываясь. Нет уж, он не собирался ни утешать Виолетту, уверяя её, что она «не такая», ни умолять её сжалиться (ключа от пояса у неё всё равно с собой не было). — Тебя обидели мужчины, и ты стала радоваться их несчастьям. Меня оскорбила измена — и мне понравилось убивать изменницу… хоть я её и не разлюбил.       Последнюю фразу Ренар добавил после драматической паузы и почти безголосо: якобы он до сих пор тяготился гибелью своей мнимой жёнушки. Мёртвая соперница — тоже соперница. Пусть Виолетта не думает, что заняла такое уж большое место в его душе. Может, из желания занять большее она сделает для него что-нибудь полезное.       — Значит, мы похожи… — тихо заговорила служанка, не спеша уходить.       Вдруг храп Жака, под который протекала их задушевная беседа, прекратился. Разбойник проснулся! Как бы, застукав Виолетту, не доложил потом принцессе… Звякнув цепью, Ренар сграбастал служанку и затянул к себе под одеяло. Та мигом сообразила, что к чему, не сопротивлялась и затаила дыхание.       — Что, не спится? — окликнул Жак. — Чего ты там под нос бормочешь?       — Чтоб ты сдох бормочу! Заколебал храпеть! — отозвался Ренар, высунув голову из-под одеяла. Они с Виолеттой лежали на боку, девичьи лопатки прижимались к его груди, и он ощущал её участившееся сердцебиение. Член в стальной колбе угодил аккурат между изящных ягодиц служанки и болезненно пульсировал, тщась вырваться на волю.       — Ишь, какой нежный, — проворчал Жак и замолчал.       Однако храп не возобновился. Виолетте было рано уходить — разбойник мог её заметить. Нырнув головой под одеяло, Ренар положил подбородок на плечо служанки. Правой рукой, придавленной ею, принялся пощипывать её длинненький сосок, твердеющий в пальцах. Левой, свободно лежащей сверху, стал поглаживать живот, дрожащий от дыхания.       — Что ты делаешь? — прошептала Виолетта.       — Угадай, — злорадно ответил Ренар, спускаясь ниже: гладкий лобок, торчащие наружу дряблые кожистые складки.       — Не надо.       — Ты в любой момент можешь уйти. Правда, тогда Жак раструбит всем, что ты шляешься по ночам без позволения принцессы.       — Хенах, пхошу… — взмолилась служанка.       — Но разве ты не сказала, что мысли обо мне не давали тебе спать? Неужто это были только догадки о моём преступлении? Или всё-таки другие мысли? Разве тебя, жестокосердную, не возбуждает, что я доставляю тебе удовольствие, а себе не могу? — приговаривал Ренар, нащупав капюшон клитора и нежно оттягивая его, чувствуя, как напрягаются бёдра и ноги Виолетты, а пальцам становится мокро.       — По… жалуйста… — прерывисто выдохнула она.       — Ладно, извини, — Ренар убрал руки. — Раз тебе нравится меня дразнить, я решил тоже над тобой капельку поиздеваться. Мы и впрямь похожи.       — Пожалуйста… пходолжай.       И Ренар продолжил: проникал пальцами левой руки во влагалище, жаркое и влажное, как тропики, вынимал их, ласкал гладкий лобок и взбухший клитор, и снова засовывал. Растопыривал, растягивая эластичные стенки, скрючивал и с нажимом скрёб по нутру, потом пытался ввести как можно глубже. Правая рука поглаживала шейку Виолетты, шевелящуюся от глотательных движений, затем поползла выше. Служанка ухватила запястье Ренара и сама направила его руку себе в горячий рот. Стала посасывать указательный палец, постукивая зубами по ногтю, и легонько прикусывать кожу на подушечке.       — Твою бы оральную фиксацию да на благое применение, — усмехнулся Ренар.       Виолетта выплюнула палец и, насколько Ренар мог понять на ощупь, зажевала вуаль. Видимо, использовала в качестве кляпа, чтобы сдержать стоны. Она извивалась. Вминалась попкой в пах Ренара, отчего его томящийся член, казалось, раскалялся так, что чуть не плавил стальную колбу. Подавалась тазом вперёд, сама насаживаясь на пальцы любовника.       Жак захрапел.       — Тебе пора, — сказал Ренар, остановившись.       — Ещё, — промычала Виолетта сквозь пропитавшуюся слюной вуаль. — Я ещё не всё.       — Ночь коротка. Поторопись, пока тебя не застали — здесь или в коридорах.       — Я не понимаю, заботишься ты обо мне, или мстишь за мои слова, что мне нхавится дхазнить мужчин. Пожалуйста, это ведь только слова.       «Такая же, как все, — фыркнул Ренар. — Только слова! Только! Всё-то у баб «только слова»: брачные клятвы и обещания любви, похвалы и восторги… может, в момент произнесения баба и сама в них верит, но быстро забывает. И ненавидит, когда её ловят на слове и тыкают носом в несоответствие речей и поступков».       — Справедливо. Лично ты ничего плохого мне не сделала, а исполнение приказов принцессы не в счёт, — согласился Ренар и вновь заработал левой кистью, ускоряясь.       Под одеялом, в духоте, напоённой тёплыми и пьянящими телесными запахами, разносилось чавканье. Виолетта егозила ногами, кусала вуаль и часто сопела носом. По всему её длинному телу пробежала судорога, и она расслабилась, одышливо шепча:       — Хренáх, Хренáх…       Распалённая кожа Ренара на миг покрылась мурашками — служанка выскользнула из-под одеяла. Он проводил взглядом её стройный силуэт, направляющийся к двери бесшумной, но нетвёрдой походкой. Когда дверь затворилась, Ренар прижал к лицу ладонь, перемазанную сладковатым соком Виолетты, — и без всякой стимуляции спустил прямо в пояс верности.