Когда приходит зима

Бывало, Кенни хорошенько поколачивал его. Скрыться от него было практически невозможно: куда бы пятилетний Элайджа ни прятался, старший брат всегда его настигал. Иногда удавалось убежать, но чаще всего нет — Элайджа был слабым, его единственным оружием были жалобы на брата родителям. Мама жалела его, и на этом все. Отец, для которого младший сын был скорее досадным недоразумением, вообще не видел никакой проблемы. «Дети» — говорил он многозначительно. Элайджа понятия не имел, что это должно значить. Было обидно. — Эй, вылезай, мелюзга, — требовал брат за дверью. Элайджа, обиженно засопев, отодвинулся от нее подальше. В кладовой было холодно, мальчик замерз уже в первые минуты. От коротких шорт и футболки было мало толку. — Потом хуже будет, я предупредил! Кенни, как обычно, не обманывал. Четыре года спустя Тогда к ним перевели этого новичка. Высокий — в тот момент маленький Эрвин Смит уже был почти выше всех одноклассников. С большими голубыми глазами, смотрящий на всех как-то свысока, будто был умнее остальных, Элайдже он сразу не понравился. Мало того, что Эрвин Смит был выскочкой, постоянно поднимающим руку на вопросы учителя. Он знал даже то, о чем запамятовал Элайджа, например, столицу Австралии. Элайджа, который к тому моменту уже побывал в Австралии, с досадой скрипел зубами, когда заучка отвечал. Поговаривали, что Эрвин был сыном учителя и попал в эту школу по особым обстоятельствам. Что это за обстоятельства, Элайджа понятия не имел. Как-то раз он покидал школу чуть позже остальных, задержавшись из-за внеклассного занятия. Эрвин Смит с потерянным видом ошивался у парадного входа, и Элайджа собирался было пройти мимо, но одноклассник глянул на него вдруг совсем иначе, не так, как на уроках. В его взгляде сквозило такое отчаяние, что Элайджа помедлил. Он подумал тогда: «Что с ним не так? Возможно, стоит познакомиться поближе, чтобы он понял, наконец, кто здесь главный?». Кенни всегда учил его бить первым. Эрвин согласился принять помощь. Пока водитель вез их к его дому, маленький альфа рассказал, что у него давно нет мамы, и живут они с папой вдвоем. Еще он рассказал, что любит ходить в кафе на углу улицы, за несколько домов от школы. Там были недорогое мороженое, шоколадки и какие-то совсем дешевые булочки. Эрвин хотел стать космонавтом, об этом он тоже поведал. Элайджа слушал его, задумчиво почесывая висок, и желание бить отчего-то отступало. Через полчаса оно пропало совсем. Три года спустя — Наконец-то! — недовольно проговорил Элайджа после того, как лучший друг появился в дверях с подносом в руках. На подносе был ужин — скромные макароны с сыром. Элайджу уже тошнило от них, но он терпеливо ел, что предлагают. На чердаке, в общем-то, было достаточно весело. Элайджа прятался у друга вот уже четвертый день. Они вместе ходили в школу, а после шли к Эрвину домой. Элайджа не собирался возвращаться к себе, в дом, где его совсем не понимают. Кенни, по его мнению, любили куда больше него, ведь все споры решались в пользу Кенни. Вот пусть с ним и живут, раз он такой замечательный. Эрвин развлекал его настольными играми, картами и какими-то странными фишками. Не то чтобы Элайджа думал, что родители не догадываются о его местонахождении — иначе его лицо бы крутилось по всем СМИ, а на пороге дома Смитов уже давно появились бы какие-нибудь специальные агенты. Все стало совсем очевидно, когда вечером четвертого дня раздался дверной звонок. Элайджа выглянул в окно и увидел машину своего отца. — Не говори ему, что я у тебя, — сказал Элайджа, а Эрвин серьезно кивнул и пошел открывать. Элайджа, подкравшись поближе к лестнице, но оставаясь за ней, подслушал, как этот предатель, именующий себя его лучшим другом, тихо сказал Аккерману-старшему: — Он все еще не хочет спускаться и разговаривать, извините. Но с ним все в порядке. Далее Элайджа, с досадой сжав кулаки, услышал, как отец вздохнул: — Как же это неудобно. Спасибо тебе, Эрвин. Элайдже повезло, что у него есть такой друг, как ты. Повезло с таким-то предателем! Двенадцатилетний Элайджа не был согласен со своим отцом. Спустя много лет позврослевший Элайджа, наконец, понял, что тот имел в виду, и мысленно согласился с ним. Девять лет спустя — Это нечто особенное, понимаешь, — говорил Элайджа, наблюдая, как лучший друг печатает кому-то смс. Эрвин Смит лишь хмыкал, делая вид, что слушает его, и тогда Элайджа с силой хлопнул того ладонью по ноге. Эрвин подпрыгнул от неожиданности и едва не выронил телефон: — Эй! — Ты не слушаешь меня. — Ты говоришь об этом омеге уже час, я наслушался. Он великолепный, самый сексуальный и красивый, я уже понял. — Кому это ты там пишешь? — Нанабе, — Смит улыбнулся, снова начиная печатать. Элайджа, коротко подумав, аккуратно спросил: — Позовешь ее гулять? — Что? Нет, — Эрвин непонимающе нахмурился, отставляя телефон. — С чего бы? Ну, то есть, если всем вместе. Мы вроде хотели сходить в тот клуб, что открылся в прошлом месяце, да? Когда пойдем? — Я не знаю, занят, да и… — Элайджа замялся. Он не знал, как донести до беспечного друга то, что чувствует. Ему самому все это казалось странным и глупым. — Мне не хочется идти в клуб. — О, — Эрвин расплылся в улыбке, и у голубых глаз проявились едва заметные «смешливые» морщинки. — Это из-за омеги, не так ли? Настолько хорошо трахается? — Да нет.… То есть, трахается хорошо, да, — запутался Элайджа, надеясь, что выглядит равнодушным и не краснеет. Щеки пылали отчего-то, было стыдно. — Но не в этом дело. — А в чем? — Не знаю. Ну, помнишь Сэм? Которая у тебя отсосала в раздевалке? Эрвин ухмыльнулся, расслабленно откидываясь на спинку стула: — Как такую забыть, богиня минета. — Когда это случилось, ты тоже говорил о ней мне целую неделю. Вот и я не могу забыть Тома, но дело как будто в другом. Я думаю о нем и не могу остановиться. — Совсем беда. Может, пива? Наши дни Вечером девятнадцатого декабря Эрвин Смит внезапно обнаружил между собой и Леви Аккерманом кое-что общее. Несмотря на разницу в возрасте, в воспитании и восприятии внешнего мира, они оба — и юный омега, и взрослый альфа — оказались не приспособлены к празднованию Рождества, как полагается. Это открытие альфа сделал, наблюдая, как подросток разглядывает открытую коробку с праздничным хламом. Она именно так и была подписана: «Хлам». Отчего-то именно теперь это короткое, грубоватое название коробило Эрвина, вот настолько он размяк. Здесь, сваленные в неаккуратную кучу, были и старые игрушки, сохранившиеся неясно с каких годов, длинная гирлянда с желтоватыми выцветшими лампочками (Эрвин узнал в ней стародавнее подношение Нанабы, когда-то в юности украшавшей его дом для молодежной вечеринки), и какие-то декоративные маленькие звезды. Эрвин понятия не имел, как и куда все приспособить, хотя идея притащить ель и достать украшения пришла откуда-то из глубины души, словно он всегда ждал этого момента. И это, черт возьми, было странно. Экранная картинка показывает, как правило, счастливую семью (обязательно с домашними животными), открывающую подарки или весело проводящую время вместе на снежной улице. В реальной жизни все бывает куда прозаичнее — неловкое украшение квартиры, никогда ранее не видевшей такого к себе отношения, к празднику, поход по магазинам в ужасном столпотворении истеричных личностей. Леви, которого альфа насильно заставил заняться рождественским творчеством, держался на отлично. Майк, по какому-то бартеру получивший несколько живых деревцев, предложил приютить одно из них Смиту, и тот, неожиданно даже для самого себя, согласился. Вероятно, на него действовала атмосфера грядущих дней и прошедших, достаточно сложных с моральной и физической стороны. Приходилось не только много работать, чтобы уйти в Рождество с перевыполненным планом и большой премией, но и пытаться поддерживать Аккермана-младшего, который замкнулся в себе и делился чувствами не очень-то охотно. Эрвин знал, что мальчишка переживает не самый простой период: развод в семье, уход из семьи родителя, абсолютно точно любимого, хоть это и тщательно подростком скрывалось, экзамены. Отношения со взрослым альфой, на которые Леви пошел добровольно, но все-таки в меру своего возраста мог не учитывать все нюансы, вытекающие из такого рода отношений. Альфа понимал и не мог ни в чем омежку винить, хотя все равно расстраивался, осознавая, что мальчишка все еще не доверяет ему полностью. Вероятно, в этом был смысл. Ведь их отношения только-только зарождались. Как прекрасный, но еще совсем слабенький росток, они требовали бережного внимания и тепличного ухода. Они требовали зоны комфорта, за которую альфа инстинктивно боялся выйти; именно по этой причине Эрвин, получив от Пик приглашение на скромные домашние посиделки со знакомыми ребятами (только вода, сок и газировка), отказался и Леви про приглашение ничего не рассказал. Испытывая легкий стыд, альфа признавал, что дело в них обоих. Он сам не готов еще показываться с омежкой на глазах у знакомых в качестве пары, а вести себя на людях так, словно они просто приятели…. Это было просто смешно, да и Леви не заслуживал такого. С другой стороны — Леви, да. Иногда мальчишка безрассудно, словно бросая вызов, выставлял истинный характер их связи напоказ. Как при ужине с Томом Аккерманом, например. Но то было безрассудство и упрямство, Эрвин понимал; неизвестно, как омежка поведет себя, оказавшись в качестве плюс один на дружеской вечеринке. Эрвин совсем не хотел, чтобы Аккерман-младший поймал на себе насмешливый взгляд или терпел нездоровое любопытство, которое может вызвать их общение. В глубине души альфа боялся, что омежка, поняв, наконец, какое впечатление они могут производить, разочаруется и решит, что эти отношения ему не нужны. Эрвин не мог прятать Леви вечно, как и не мог сдержать почти дурное счастье от осознания собственной удачи. За последние недели он улыбался искренне чаще, чем за последние годы, что подмечали, казалось, все, с кем он так или иначе соприкасался. — Прикольно, — прокомментировал Леви, вытягивая гирлянду. Омежка выпрямился, встав в полный рост, и поднял руку с вытащенной на свет впервые за много лет вещью. Гирлянда все равно оказалась много длиннее его худенького тела; темные проводки падали на пол и извивались у маленьких ног, как змея. Детское высказывание вкупе с увиденным заставили альфу улыбнуться, и Леви, заметив эту улыбку, спросил с подозрением: — Что? — Ничего, — тут же откликнулся мужчина и отвернулся, чтобы не смущать. — Ты нечасто занимался таким, не так ли? — Чем, украшениями? — фыркнул подросток, довольно-таки неаккуратно кидая распутанную гирлянду в сторону дивана. Эрвин проследил за ее полетом, осознавая, что подобное обращение добьет устаревшую рухлядь. — У Ханджи пару раз пришлось. В прошлом году, помните? — альфа кивнул, со странной теплотой вспоминая то время. Грусть, безысходность и ангелы. — А еще как-то раз с Микасой. Но там не елка была, а так… веточка. — Очень мило, — прокомментировал Смит, по-прежнему не понимая, что чувствует по поводу дружбы Леви с Микасой. — Значит, ты когда-то отмечал у Микасы? — Не совсем, — уклончиво ответил омежка, отводя взгляд. — Это было давно. И Эрвин, вот уже столько времени мучившийся от одной мысли о возможном интересе Аккермана-младшего к кому-то другому, должен бы был ревновать — но отчего-то не получалось. И дело было даже не странной симпатии к подружке Леви, как к плохой, но с зачатком разумности, компании. В тир-листе возможных соперников Микаса располагалась где-то на предпоследней строчке, между Майком, уже несколько раз вскользь с ехидцей обмолвившимся, что предпочитает людей постарше, то есть тех, с кем можно поговорить не только об успеваемости в школе и подростковых музыкальных группах, и, пожалуй, садовником Аккерманов. Эрвин и сам не понимал, почему это так, но девчонка совершенно не воспринималась, как угроза. По крайней мере, как угроза Эрвину и его отношениям. Коробка с зимними вещами оказалась едва ли не в самом углу, и пришлось передвинуть остальные, чтобы до нее добраться. Теперь альфа, пока Леви занимался потрошением праздничной мишуры, сложил остальные коробки в менее хаотичный ряд и разглядывал их, думая, что от половины стоит все-таки избавиться. Станет легче дышать, наверняка, да и места будет побольше. Можно избавиться от вещей родителей — от представления этого действа что-то предательски замирало в груди — или от собственного, скопившегося за жизнь, хлама. Интерес любопытного омежки к закрытым коробкам ощущался почти физически, хотя мальчишка его никак не проявил, с фирменной холодностью копаясь в предложенной «зимней» коробке. Наконец, когда гирлянда обрела свое новое место, а декоративные звезды, которые омежка с утомленными вздохами распутывал и выпрямлял, окутали самые крупные ветви, Эрвин отошел на несколько шагов и посмотрел на результаты. Елка вышла слегка неказистая, хотя Леви явно старался. — Что-то с ней не так, — сказал подросток, оглядывая ветки. — Но она, вроде… ничего. — Да, — ответил Смит, в груди которого вновь потеплело от ранее уже посещавшего его смутного чувства. — Она прекрасна. — Не самая уродливая ель, — подытожил мальчишка, и Эрвин улыбнулся, понимая, что они сошлись во мнениях, и что за словами было что-то еще, что-то большее. — Мы можем съездить завтра в торговый центр, чтобы найти что-то получше, — сказал альфа, кивая в сторону полупустой коробки. — Если ты, конечно, хочешь. Думаю, твой отец не будет против. Эрвина раздражала обязанность, по сути, отпрашивать омежку у его родителя. Он тысячу лет не занимался подобным, а теперь ощущал себя так, словно спрашивает у строгого отца юной пассии, не выйдет ли та погулять с ним. Ведь так оно и было, и это и смущало, и раздражало. И Смит ничего не мог с этим поделать. Бороться с Элайджей, по-прежнему находящимся в своих отцовских правах, можно было бы, но Эрвин понимал, как это глупо. Леви — человек с чувствами, и расстраивать его эскалацией спорных моментов альфе было совсем не нужно. Омежка внезапно замялся. Эрвин с любопытством посмотрел на него, и тогда Леви сказал: — Завтра, вообще-то, кое-что будет. Сейчас. Подросток вышел из комнаты, оставив слегка растерянного альфу в одиночестве на несколько секунд. Желтоватые лампочки гирлянды тускло светились, и Эрвин поймал себя на мысли, что вообще не помнит, когда в этой его холостяцкой квартире кто-то что-то украшал. Делал ли он подобное сам? Кажется, нет; возможно, именно поэтому сегодня Смит чувствовал себя несколько странно, не в своей тарелке, но уютно и как-то по-семейному, что ли. Забытое чувство принадлежности к чему-то большему, чем собственная личность, оказалось очень приятным. Леви вернулся с рюкзаком в руках. Привычный уже Эрвину черный Kanken оказался раскрыт, и мальчишка, пошарив внутри рукой, извлек какую-то цветастую бумажку, вложенную в учебник по химии. — Что это? — с еще большей растерянностью спросил Смит, поднося флаер ближе к лицу. Текст сложился в буквы, буквы в слова, и тогда Эрвин, прочитав, нахмурился: — Вечеринка? — Не совсем вечеринка, — тут же ответил омежка. Ему явно отчего-то было неловко говорить об этом. Он ведь даже не заикался об этом мероприятии, пока альфа не заговорил о завтрашнем дне, и от осознания этого Эрвина охватило смутное беспокойство, словно предчувствие чего-то не очень приятного для него. — У нас выпуск в этом году, и это как бы… Ну, будут танцы и гости. Экзамены же закончились, мы должны повеселиться. Я думал, идти или нет…. Наверное, не пойду. О, и тут Эрвин понял. Что-то внутри него болезненно заскрежетало. — Можно прийти с кем-то, не так ли? — Можно с одноклассниками…. — Нет, я имею в виду, со стороны? Прийти с парой, что-то вроде того. Омежка совсем стушевался, отводя взгляд и начиная перебирать тонкими пальцами ткань рюкзачка, подтверждая догадки Эрвина. Да, Эрвин все правильно понял, не оставалось сомнений: в школе Леви танцы, и ученики могут приглашать кого-нибудь с собой. Подружку или друга, парня или свою девушку — насколько помнил сам альфа, отучившийся уже очень давно, прийти с кем-то считалось престижным, а если уж поцеловаться с каким-нибудь капитаном футбольной команды или красоткой на танцполе, так твой статус среди сверстников ощутимо подрастет. Никому не хотелось на школьном балу стоять в сторонке у стены или у стола с пуншем и закусками. Эрвин сам танцевал когда-то с Нанабой, первой красавицей, что привело к дружбе на всю жизнь. Альфа посмотрел на омежье лицо, и неприятная мысль посетила его: Леви же не из тех, кто стоит у стенки? Верно? Он ведь хорошенький, умный, с острым язычком и приемлемыми манерами. Только покуривает, бывает. Еще он сын Элайджи Аккермана, а юных отпрысков людей таких величин в школе, возможно, немного. Эрвин тут же отдернул себя, мысли огорчали своей неправильностью; Леви хорош сам по себе, дело не в том, кто его родители. О чем Эрвин только думает? А что, если Леви все-таки стоит у стола с пуншем? Кто-нибудь приглашает его или одиночество вынужденное? Представление этого настолько угнетало, что альфа не сдержался и спросил: — А ты ходил раньше на такое в школе? Праздники, вечеринки? Леви поднял взгляд: — Нет. Мне как-то не хотелось. Да и сейчас не хочется, но я думал… Это же последний год в школе и все такое. А еще, очевидно, Леви не очень-то хотел рассказывать о танцевальном вечере Эрвину, и причина этого внезапно оказалась для альфы настолько неприятной, что даже какая-то глупая обида ожила внутри. Именно глупая, ибо разве не сам Эрвин отказался от предложения Пик, исходя из тех же соображений? Что его удивляет в возможном нежелании Леви показываться с ним на публике, да Бога ради — как Эрвин вообще бы появился рядом со школьником? Даже юный Леви, умный Леви понимает это при всем своем подростковом безрассудстве. Эрвин знал, что это разумно, но обида все равно была, от чего он ощущал себя полным идиотом. То, какие сложности несут в себе отношения, связывающие их, понятны с самого начала, но только в этот момент до Эрвина вдруг дошло до конца: он никогда не пойдет с Леви на школьный бал или на выпускной, не встретится с его друзьями в качестве его пары. Эрвин не сможет проявлять привязанность к омежке в общественных местах — еще, как минимум, пару лет. Аккерман-младший слишком мелкий, откровенно говоря, иногда он выглядел так, будто ему только-только исполнится шестнадцать. О, Эрвин опасался подобного внимания к объекту своей ненормальной любви. Любовь-то ненормальная, и альфа заслужил всех возможных негативных последствий, но объект любви ни в чем не виноват. Все было так просто и до одури сложно одновременно, что голова шла кругом. Понимая, что молчание затянулось, Эрвин внезапно взял себя в руки и твердо сказал: — Ты должен сходить, сходи. Это же замечательно, школьные годы не повторятся, лови момент. И, может… пригласишь кого-нибудь из друзей? Не время было распускать сопли и жалеть себя. Из них двоих взрослый только один, и ему-то и нужно было решать вопросы со смущенным подростком, которому явно было неловко из-за происходящего. Мальчишка, наконец, отставил рюкзак в сторону. Обхватив себя руками в защитном жесте, Леви молчал, разглядывая светящуюся гирлянду. Грязно-желтый свет красиво падал на черный джемпер. — Я бы пошел с вами, — как-то робко выдал омежка вдруг. — Но вы, очевидно, не пойдете. Я не знаю, с кем пойти, и не знаю, как себя вести там. Это глупо. Эрвин ощутил себя не только идиотом, но и мудаком. Идея сходить с омежкой на домашние дружеские посиделки внезапно обрела новый статус, перестав казаться неуместной. — Ты ведь понимаешь, Леви, — Смит тепло, но с печалью улыбнулся, стараясь поддержать. Леви посмотрел на него с мрачным выражением лица. — Не все, что хотим, мы можем сделать. И мне так жаль… Правда. — Ну, это же мелочи. — Да, но я бы хотел, чтобы у тебя все в жизни было, как полагается. Чтобы ты жил полноценно, ничего не пропуская. Прости. — Да за что вы извиняетесь, — начал раздражаться подросток, искренне недовольный вид которого заставил обиду смениться приливом другого чувства, заполняющим теплотой все существо альфы. — Какая-то ерунда, я вообще не хотел говорить, что…. — Я люблю тебя, — не сдерживая того, что крутится на языке, выдохнул альфа, — я люблю тебя очень сильно, Леви. Он не знал, как выразить то, что чувствует, да и подозревал, что подросток все равно не поймет. Аккерман-младший, прерванный на полуслове, замолчал, и Эрвин готов был поклясться, что его маленькие уши заалели — в желтом свете это было особенно заметно. Пряный запах, до этого устойчиво-прямой и тяжелый, заколыхался, в нем проявилась какая-то новая нотка. Нотка довольного омеги, нотка радости, счастья — инстинктивно она интерпретировалась так, и сущность Эрвина отозвалась ей в ответ, эго альфы сыто зарокотало. — Спасибо, — просто ответил мальчишка. Эрвин ничего в ответ особого и не ждал, поэтому лишь кивнул, стараясь не обращать внимание на собственные обиды. — Думаете, все-таки мне стоит пойти туда? — Да. Ты можешь пригласить, например, Софию? — Эрвин подобрал максимально безопасный для себя вариант. Зная свою натуру, он предугадывал, что изведется от ревности, если Леви будет с кем-то незнакомым. — Вы почти ровесники, и она умная девочка. Она была бы рада приглашению, уверен. Мальчишка опять стушевался, только теперь причина была непонятна. — Лучше позову Микасу, — ответил он, — наверное. Эрвин, конечно, не стал настаивать. Омежка мог идти, с кем пожелает, а Смит вообще старался потакать его желаниям и капризам весь прошедший месяц, стараясь поддержать в непростой период. Улыбнувшись и считая дело решенным, альфа обхватил тонкое запястье и легонько потянул Леви к себе, заставляя едва перебирающего ногами мальчишку подойти ближе. Под желтым мигающим светом светло-серые глаза подростка зазолотились, и смотрелось это так красиво, что Эрвин оставил короткий, целомудренный поцелуй на его виске. Леви издал какой-то звук, то ли приглушенный смешок, то ли протяжной выдох, и прозвучало это в охваченном чистыми чувствами сознании альфы так сладко, что тот поспешил отстраниться. — Расскажешь мне потом, как все прошло, — просительно сказал альфа. — Интересно, как это все проходит в современных школах, поменялось что-то или нет. — А как это было у вас? — полюбопытствовал мальчишка, и Эрвин вздохнул, думая, как преподнести информацию так, чтобы вышло аккуратно и никак его не компрометировало. — Было здорово, потому что я почти всегда ходил с твоим отцом. Я имею в виду, он всегда попадал в лучшие тусовки, а я заодно с ним. Мы много веселились в твоем возрасте, можешь спросить отца…. Хотя, сейчас он тебе, наверняка, будет рассказывать обо мне только что-нибудь нелицеприятное. — Нанаба как-то сказала, что вы делали что-то особенное на выпускном, — проговорил омежка задумчиво, заставляя мужчину нахмуриться. — Что вы сделали? — Когда она говорила? — Это было давно, но она при вас это сказала, а тему замяли. Так что там было? — Ой, ничего такого… Дурацкая история, если честно. Просто твой отец напился, как свинья, и его рвало в уборной, и это помешало моим планам на вечер. Эрвин благоразумно опустил, что напившийся виски Элайджа Аккерман к концу вечера растрогался из-за выпуска настолько, что почти плакал, и пришлось играть с ним в броманс вместо приятного вечера с одной привлекательной для Смита особой.

* * *

Было всего несколько вещей, в которых Эрвин Смит был уверен наверняка. Первая: его жизнь уже никогда не будет прежней, он до конца своих дней будет альфой Леви Аккермана — что бы это ни значило. Нет, очевидно было сразу, что появление этого омеги имеет какой-то особый смысл. Леви появился в этом мире, как каприз судьбы, и изменил жизни множества людей. Еще стоя в клинике рядом с окрыленным счастьем Элайджей, держащим на руках сверток с ребенком, Эрвин понимал, что этот самый сверток перевернет все с ног на голову и обратно. Так и случилось. И это длилось, и длилось. Это продолжалось уже восемнадцать лет. Уверенность во второй вещи истекала из полученного при общении с мальчишкой опыта. — Да, это я убил его! — заявил рисованный лев. Леви Аккерман наблюдал за происходящим на экране телевизора, приоткрыв рот, и выглядело это так комично, что Эрвин не сдержал смешка. Был вечер семнадцатого декабря. Этим утром Элайджа Аккерман покинул страну по каким-то срочным делам. Настолько срочным, что ему не помешали предупреждения синоптиков, практически нелетная погода и отсутствие нормальных пассажирских рейсов — друг воспользовался спецбортом. Это несколько смешало планы Эрвина, который намеревался встретиться с Аккерманом для разговора о дне рождения Леви. Теперь же друг не отвечал на звонки и сообщения, находясь в каком-то информационном вакууме. Даже сын Элайджи не знал толком, где пропадает его отец. Разговор о праздниках пришлось отложить: тревожить жутко занятого старшего Аккермана, пока тот работает, не хотелось. Леви, который в шесть утра и сообщил Эрвину об отъезде отца, позвонив, в итоге провел весь день в квартире альфы. Омежка готовился к экзамену, и делать он это мог где угодно — но выбрал не одиночество в большом семейном доме, а одиночество в небольшой квартире, пока альфа был вынужден отлучиться в офис. Вокруг вольготно расположившегося омежки лежало несколько раскрытых книг и тетрадей. Подросток водил карандашом по одной из исписанных страниц, время от времени поднося карандаш к губам и прикусывая кончик, показывая еще одну свою плохую привычку. Еще Леви отвлекался на транслируемый мультфильм, хотя вот уже два часа готовился к завтрашнему экзамену по французскому языку. Кажется, подготовка была чистой формальностью. Подросток явно не переживал о своих оценках, ведь знал французский на какой-то там высший уровень — у Эрвина тоже было нечто подобное с английским: этого хватало ему для работы в Штатах и просмотра фильмов и сериалов на языке оригинала. Конечно, у Леви все было по-другому, и это было еще одним напоминанием, насколько они разные. Эрвин не хватал звезд с неба; будучи достаточно хорошо образованным, альфа не страдал от неуверенности в собственных силах, когда речь шла о работе или обсуждении чего-то более умного, чем мультфильмы. За такое воспитание Эрвин был бесконечно благодарен своему отцу. Леви, в отличие от него, говорил на двух языках, как на своем родном, тянул факультативы по естественным наукам и хорошо разбирался в математике, сдав экзамен почти на высший балл (почти, из-за чего ощутимо расстроился). Смешанные чувства одолевали альфу при виде выписывающего какие-то предложения из учебника омежки. Эрвин ведь знал, что Аккерман-младший неглупый ребенок, он знал это с самого начала, так в чем же дело? Откровенно говоря, Леви не производил впечатления прилежного ученика, разбирающегося в химических формулах. Первое впечатление оказалось обманчивым, и Эрвин чувствовал смесь из легкого стыда за свои предрассудки, вины и восхищения. В глубине души альфа понимал, почему произошло именно так — он воспринимал омегу как нечто такое, что невероятно хорошо бы было уложить в постель. Да, существовали определенные условия, сдерживающие его, но стоило признать — Эрвин был достаточно больным ублюдком, чтобы запасть на подростка, так что фантазировать он мог, сколько угодно. Впоследствии же, узнавая Леви, как личность, альфа начал осознавать, насколько ему повезло. Серьезно, он имел возможность потерять голову от какого-нибудь безмозглого любителя клубов, как и пророчествовал Элайджа. Вместо этого его сердце выбрало Леви, который оказался не только дивно хорошеньким, но еще и умным. Просто невероятная удача. Аккерман-младший уже несколько раз говорил по просьбе Эрвина что-то на французском. Что именно, альфа понятия не имел, но звучало красиво, даже если тот говорил ему в лицо что-нибудь оскорбительное. Маленький рот, который альфа уже много раз исследовал языком, произносил иностранную тарабарщину, и внутри Эрвина что-то замирало от восторга. Вот настолько Эрвин был в беде. Леви, обложившись книжками и поглядывая на телевизор, разлегся на диване на животе; согнутые ноги беззаботно покачивались, и в целом омежка выглядел расслабленным. Одна из тонких ножек, покачиваясь, то и дело оказывалась у Эрвина, сидевшего на другом краю дивана, перед лицом. В очередной раз заметив это движение, альфа вздохнул и отложил документы, которыми занимался. В такой вот обстановке сосредоточиться было практически невозможно, но и отходить не хотелось. Копошение Леви привлекало внимание к его телу, так удобно лежащему рядом. Физическая связь становилась крепче. Эрвин сначала и сам не понимал, что происходит — но тонкое ощущение омежки рядом теперь воспринималось иначе. Если бы мужчине пришлось объяснять это, он бы сказал, что это почти как воздух. Сложное восприятие друг друга, эта связь странным образом действовала на Эрвина. Он обнаружил, что находиться от подростка далеко долгое время ему сложно уже на животном уровне. Эрвин не знал, чувствует ли это Леви, но сам подросток довольно охотно шел на такой контакт. Аккерман-младший так приятно ощущался у альфы в объятиях, что отпускать его не хотелось. В моменты физического единения Эрвин мог себе представить, что никаких трудностей не существует, что все так, как и должно было быть — идеально. Вероятно, сказывалась отстраненность родителей омежки в последние несколько дней. Не хотелось думать, что без родителей Леви Эрвину бы легче жилось… Но что-то в этом определенно было. Забирал Леви в этот день не отец, а другой родитель. Тот, с кем Эрвин предпочитал лишний раз не встречаться, но все равно был вынужден, потому что провожал омежку до припаркованного у дома автомобиля Тома. — У тебя машина новая, — заметил Леви, звуча неприкрыто растерянно. Том не ответил, он даже не удостоил своего сына, застывшего у открытой двери, взглядом, но легонько подтолкнул того в салон, ощутимо пахнущий свежей кожей. Леви, садясь внутрь, настойчиво повторил: — Откуда машина? Эрвин понятия не имел, отчего омежку так взволновал очевидно новый автомобиль его родителя; самого альфу не столько волновало, сколько напрягало отсутствие эмоций со стороны бывшего мужа Элайджи в его сторону. Сколько бы они ни общались, Эрвин каждый раз получал долю презрения, и он настолько привык к холодному отношению, что теперь просто не понимал, в чем дело. Взрослый омега, казалось, был абсолютно равнодушен к тому, что Смит вышел провожать Леви, и что вообще Леви ранее провел день у него. Как-то это было странно и не вязалось с образом Тома Аккермана, омеги, которого Эрвин всегда будет воспринимать частью сумасбродной семьи, какую бы фамилию тот ни носил. — Хорошего вечера, Том, — проговорил альфа, стараясь быть вежливым. Том посмотрел на него, и альфа ощутил потребность сказать что-то приятное, что-то, что показало бы его в целом-то позитивный настрой. — И…. ты хорошо выглядишь. Чистая правда: светлые волосы до плеч с идеальным пробором, светлая одежда, от которой так и несло неприличной стоимостью. — Спасибо, — в тон ответил омега. Он всегда имел на Эрвина какое-то особое влияние. — Леви, мы опоздаем, если ты продолжишь медлить. Из салона зашуршало и раздалось: — Я не просил брать меня с собой. — Действительно, — отозвался совершенно не впечатленный ответом Том. Его красивое лицо не выражало ничего, кроме скуки. — Это моя инициатива приобщить тебя к семье, которой ты принадлежишь точно так же, как и семье твоего отца. — Но я… — начал было невидимый Леви из салона авто, но в этот момент Том закрыл дверь, перекрывая возможность слышать омежку помладше. Легкая искорка раздражения зажглась и быстро погасла в груди альфы, быстро взявшего себя в руки. Он холодно улыбнулся взрослому омеге, а тот, не вернув улыбку в ответ, отвернулся с безупречной холодной вежливостью: — Хорошего вечера. Эрвин сделал шаг назад, пропуская омегу. Том обошел авто, поправляя несуществующую складочку на рукаве белой шубки. Воспользовавшись тем, что водитель еще не занял свое место и не привел многотонную махину в движение, Смит приоткрыл дверь со стороны Леви и наклонился, чтобы увидеть маленькое недовольное лицо и серые глаза, смотрящие на него в ответ. В синем цвете окружающих густых сумерек и приглушенном свете автолампы глаза омежки с глубокими черными точками зрачков казались почти прозрачными. — Скоро увидимся, — альфа ласково улыбнулся, глядя в это прекрасно-прозрачное. — Напиши мне, когда будешь дома, хорошо? И не переживай завтра, ты молодец, я знаю это, и ты знаешь. Все пройдет замечательно и ты будешь лучше всех, уверен. — Вот последнее было лишним, — заметил омежка, не меняя выражения лица. Только глаза загадочно заблестели. — Я бы поверил, если бы не последнее. Альфа улыбнулся шире, хотя чувствовал себя не очень уютно, почти флиртуя с несовершеннолетним парнишкой рядом с его родителем; Том тем временем сел на место водителя, будто бы не замечая их тихого разговора. Отношения Эрвина и Леви всегда были такими — немного на грани, и не флирт почти, но все равно двусмысленно. — Хорошо, в следующий раз буду с тобой суровее, — ответил альфа, пользуясь возможностью попрощаться с омежкой по-человечески. — Но ты все-таки не переживай из-за завтра. Куда поедем отмечать окончание семестра? — Эрвин, хватит, — раздалось вдруг со стороны водительского. Эрвин перевел взгляд правее, сталкиваясь с взглядом других глаз, голубых и холодных, — мне неприятно наблюдать за этим, черт возьми. Хватит. Леви, тоже смотрящий на Тома, фыркнул; звук вышел насмешливым и злым одновременно. Эрвин не хотел быть причиной внутренних семейных ссор, не тогда, когда мог этого избежать. Откровенно говоря, ему тоже неприятно. Только вот поделать с этим он ничего не может — со своей стороны он готов был к перемирию с родителями Леви, вынужденному, но так или иначе. Сами родители должны были прийти к такому же решению, и Смит надеялся, что это произойдет, ведь у них есть кое-то общее. Маленькое, раздраженное, но такое хорошенькое общее. И все они — взрослые и искренне любящие общее — часть этой вселенной, как спутники одной звезды. Как жаль, что только Эрвин это понимал. И, пожалуй, Элайджа, который все-таки позволил ему приблизиться к сыну. — Я уже ухожу, — сказал альфа, чтобы не провоцировать Тома на что-то большее, и посмотрел вновь в серые глаза, концентрируя внимание на их обладателе. — До свидания, Леви. Секунду стояла тишина, и Эрвин, коротко и целомудренно огладив на прощание бледную щеку, хотел уже закрыть дверь со стороны омежки, прерывая зрительный контакт и неловкое молчание, но не успел: подросток внезапно потянулся вперед, приподнялся и вцепился ловкими пальцами в чужой воротник у горла, заставляя наклониться чуть ниже. Чуть опешивший таким внезапным движением Смит ощутил, как чужие губы коснулись его собственных. Чужие — сухие и теплые — обхватили его нижнюю, и вышло это куда более умело, чем еще месяц назад. Леви дивно хорошо учился, а еще дивно хорошо умел зарождать острые ситуации, когда злился. Именно поэтому, наверное, короткий поцелуй, на который Эрвин едва успел ответить, перехватив тонкие пальцы и сжав их в своих, чтобы вновь открыть себе доступ к кислороду, ощущался легким, приятным головокружением. Пара секунд, и Смит, оторвавшись от Аккермана-младшего, сверкающего взглядом, в котором открывший глаза альфа видел мстительную радость, пришел в себя. Ситуация была очень неловкая. Эрвин, чувствуя сумасшедшую смесь из адреналина, неуместного легкого возбуждения, искорки раздражения из-за очевидной причины случившегося и глупой вины, посмотрел на Тома, наблюдающего за ними с пустым выражением лица. — До свидания, Том, — спокойно, как с диким животным попрощался Смит, отпуская тонкие пальчики, наконец, и самостоятельно пристегивая глупого омежку, в который раз устроившего ему минуту возможной конфронтации с человеком, с которым Эрвин предпочел бы не воевать. И Эрвин ничего не мог сделать: не отталкивать же Леви, в конце концов, тем более, что сам альфа, лицемерный эгоист, наслаждался каждым проявлением омежки, каждым интимным моментом. Но и чувства Тома Эрвин тоже понимал, от того и чувствовал себя еще большей сволочью, чем был, хоть и сволочью осчастливленной вниманием дорогого сердцу человека. Эрвин аккуратно закрыл дверь и отошел в сторону. Чистая до блеска машина практически беззвучно двинулась, хрустя продавливаемым тонким слоем снега. Альфа несколько секунд смотрел машине вслед, находясь в смятении.

* * *

Двадцать первого декабря в помещении, принадлежащем главному офису, прошел вечер памяти отца Элайджи. Эрвин не мог пропустить этот вечер. Сначала он подумывал затеряться. Людей было достаточно много, чтобы притереться к какой-нибудь компании или занять место в углу, и более даже не встретиться с кем-то знакомым. Эрвин в своих темных брюках, черных туфлях и темно-синем джемпере практически не выделялся на фоне одетой в темные тона толпы. Повод мероприятия отдавал печалью, но уже смиренной, годовалой. Когда Эрвин добрался до мемориальной доски, занимающей целую стену, он успел поздороваться с десятью людьми, с двумя коротко переговорить, бросив пару слов ни о чем. Бывшие коллеги интересовались его жизнью, делами, новой работой — в общем, пытались аккуратно выведать подробности причин его увольнения. Эрвина так и тянуло наплести что-то про Элайджу, он на него больше не работал и мог наговорить, что угодно. Желание создать интересную сплетню имело привкус сладкой мести, но альфа ему не поддавался. Он был здесь не за этим. У мемориала Смит остановился. С детства знакомое лицо с уже немного позабывшимися чертами взирало на него с большой фотографии в рамке. Глядя на него, Эрвин ощутил, как что-то сжимается в груди; что-то из чувства безопасности, сытости, беззаботности и детства. Казалось, это чувство в тридцатидевятилетнем мужчине, который когда-то был глупым мальчишкой, окончательно истлело прямо сейчас. От часов на запястье, клона тех, что можно было увидеть на фотографии, просыпалась гордость. Далее на стенде было много информации о росте и достижениях компании при ныне покойном отце Элайджи. Помимо прочего, было несколько и семейных фотографий, строгих и будто бы постановочных. Эрвин скользнул по ним взглядом. Женщина с печальным выражением лица на одном из фото была ему не знакома, как и полный мужчина, обнимающий ее. На других изображениях куда больше знакомых лиц. На семейном фото Эрвин увидел совсем еще юного Кенни Аккермана, которого с трудом узнал из-за довольно-таки искренней, хоть и хитрой улыбки на лице, Элайджу лет шести с круглыми щеками и бестолковым видом. Далее взгляд Эрвина скользнул на остальные фото, и на одном из них внимание альфы заострилось, а сердце тяжелее бухнуло в груди. Такой фотографии у Эрвина в архиве не было, и это вполне ожидаемо и логично. Это тоже изображение семьи, но уже более простое, расслабленное — папа и мама Кенни и Элайджи, и сами дети. Кенни чуть в стороне, уже повзрослевший и не такой улыбчивый, Элайджа с бесовским блеском в глазах, а плечом к плечу вплотную к нему Эрвин внезапно распознал самого себя. Оказалось, он был не очень-то симпатичным ребенком. Длинный нос, длинные руки и ноги, весь какой-то нескладный и угловатый. Дети выглядели так, словно их только-только оторвали от игры в саду — и, возможно, так оно и было. Ощущение от увиденного было странное, но приятное. Словно внезапно мысленно окунуло в давно позабытую детскую беззаботность, и от этого мурашки по коже. Смит, найдя среди семейных изображений Аккерманов себя, почувствовал вдруг прилив сил и уверенности. Фото же явно кто-то подбирал из семейного архива, могло ли это значить, что Элайджа все-таки еще считает его близким человеком? — О, Эрвин, — сказали вдруг за спиной. Голос выделился из общей какофонии шумов, и Эрвин, выныривая из своих размышлений, вздрогнул и обернулся. Молодая рыжеволосая девушка улыбалась ему, и Смит, по-прежнему оставаясь сконфуженным, неловко улыбнулся ей в ответ. — И ты пришел, это замечательно! Давно тебя здесь не видели. — Люси, — вежливо поздоровался Эрвин, вспоминая, наконец, имя бывшей коллеги. — Как поживаешь? — Неплохо, у меня скоро повышение, — сообщила девушка и кивнула в сторону большой открытой арки, ведущей к залу, где собирались гости на торжественное открытие, — я иду искать себе место, пойдешь со мной? Поговорим заодно, здесь тебя не хватает. Альфа не знал, что ответить на это внезапное признание. Он был здесь не для того, чтобы флиртовать с коллегами, и это разве не та самая интересующаяся им девушка, о которой писала Нанаба? — Нет, извини, — ответил альфа, стараясь не замечать поникшее выражение на женском лице. — Я кое-кого ищу, может, присоединюсь позже, если найду тебя. Идет? — Договорились, — девушка еще раз улыбнулась, откинула назад длинные рыжие волосы и ушла, скрываясь среди других людей. Постояв у стенда еще немного, Смит решил по примеру Люси идти в общий зал. Он хотел увидеться с Леви, а заодно и с его отцом, поймать свободное время которого оказалось чем-то на грани фантастики. Элайджа читал его сообщения, но не отвечал, появляясь при этом периодически в сети. Эрвин подозревал, что друг нашел себе новое развлечение в его лице. Зайдя в большой зал, альфа коротко огляделся. Большинство мест уже было занято, люди разговаривали, сновали туда-сюда, кто-то приглушенно смеялся, и этот звук резал слух, как смешок на похоронах, хотя тематика вечера похоронами-то и не была. Вечер приурочен к поминкам Михаэля Аккермана, но, по сути, мероприятие было организовано для объявления и вознаграждения трех любительских научных проектов. Победители получали финансирование для своих идей из фонда Элайджи, и эта инициатива оказалась крайне популярной среди всего научного сообщества. Эрвин, узнав об этой деятельности Элайджи, крайне удивился, а Леви сказал лишь, что когда-то подобное замышлял его дед. И тут-то удивление отпало, и все стало ясно, как день. Тем не менее, Смит как-то еще больше зауважал своего лучшего друга. Приятно было дружить и не дружить с таким вот человеком. Вечер должен был официально открыться минут через пять, поэтому те, кто еще не успел найти себе места, суетились. Эрвин, не найдя взглядом никого из тех, кто ему был нужен, неловко потоптался у верхних рядов — все места заняты. Едва не оттоптав кому-то ноги, альфа прошел глубже в зал и нашел-таки свободное местечко с краю одного из верхних боковых рядов. Ему было все равно, где сидеть, поэтому он плюхнулся на кресло, оказываясь рядом с каким-то тучным мужчиной средних лет, громко разговаривающим с женщиной с ряда пониже. Прошло около двух минут, и Смит успел достать телефон и окунуться в переписку с Анди, чтобы скоротать время. Анди Диас: Было бы забавно, если бы он действительно сделал мне предложение. Представляешь, он привел меня в ресторан — в ресторан, Эрвин, не в одну из забегаловок, в которые ты меня водил! И нам принесли по три блюда, и я уже сидел и ждал десерта, думаю, ну вот, пришло время. Эрвин Смит: Я и забегаловки? Я глубоко оскорблен и обижен, имей в виду. Анди Диас: Я приготовился отказать ему! А он мне даже ничего не предложил, идиот! Это я оскорблен и обижен. Эрвин весело хмыкнул. Он запечатал было ответное сообщение, но тут откуда-то сверху раздалось: — Мистер Эрвин Смит? Эрвин поднял взгляд и увидел строго одетого мужчину, который стоял рядом, жутко мешая при этом его соседям. — Да? — Пожалуйста, идите за мной. Мистер Аккерман хочет вас видеть, — сказал мужчина холодным, но просительным тоном, и Эрвин, не до конца понимающий, о каком конкретно мистере Аккермане речь, слегка растерялся, но быстро взял себя в руки и кивнул. Вот так дела. Леви подослал к нему своего бодигарда, похоже, и от выражения лица этого бодигарда и ситуации в целом отчего-то тянуло рассмеяться в голос, хотя ничего смешного не было. Это мог сделать и Элайджа, и вот его приглашение смешным не казалось, наоборот — оно было, как привилегия. Или Эрвину так думалось из-за найденного им на стенде собственного лица? Мероприятие вот-вот должно было начаться, поэтому Эрвин поспешил выйти из своего ряда, снова причинив утомленно вздыхающим соседям массу неудобств, ведь он был высоким и в целом крупным мужчиной. Бодигард терпеливо подождал его, а после повел какими-то окольными путями к верхним трибунам, вывел из зала и провел на второй этаж по опустевшей к этой минуте лестнице. Так слегка нервничающий Смит оказался перед дверью, бодигард сказал: — Сюда, пожалуйста. Может, принести вам что-нибудь? Эрвин широко распахнул глаза от удивления и покачал головой. Бодигард-официант-хрен-знает-кто-еще ушел, напоследок кивнув ему. Эрвин, помявшись пару секунд, решил не медлить и постучал коротко, получая в ответ: — Войди. И Эрвин послушался. Помещение за дверью оказалось большим и полным искусственного света от потолочных ламп, больше напоминающих прожектора. Одна из стен представляла собой своеобразное панорамное окно, вид из которого выходил на зал. Смит никогда ранее не был в этой комнате и не замечал ее из зала, значит, просматриваемость была односторонняя. Помимо удобного на вид дивана и высокого стола здесь были еще и два кресла, стул и какой-то модный серый пуф, из тех, на которые можно сесть и сладко уснуть, но уже не встать обратно без посторонней помощи. Элайджа Аккерман наливал себе стакан воды как раз в тот момент, когда Эрвин вошел в помещение. — Элайджа, — приветственно кивнул Эрвин, чувствуя, как его охватывает уже привычное в присутствии друга напряжение. Элайджа был чем-то вроде большого пса, казалось бы прирученного, но еще вчера дикого. Не знаешь, когда ласково потрется об ноги, а когда откусит часть от них. — Ты все-таки здесь. — Смит, — коротко бросил Элайджа, отворачиваясь. — Воды? — Нет, спасибо. — Здесь есть виски, водка и, кажется, мартини. В том вот ящике, если хочешь, бери, не стесняйся. — Я слежу за здоровьем. — Да ладно, рехаб-то все исправит, — друг криво улыбнулся, бросая на него странный взгляд, и на мгновение тревога едва не заставила Эрвина сделать шаг назад, к выходу. Это всего лишь совпадение, ерунда. Сдержавшись, альфа, чувствуя нарастающее напряжение, улыбнулся и прошел дальше в комнату, чтобы сесть на диван. Вид с такой высоты открывался потрясающий — это, наверняка, были самые лучшие места из всех возможных. А еще здесь было достаточно тихо для комфортных разговоров, не перекрикивая шум. Элайджа уселся рядом, закидывая ногу на ногу. Эрвин посмотрел на него; друг выглядел неважно. Темные круги под глазами выдавали болезненную усталость, чистые и блестящие волосы убраны в неаккуратный пучок на затылке, рубашка, как и брюки с туфлями, черная, и наглухо застегнута на все пуговицы — до горла. Только глаза слегка лихорадочно блестели, как у гончей, почуявшей дичь. — Я думал, ты будешь выступать или открывать вечер, — признался Эрвин, потому что тишина казалась ему какой-то гнетущей. Он ведь понятия не имел, зачем Элайджа пригласил его сюда, не из доброты же душевной. Зато понятно, как он вообще его выследил: ряд Эрвина хорошенько проглядывался в стекло. — Ты вообще ничего не скажешь публике? Там на всех стендах твои портреты в полный рост. И где Леви? Насколько я знаю, он присутствует. — Похоже, что я готов к выходу на сцену? — насмешливо спросил Аккерман, и Смит мотнул головой. — Тогда в чем вопрос? Смотри и наслаждайся. Эрвин замолчал, глядя, как на выступающее плато выходит какой-то человек, чтобы объявить начало вечера. Зал затих, как по команде, и эхо шепотом прокатилось по рядам, покидая высокие стены. — Меня интересует, как ты попал сюда? — спросил Элайджа вполголоса, не отрывая взгляда от развернувшейся перед ними сцены. — Кто-то дал пригласительный? — Нет, там на входе был Сэм из бухгалтерии. Он меня узнал, так что трудностей не возникло. — Понятно. Надо же, как тебе все просто дается. Благодаря мне. Эрвин воззрился на друга с недоумением. Настроение Аккермана было каким-то непонятным, завуалированно-язвительным. Смит не знал, как реагировать на такое вот, поэтому отвернулся, промолчав. Вступать в конфронтации с Элайджей ему не на руку. Из-за этой внутренней заминки альфа пропустил вступление. Смит вернул свое внимание к происходящему только тогда, когда заметил мелькнувшего у сцены Кенни. Строго одетого, солидного и какого-то совсем непохожего на себя из того дня, когда Эрвин едва не закусился с ним из-за грязных слов в сторону Леви. — Кенни вместо тебя будет говорить? — спросил Эрвин, все больше теряя ощущение реальности происходящего. — А что? Он мой старший брат, — прежним тоном кинул Элайджа. — И он Аккерман. Как и Леви, кстати. — Кстати, хотел поговорить про Леви, — ухватился Эрвин за больную тему. Элайджа повернул голову и посмотрел на него своим стылым взглядом, до боли напоминающим Леви. Аккуратно подбирая слова, но стараясь звучать твердо, Смит продолжил, глядя другу в глаза: — Я хочу, чтобы он провел Рождество со мной. И день рождения тоже. Не делай такое лицо, послушай… Мы с ним могли бы сходить на ярмарку или заглянуть к Ханджи, например, он переночует у меня, а потом я привезу его домой. Через день. Элайджа отчего-то развеселился: — Это исключено. — Да почему? Он сам этого хочет. Какие лично у тебя планы на него? — Леви проведет праздники со своей семьей, ты в ее состав не входишь, — Аккерман улыбнулся снисходительно, и Эрвин раздраженно вздохнул, не понимающий, почему нельзя все решить мирно и спокойно. — И да, он пропищал что-то по поводу дня рождения с тобой, ты предлагаешь ему такое, не обсудив это со мной, ты совсем ебанутый? — Обойдемся без оскорблений? — уже не сдерживая утомленного раздражения, холодно спросил Эрвин. — И кто из нас не отвечает на звонки? Что это за детство, Элайджа? Кенни Аккерман тем временем начал свою речь, поглядывая в лист. — Многие из вас меня не знают и никогда обо мне даже не слышали. Дети, как известно, делятся на два типа: гордость родителей и те, о достижениях которых принято не вспоминать. Мне не повезло, я второй тип, — в зале раздались смешки, и Кенни ухмыльнулся. — Но сегодня мы поговорим про первый тип… Эрвин далее не слушал; продолжая разглядывать Элайджу, он пытался подавить клокочущее раздражение из-за безмятежного выражения лица друга. — Что, нечего сказать? — продолжил Смит будто бы безучастного Элайджу, наблюдающего за своим выступающим братом. — Мне-то казалось, мы все решили… про Леви. Не понимаю, почему ты просто не можешь уступить. — Знаешь, я собирался заехать к тебе сегодня, — проговорил Аккерман невпопад. — Так что даже хорошо, что ты оказался здесь. Какая ирония… — Я, правда, совсем не понимаю твоей позиции. — Ты спал с моим мужем, и у тебя еще претензии ко мне? Внутри словно что-то сорвалось и бухнуло вниз. Зал аплодировал, Кенни спускался со сцены. Эрвин, сдерживая чистое изумление, смешанное с каким-то первородным ужасом, помолчал, глядя другу в глаза. — Что, нечего сказать? — со злой насмешкой спросил Аккерман, пародируя Эрвина. — Это какая-то чушь, — взяв себя в руки, Смит слабо улыбнулся. — Откуда ты взял вообще? — Том сам рассказал, — пояснил Элайджа, оставаясь ненормально спокойным. Эрвин рассмеялся, что вышло неожиданно для него самого. Что-то вдруг прояснилось, будто давно потерянная часть механизма вернулась на место. Не то чтобы Эрвин не думал, что когда-нибудь Том Аккерман откроет свой рот и начнет говорить. — И не один он и, знаешь, я ему сначала не поверил даже, но теперь уверен, что это правда. Так что… — в помещении зала продолжалась жизнь, а здесь, в этой комнате казалось, все замерло. Возле сошедшего в зал и уходящего куда-то в сторону Кенни внезапно появился его племянник, такой же аккуратно одетый, с прямым пробором волос. Сердце от одного его вида сжалось, а Элайджа сказал: — Посмотри на него хорошенько. В последний раз его сегодня видишь. — Я с Томом не спал, — твердо проговорил Эрвин Смит. — Никогда. Это отвратительная ложь, ты идиот, если веришь в нее. Можем хоть прямо сейчас поехать к Тому, пусть скажет это при мне. — Брось. Все это очевидно, — Леви и Кенни тем временем скрылись из виду. — Не отпирайся, бесполезно. Хочешь сказать, что никогда ничего к нему не чувствовал? Не проявлял даже? Я видел, как ты смотрел на него иногда. Мне это даже льстило. Эрвин неожиданно для самого себя осекся на полуслове, и это было фатальной ошибкой. Лицо Элайджи потемнело, Эрвин поспешил сказать: — Хорошо, ты веришь в это. И что теперь? — А что может быть? — Почему ты так спокоен? — Тебе, ублюдку, повезло. Я ведь на вечере памяти моего мертвого отца. А еще у меня было время остыть, — Элайджа холодно улыбнулся. — И обдумать все. Не думай, что мне уже не хочется тебя убить, это не так. Я сделаю это с большим удовольствием, но сначала хочу узнать, где… Теперь уже точно бывший лучший друг не успел договорить; в дверь настойчиво стукнули, после чего она почти сразу распахнулась. Леви Аккерман заглянул в комнату, и его тонкие брови удивленно приподнялись, когда он увидел оцепеневшего Эрвина. — Мистер Смит, — выдохнул омежка, и альфа постарался улыбнуться, но вышло плохо. Леви, рассеянно скользнув взглядом по его лицу, посмотрел на отца. — Привет, пап. — Леви, — Элайджа, отодвинувшись от Эрвина, повернулся всем корпусом. Аккерман-младший мялся на пороге, он был бледным и явно немного расстроенным. — Езжай домой, хорошо? Возьми мою машину и водителя, и уезжай. Займись там… чем-нибудь. Мальчишка нахмурился. Он переводил недоуменный взгляд от одного альфы к другому. — А вы что будете делать? — спросил подросток. У Эрвина словно язык отнялся, а ситуация была настолько патовая, что хотелось кричать в голос. Он ничего не мог сделать; опасливо покосившись на старшего Аккермана, Смит едва выдавил первое, что пришло в голову: — Мы, пожалуй, пообедаем вместе, да, Элайджа? Элайджа, криво улыбнувшись, кивнул. — Да, вспомним былые деньки, все дела. Обсудим кое-что. Леви вдруг оживился: — Тогда я поеду обедать с вами. Не хочу с Кенни… Он стал какой-то слишком нормальный, меня это пугает. Подросток явно не ощущал царящей в комнате давящей атмосферы надвигающегося ужаса. Элайджа Аккерман скалился улыбкой, как смертоносная акула; Эрвин Смит, чувствующий себя невероятно по-идиотски — словно пойманным с поличным, но при этом без вины обвиненным — не знал, что сказать и как все исправить. — Нет, езжай домой, — теперь уже надавил отец омежки, заставляя того нахмуриться. — Или к Микасе. Тебе нечего с нами делать, давай, набери водителя и уезжай. — Но я хочу с вами, а не к Микасе, — ожидаемо заупрямился мальчишка, проявляя природную вредность так не вовремя. — Я голодный. Почему мне нельзя? — Боже, Леви, пожалуйста, просто послушай отца, — вырвалось у Эрвина, находящегося в адреналиновой панике. Инстинкты подсказывали отвадить омежку подальше от этой ситуации, нельзя было, чтобы он участвовал в этом. А Элайджа, очевидно, так просто Эрвина теперь не отпустит. — Мы потом поужинаем с тобой, договорились? Омежка шире распахнул глаза и недовольно поджал губы. Он перевел взгляд от бледного Эрвина на отца и внезапно с тревогой спросил: — Что, блин, происходит? Что-то случилось, да? — Нет, конечно, все в порядке, — тут же откликнулся Элайджа, и в этот момент Эрвин понял, что друга одолевают аналогичные чувства. — Ничего такого… — Тогда в чем дело? Ты же обещал, что мы этот день проведем все вместе, — с подозрением допытывался мальчишка, и Аккерман-старший, утомленно вздохнув, сказал, будто сдаваясь: — Ладно, езжай с нами, если хочешь. Но потом домой, понял? Спускайся на уровень С-1, мы подойдем. Леви, помедлив, кивнул, после чего бросил на Эрвина еще один взгляд и скрылся за дверью. Дверь мягко, бесшумно захлопнулась. Элайджа тут же перестал скалиться, а Эрвин Смит ощутил себя в закрывшейся ловушке. — При нем не обсуждаем это, — сказал Аккерман, поднимаясь на ноги. — Незачем его в это посвящать. Я не уверен, что сдержусь, но пусть лучше он уедет, после поговорим, как взрослые люди. — Надеюсь, мы разберемся, и ты поймешь, что это неправда, — проговорил Эрвин другу в спину, а тот лишь хмыкнул. — Потому что это неправда. — Хватит врать, меня уже тошнит от этого. Вставай и пошли, раз уж ляпнул про совместный обед. И улыбайся, улыбайся, Смит.

* * *

Эрвин Смит старался улыбаться. Он действительно старался, хотя ускользающее ощущение реальности происходящего усиливалось. Альфа не мог поверить, что все это происходит наяву; он даже осторожно ущипнул себя перед тем, как сесть в машину Элайджи, который в свою очередь отпустил водителя, заявив, что будет возить их сам. Это был дурной знак, как и все остальное. И, о боже, Эрвин ненавидел Тома Аккермана. Если в первые минуты Эрвин грешным делом подозревал, что Элайджа просто устроил ему проверку или жестокий розыгрыш, то пятнадцать минут спустя надежда на такой исход угасла. Элайджа выглядел абсолютно серьезным, абсолютно верящим в чушь, которую произносил. Эрвин, ощущая, как в крови играет адреналин, лихорадочно размышлял. Он никогда не имел отношений с Томом Аккерманом. Никогда. Да, Том, очевидно, нравился ему когда-то — глупо и иррационально, и альфа не собирался ничего предпринимать в сторону замужнего омеги. Только вот… Только один тот злополучный вечер, когда вконец отчаявшегося Эрвина повело. Это было всего один раз и несерьезно, и после этого Эрвин самоустранился, практически исчезнув из жизни Аккерманов. Больше с Томом ничего не было, да и то, что произошло… Этот чертов пряный запах. Запах Леви, а не Тома. Эрвин понятия не имел, потянуло бы его к Тому, если бы на нем не было запаха малолетнего сына, или нет. Он и не хотел знать, если быть честным, это дело давно минувших дней отдавало застарелой болью, мерзкой виной и предательством. Не об этом ли рассказал Элайдже Том? И при чем здесь тогда секс? Множество мыслей роились в голове альфы. В моменты отчаяния и опасности у Эрвина включался особый режим, так произошло и на этот раз. Как по щелчку пальцев в голове вдруг стало ясно, словно испарилась дымка, мешающая размышлять трезво. Самой главной целью для Смита было оградить Леви от возможных последствий того, что могли натворить его родители. Леви же выбирал, какую картошку фри он хочет: среднюю или маленькую. Приехали в фастфуд на колесах, потому что Леви это предложил. Очевидно, Элайджа хотел отделаться от сына поскорей. Он терпеливо постукивал пальцами по рулю, глядя вперед и будто бы в никуда. Отстукивание пальцами совпадало с ритмом песни, тихо звучавшей из аудиосистемы. All the other kids With the pumped up kicks You'd better run, better run Outrun my gun Эрвин, сидевший рядом с напряженным и сосредоточенным Элайджей, разглядывал его и иногда оборачивался назад, чтобы взглянуть на Аккермана-младшего, выглядящего на фоне отца достаточно беззаботным. Омежка, как обычно, хорошо держался. Когда Леви, наконец, сделал заказ и отлучился, сославшись на поход в туалет (но все, конечно, понимали, что за этой отговоркой стоит желание покурить за углом здания), Эрвин сказал, глядя, как омежка неспешно удаляется: — С чего ты решил, что то, что говорит Том — правда? Он всегда был против моего присутствия в жизни Леви, и… — Что значит всегда? — заинтересовался Элайджа, зацепившись за главное. Становилось ясно, от кого Леви перенял свою способность выворачивать слова себе на пользу. — С тех пор, как вы начали трахаться у меня за спиной? Когда это случилось в первый раз? — Я никогда не спал с ним! Какого хрена ты обвиняешь меня в этом? Это несправедливо. Между нами вообще ничего никогда не было, это же просто смешно. — Знаешь, что наиболее смешно? Кенни всегда был прав насчет всех вас, а я нет. И мне мерзко от этого, — выплюнул Элайджа, продолжая методично, как псих, отстукивать по рулю. — Ненавижу, когда Кенни оказывается прав. All the other kids With the pumped up kicks You'd better run, better run Faster than my bullet Леви, наконец, вернулся. Изящно переставляя короткие ноги, омежка прошел к припаркованному внедорожнику отца. Пока он, ничего не подозревая, следовал к ним, Элайджа продолжал: — Шлюхи, опять шлюхи, предатели, снова шлюхи. Я женился на шлюхе и всю жизнь считал другом такое дерьмо, как ты, а ты столько всего…. Скажи, ты это из-за меня делал? Я же когда-то перешел дорогу или что? Что я сделал? — Ты ничего мне не сделал, Элайджа, — осторожно проговорил Эрвин, понимая, наконец, что Аккерман слегка не в себе. — И я ничего тебе не делал.… Ну, почти. Не считая истории с Леви, каюсь, виноват. Но с Томом у меня ничего не было, клянусь богом, он солгал тебе. Наверняка, чтобы рассорить нас снова. — Том не врал, — Аккерман улыбнулся, переставая, наконец, постукивать пальцами. Этот стук, как и улыбка друга, нервировали Эрвина. — Зачем ему? Он сам подставился во всех, блядь, смыслах. Врешь всегда только ты. В этот момент Леви открыл заднюю дверь и нырнул в теплый салон, запуская с собой морозный воздух и удушливый запах сигарет. Омежка, довольно вздыхая, устроился на своем сидении и открыл коробку с вредной едой. После холодной улицы маленькое лицо раскраснелось и выглядело не таким болезненно-бледным, как раньше. Эрвин знал, что смерть любимого деда далась подростку нелегко, и от одного взгляда на Леви, деловито откусывающего от своего гамбургера, на душе становилось тепло и тоскливо. Элайджа, заметив, что Эрвин смотрит на Аккермана-младшего, насмешливо бросил: — Смотри, смотри. Пока можешь. — О чем это вы? — заинтересовался внимательный подросток, и Смит едва сдержался от злого выпада в сторону Аккермана-старшего. — Ерунда, Леви, это наши старые шутки. — А вы ничего не будете есть? — Ты думаешь, мы будем жевать с тобой картошку фри? — Элайджа обернулся, чтобы смерить сына усталым взглядом. — Ешь давай молча, после поедешь домой, а мы уже в другое место. Леви, казалось, по-настоящему обиделся таким пренебрежением: — Куда это? — В бар, — просто бросил Элайджа. — В бар? В два часа дня? В такой день? — Да, и прекрати задавать глупые вопросы. Меня это утомляет. — Не говори с ним так, — вырвалось у Смита как-то само собой. Заслужив два взгляда-клона, Эрвин добавил: — Действительно, в бар? Элайджа? — А что, ты же любишь выпить. — О, как интересно. Откуда такие наблюдения? — Ты же лечился в клинике, — Аккерман ухмыльнулся. — Кто, не ты разве? От… как там называется? Алкогольной и наркотической зависимости? Или только алкогольной? Уже душащая тревога охватило тело. Никто не знал о неприятностях, случившихся с Эрвином много лет назад — он прошел все трудности самостоятельно, хоть и отстранившись от друзей. От Аккермана в том числе, от всех, кроме…. Нет, не может такого быть. Эрвин отказывался верить в логичную, но жутко болезненную догадку, пришедшую на ум. — Я никуда не поеду, — выдал вдруг Леви слегка дрожащим голосом, но твердо. Отставив коробку с обедом в сторону и выглядя, как олененок в свете прожекторов, омежка храбро выдвинулся вперед, оказываясь между двух мужчин, искренне и взаимно ненавидящих друг друга. Леви, словив общее ошеломленное молчание, повторил: — Я не поеду домой. Что-то происходит, и я не понимаю, что. Я не поеду… — Ты поедешь, куда хочешь, но здесь не останешься, — процедил Элайджа. — Ты у нас, конечно, уже взрослый, но пить я тебе не позволю. — Вы… О чем вы вообще говорите? — растерянно спросил омежка, и Эрвин вздохнул, не скрывая злой досады: — Элайджа, ты сам просил не вмешивать его в это, какого хрена ты делаешь? — Я передумал. Больную ногу лучше отрезать сразу. Ускоренный курс взрослой жизни полезен иногда бывает. Видишь, он не хочет уезжать. После этого на минуту замолчали все. Песня сменилась на другую, Эрвин едва ли замечал фоновый шум теперь; ему хватало шума в ушах из-за отвратительных мыслей, проносящихся в сознании, образов и воспоминаний. В груди болело: неясно, что это было — разбитое сердце или колющая вина, ощущение скорой потери. Потери огромной, такой, какой в жизни Эрвина еще не бывало. Он должен был спасти ситуацию любой ценой, как угодно. Аккерман смотрел на него своими стылыми глазами, и теперь-то Смит разглядел в них безумную искорку. Что бы там ни было, Том, очевидно, имел на Элайджу влияние. Элайджа, похоже, по-настоящему любил его, а Том Аккерман был первосортной тварью, хитрой, умной. Эрвин ненавидел его и себя, ненавидел слетевшего с катушек Элайджу, готового, кажется, сжигать мосты. Мальчишка шумно вздохнул и отодвинулся назад, снова беря коробку с обедом в руки, словно ничего не произошло. — Я никуда не поеду, — повторил он, и Эрвин едва сдержался, горя желанием повторно попросить его уехать. — Тогда я отвезу тебя сам, — сказал Элайджа. И так он и сделал: внедорожник резко тронулся с места и почти сразу набрал скорость. Леви, едва успевший прикрыть почти выплеснувшуюся газировку рукой, вновь придвинулся ближе в передним сидениям и заговорил, обдавая ухо Эрвина теплым дыханием: — Что происходит? О чем отец говорит, какое лечение? Эрвин оказался в невероятно идиотской ситуации. Он посмотрел в омежьи глаза, внимательно следящие за ним. Леви все еще был достаточно юным, чтобы бережно относится к его чувствам, и уж тем более Эрвин не хотел, чтобы мнение омежки о нем формировалось в таком негативном ключе. Но очевидно становилось: Элайджа все равно выдаст Леви всю грязь, что разузнал о нем. Еще и приукрасив, возможно. Поэтому, собрав волю и силы в кулак, Эрвин ответил: — Лет десять назад я сильно болел, и мне требовалась помощь. Я пролежал в специализированной клинике и выздоровел, уже давно все в порядке. — Алкогольная зависимость? — повторил омежка. — Были определенные проблемы тогда, — уклончиво ответил альфа, с болью видя, как меняется выражение на маленьком лице. — Но их давно нет. Тогда у меня были проблемы с семьей, с работой…. Боже, что о нем подумает Аккерман-младший? Эрвин чувствовал себя зависшим над пропастью. Элайджа вел автомобиль, они уже проехали весь центр и направлялись к выезду, через который можно было достичь дороги до дома. Из-за выпавшего снега гнать особо не получалось, поэтому ехали на средней скорости. — Я понял, — сказал Леви, и от этих простых слов стало еще больнее. — Во взрослой жизни много нехорошего, Леви, — поспешил добавить Смит. Подумать смешно, этим утром он представлял реакцию омежки на приготовленный для дня рождения подарок, а теперь вот видит его реакцию на откровения о молодости. — Можно совершить много ошибок, о которых потом жалеешь. Сейчас я стараюсь все делать правильно. — Ой, да заткнись ты уже, — заговорил, наконец, Элайджа, путая Эрвину все карты. — Знаешь, что происходит, Леви? Я тебе расскажу. — Заткнись сам, пожалуйста. Прошу тебя, — в этот момент Смит готов был даже унизиться, лишь бы Аккерман смилостивился и прекратил уничтожать его на глазах самого дорогого существа. — Это только травмирует, ты что, не понимаешь? — Ты делаешь вид, что тебе не все равно на его чувства, но ради чего все это было? Столько, блядь, разговоров. Мучений, страданий. Какого дьявола? — Что вы такое несете? — уже не сдерживаясь, потребовал ответа подросток, звуча откровенно грубо. — Я схожу с ума! Что происходит? Объясните мне! Отец? — А происходит то, сынок, — Элайджа глянул на Леви в зеркало. Следующая фраза окончательно разбила Эрвину сердце, — что из-за вот этого человека разрушилась наша семья. Из-за него с твоим папой у нас так сложилось. Ложь. Все существо Эрвина Смита яростно взвыло, но он остался безмолвным, оцепеневшим под тяжестью обвинения. Несколько секунд стояла оглушающая тишина, даже играющая из аудиосистемы песня будто сдохла. После Леви едва слышно спросил: — Что? — Мне жаль, Леви, — искренне сказал Элайджа. — Я так не хотел, чтобы ты был рядом в этот момент. Зря ты поехал с нами. Но, возможно, так даже лучше. Покончим с этим навсегда здесь и сейчас, да, Смит? — О чем он говорит, Эрвин? Как это связано… Эрвин Смит смотрел на бывшего лучшего друга, чувствуя, как пружина скручивает нервы. В какой-то миг внезапно отпустило, и тогда альфа попросил: — Останови машину, Элайджа. — Нет. — Ты так нас всех убьешь, мы виляем, ты не видишь уже ничего, что ли? Пиздец. Останови машину, здесь же Леви, черт бы тебя побрал. И Элайджа, словно очнувшись, послушался. И они остановились прямо на обочине, включив аварийку. Остановились резко, так же резко, как тронулись с места ранее. И так же резко Элайджа, едва автомобиль утих, отстегнул ремень и выскользнул из салона наружу, даже не застегнув собственную куртку. Эрвин, предчувствуя дальнейшее, повернулся к притихшему Леви и быстро проговорил: — Леви, оставайся в машине, что бы ни случилось, понял? Не выходи. Клянусь, это недоразумение, я все объясню тебе, это недоразумение, слышишь? Оставайся в машине. — Я останусь тут, — Аккерман-младший смотрел на него испуганно. Никогда прежде Эрвин не видел у него такого взгляда. А после Элайджа, открыв дверь со стороны Смита, помог ему выйти из машины, схватив его за воротник куртки под возглас Леви. Никогда прежде Эрвин не дрался с другом так. Казалось, Элайджа только этого и ждал, потому что первое, что он сделал, едва Эрвин встал на ноги — придавил его к машине спиной, сжав куртку у горла и перекрутив непромокаемую ткань. Было не больно, но унизительно. — Что, сука? — спросил вконец взбешенный Аккерман. — Поговорим теперь? — Убери руки. Или ты считаешь это разговором? — сипло ответил Смит, отталкивая Элайджу от себя. Друг едва не поскользнулся, но удержался на ногах. Мимо них проносились машины, кто-то, проезжая, сигналил. Элайджа смотрел на Эрвина зло, а Эрвин чувствовал, что в бывшем лучшем друге проснулось нечто откровенно темное, что-то инфернальное. — Давай, рассказывай мне, — потребовал Аккерман, оставаясь на расстоянии пары шагов. Ветер трепал его волосы и незастегнутую куртку. — Из-за чего все это? Почему ты так старательно лез в мою семью? Сначала мой муж, затем… Леви. Блядь, Леви. — Элайджа глянул в сторону закрытой двери авто, за которой за ними наблюдал подросток. — Я так старался его уберечь. — Ты сам только что начал это, сумасшедший придурок, — холодно заметил Эрвин, ярость была слишком сильна, чтобы сдерживаться. — Не мог потерпеть полчаса? Разбил бы мне рожу потом. Какого хуя? — Ответь мне, блядь, на вопрос. — Из-за свистящего ветра голос Аккермана было едва слышно. — Я ничего общего с Томом не имел, а Леви просто полюбил. То, что он твой сын, не имеет значения. Мне нечего добавить. — Ложь! Я знаю правду про Тома. Просто признай это. Признай, что это было, и что из-за этого наше общение пошло по пизде. Почему ты такой трус? — Почему ты такой легковерный идиот? Где твое критическое мышление? Зачем мне твой Том?! Он мне не сдался, я бы и не тронул его. — Да, ты же у нас по детям, ебаный педофил. Что, староват Том для тебя? Поэтому на Леви перешел? Или решил меня со всех сторон уничтожить? — Я не собирался портить тебе жизнь. — Ты испортил ее, как только появился в ней. Ты трахал моего мужа, приходил ко мне в дом… А потом решил трахнуть моего сына, неизвестно еще, с какого возраста, — продолжал Аккерман, его взгляд горел. — Я точно тебе что-то сделал, а ты, падла, не признаешься. — Мы пугаем Леви, ты видишь? — еще пытаясь привести ситуацию в разумное русло, проговорил Эрвин. Внедорожник оставался у него за спиной. — Ты травмируешь своего ребенка прямо сейчас. — Его травмировала бы связь с таким старым ничтожеством, как ты. — На которую ты дал разрешение, как ты сам это назвал, и… Больше Элайджа не слушал. Он двинулся вперед настолько быстро и ловко, насколько позволяла скрытая под слоем снега заледеневшая земля. Злость была слишком сильна; чувствуя в себе что-то чисто животное и уже почти не помня себя, Эрвин ударил первым. Вышло неудачно: Элайджа был коренастый, а еще непробиваемый, как шкаф, когда он того хотел. Так что удар Эрвина лишь задел его вскользь, и неясно было — то ли Элайджа злился и ненавидел его сильнее, то ли подсознательно Эрвин ощущал блок на избиение отца на глазах у его ребенка — но замах у Аккермана вышел куда лучше. Никогда прежде Эрвин Смит не дрался с Элайджей Аккерманом настолько серьезно. Сразу после до обиды сильного удара быстро проскользивший Элайджа навалился на него, придавливая к машине, что было единственной вертикальной поверхностью на открытой дороге. Кто-то вновь засигналил, когда Элайджа, схватив еще не пришедшего в себя Эрвина за воротник, выдохнул зло тому в лицо с покрасневшей скулой: — Ты жалок. И затем он хорошенько приложил Эрвина головой о твердую поверхность, виском, так, что в глазах на мгновение потемнело. Эрвин судорожно вздохнул, ощущая пульсирующую боль, и сразу после этого насильно приложился еще раз. Устоять на ногах оказалось сложно, но Смит все-таки удержался, неловко отступая на несколько шагов от внедорожника. Хлопнула дверь или ему так показалось; из-за силы удара голова слегка кружилась, а в ушах звенело. — Хватит! — закричали рядом, Эрвин поморщился от этого звука, болезненным эхом прокатившимся в голове. — Я вызову полицию! — Вернись в машину, Леви, — крикнул Элайджа, наблюдая, как соперник приходит в себя. Добивать он отчего-то не спешил, наверное, ему доставляло удовольствие просто наблюдать. — Мы сейчас поедем домой, все будет хорошо. Этот человек больше к нам не приблизится, иначе пожалеет, что родился. Так, Смит? — Нет, — выдохнул Эрвин. Картинка перед глазами, наконец, перестала двоиться. — Леви, я же просил… — Что он сделал? — вновь закричал остающийся у открытой двери авто омежка, обращаясь уже только к отцу. — Хватит! — Он развлекался с твоим папой, — ответил Элайджа, окончательно разрушая все светлое, что еще оставалось в душе Эрвина Смита. — Твой папа даже сам ходил к нему, чтобы решать вопросы, не так ли? Все, оказывается, случилось из-за него. Уж не знаю, чего Смит добивался. — Закрой рот, — потребовал Смит, но было поздно. Леви, получив такую однозначную информацию, замолчал. Медленно переведя взгляд на Эрвина, мальчишка тяжело нахмурился. Болезненно задрожали губы. — Это не может быть правдой, — слабо заявил подросток. — Мне жаль, но это правда, Леви. Теперь только правда. Скажи, ты сам ничего не замечал между ними? Они не встречались наедине? Даже при тебе? — Леви, это неправда, — с трудом проговорил Эрвин, уже понимая, что все тщетно. У него не было ни единого доказательства своей правоты. — Не слушай отца, он спятил от ревности. — Вернись в машину, Леви, — повторил Элайджа. — Все уже нормально, видишь? Помедлив, Аккерман-младший отвернулся и вновь сел в автомобиль, закрывая дверь. — Называешь это нормальным? — спросил Смит. — Ты меня едва не прикончил у него на глазах. — Сначала я собирался прийти к тебе в гости с Кольтом, еще в тот день, когда Том начал вещать мне все это. Так что благодари Бога или в кого ты там веришь, что все сложилось иначе. — Застрелить человека из-за гнусного наговора, кто из нас жалок? — парировал Эрвин, а раскрасневшийся Аккерман махнул рукой. Эрвин подозревал, что нечто садистское в натуре бывшего друга все-таки было. Аккерман сделал несколько шагов, начиная огибать внедорожник, явно намереваясь уехать, оставив его здесь. Увозя Леви, который про него, Эрвина, невесть что теперь думает. И никогда не узнает правды, потому что Эрвин действительно не сможет к нему теперь приблизиться. — Стой, — сказал Смит, не собираясь отступать. Не теперь, когда все было так плохо, что хуже, казалось, быть и не может. — Ты его больше у меня не заберешь. Не таким способом. Ты совершаешь ошибку. — Ошибка здесь только ты. Впоследствии Эрвин не смог бы сказать, что именно довело его: ощущение взгляда Леви с эмоциями, которые он надеялся никогда не увидеть, злая усмешка Элайджи или ситуация в целом. Что-то заставило Эрвина двинуться за отходящим Элайджей и вдарить ему так, что тот сам привалился к своей машине, а затем, не удержавшись, неловко сполз вниз, к снегу; там-то они вцепились друг в друга во второй раз. Эрвин, ощущая дурной прилив сил, оказался сверху и с ненавистью бил друга в лицо, находя, наконец, идеальный баланс из сил и веса собственного большого тела. В какой-то момент беспощадно избиваемый Элайджа перехватил инициативу — и тогда уже Смит упал в снег. Голова кружилась, воздуха не хватало. Визжали сигналами машины. Пальцы бывшего друга крепко вцепились в шею и сжали. Эрвин, находясь на грани безумия из-за боли, ярости и бесконечной потери, надеялся, что сломал-таки Аккерману пару ребер; ноги у него всегда были сильными, как и захват. Так же впоследствии Эрвин не смог вспомнить, в какой именно момент одна из задних дверей внедорожника вновь открылась, и Леви выскочил наружу, явно подгоняемый ужасом, что был написан на бледном лице. Подросток сначала кинулся к ним, но тщетно; мужчины готовы были уничтожить друг друга. Затем омежка побежал на дорогу, скользя по снегу темно-синими ботинками. Все прекратилось в мгновение ока, словно кто-то щелкнул переключателем. Раздался какой-то непонятный шум, Леви вскрикнул и оказался на земле. Машина, под колеса которой он едва не угодил, пытаясь остановить и попросить помощи, резко съехала в засыпанный снегом кювет, тем самым избегая прямого столкновения. Оба альфы тут же прекратили битву. Эрвин, приподнявшись, посмотрел на дорогу с возрастающей тревогой. Вид с трудом поднимающегося Леви, прихрамывающего и неловко переставляющего явно ушибленную ногу, заставил сердце пропустить удар, и это было по-настоящему больно. Элайджа, кряхтящий, избитый, помятый, с практически полностью оторванным рукавом куртки, покрытый снегом, поднялся и посмотрел на дорогу, где почти произошло самое страшное. Эрвин, охваченный ужасным видением, не мог сдвинуться с места. Он ощущал себя почти мертвым, да что там, он бы умер, если бы с Леви что-то случилось. Отшвырнув Эрвина от себя, Элайджа помчался к сыну так, словно у него открылось второе дыхание. Водитель авто, зацепившего Леви, тоже оказался на улице и что-то очень зло кричал. Эрвин поднялся на ноги, тело из-за адреналина совсем не болело. Элайджа, причитая, схватил сына и прижал его к себе. Леви, прижавшись щекой к плечу отца, оказался лицом к Эрвину, и взгляд, которым он его одарил, резал без ножа. Все было кончено.