Корпоративная этика

– Яблочко, – радостно озвучивает Чеботарев, усаживаясь перед ним на пол и по-турецки подгибая под себя ноги. – А что, бананов больше не завезли? – у Сережи все еще затянуты руки дурацкой смирительной рубашкой, и отбиваться от Димы можно только на словах. – Тихон все перепортил. – Ладно, спасибо, – нелогично заключает Сережа. – И за что вдруг спасибо? – Что порезал заранее, а не уселся передо мной с ножом. Дима окидывает недовольным взглядом яблоко у себя на ладони, легко распадающееся на идеально ровные дольки. – Теряю хватку, да? – Акелла уже не торт, ага. Выпадаешь из образа. – Ладно, у меня еще есть время исправиться, – долька яблока настойчиво прижимается к Сережиным губам. Для приличия он оказывает легкое сопротивление, не сразу разжимая зубы, но в итоге сдается. – Я тебя пну, если скажешь какую-нибудь гадость, – предупреждает Сережа. Чеботарев, только открывший было рот, удивленно его закрывает, и молча протягивает новый кусочек яблока. Оно вкусное и, в отличие от бананов, не навевает никакими телесными ассоциациями. Ну... Кроме того, что Сережа ест с рук у Чеботарева, неизбежно касаясь губами пальцев. А тот чувствует по этому поводу какую-то эмоцию. Если бы Сережу попросили записать это в конспект, то он так и написал бы "чувствует эмоцию", потому что даже её тональность сложноопределима. – Зачем ты это делаешь? – Спасаю тебя от голодной смерти? Ну мне же фансервисом потом надо будет с кем-то заниматься. – Серьезно, Дим. Я же тебе не нравлюсь. – Нравишься, – как-то вдруг без иронии заявляет Чеботарев. – У меня еще треть шоколадки осталась, будешь? Контрабандную шоколадку он вынимает из нагрудного кармана, отчаянно шурша фольгой. Где вообще умудрился найти с фольгой? Как в самом-самом детсадовском детстве. За спиной у Димы болтает вся администрация, но как раз Димина спина мешает им разглядеть творящееся в актерской среде непотребство. – Я иногда не понимаю, мы тут собрались состоять в психологически сложных напряженных отношениях или чисто втайне от Артема пожрать, – честно признаётся Сережа. – Спрашивает он еще, – закатывает глаза Дима. У него сухие, жесткие и шершавые пальцы, которых хочется коснуться языком, но Сережа давится шоколадкой и ведёт себя как самый приличный в мире мальчик. ★ – Погоди-погоди, вот теперь продолжай, – рукава рубашки приходится закатать до самого локтя, чтобы не обтереть об них весь грим. Только после этого Сережа показательно выкладывает руки на стол, ложится на них лицом, и расслабляется. Тихон, насмешливо фыркнув, продолжает импровизированный сеанс массажа. Съемки предположительно-финальных сцен Сереже начинают нравиться. Чем больше Тихон возит его по полу, как котенка, тем больше потом раскаивается и приносит неожиданного профита. Ощущение пальцев, закончивших разминать шею, и спустившихся к лопаткам, на тонкой грани боли и удовольствия. Синяков на спине все-таки нет, и уже явно не будет, но вот такое точечное давление отдается ощущением не до конца прошедшего ушиба. Но все равно хорошо. Не то чтоб у Тихона даже отлично получалось делать массаж. Но эта бесконечная эпопея с прикосновениями и поглаживаниями вводит в уютный транс. Кажется, Сережа сейчас согласился бы вообще на всë, на любое продолжение, не требующее его активного участия, впрочем, позволил себя передвигать, переносить, перекладывать, тискать... Но ничего страшного все равно не может произойти – они на виду у всей съемочной команды. И это добавляет к физическому удовольствию слегка злорадное успокоение, психологическое ощущение защищённости. Игра в целом бесконечная. Тихон поставил себе задачу его расслабить, Сережа – ответно – задачу не показать, что это местами больно. Для чего приходится напрягаться, чтобы не дернуться. И так заново по кругу. Этот странный приступ мазохизма еще предстоит себе объяснить, но когда-нибудь не сегодня. На особенно неловком движении он всё-таки вздрагивает. – Больно? – всполошившийся Тихон сбивает всë приятное сонное оцепенение. – Нормально. Сколько раз уже сказал... – Да пиздишь ты мне каждый раз, с того самого раза, когда об стол... – Пизжу. И что мы со мной сделаем? Снова будем бить? Сережа отрывается от столешницы, ощущая, что на скуле явно остался след рук, но зато попускает со спиной. Как никогда еще со времён начала съемок. Он осторожно шевелит лопатками под осуждающее молчание Тихона и откровенный ржач Чеботарева. – А я говорил, что он быстро учится, – злорадно замечает Дима. – Да завалитесь, – советует им обоим Тихон. – Шайка самовлюбленных злодеев. – Арестуй же нас полностью. Иногда Сереже кажется, что период с бананами был еще ничего, очень спокойным. ★ Люба Сереже абстрактно нравится. Как неглупая женщина, нормальный, хоть и слишком напористый собеседник, и вообще человек, не наносящий лично ему никакого психологического ущерба, что по местным меркам уже редкость. – Платье или топик? – радостно вопрошает Люба, выставив вперёд грудь. Скорее даже грудную клетку, слишком уж впечатляюще топик лезет в лицо для имеющихся у неё форм. – Ну? Платье или топик? Какую вещь мне забрать себе после съемок? Чего вы все затупили? Отсутствие белья картинку ничуть не портит, и топик сидит... Хорошо. Облегает, подчеркивает, и какие там еще можно вспомнить умные рекламные слова. Поскольку грудь направлена в основном на Сережу, то, видимо, ответа ожидают от него, а другие просто случайно попали под раздачу. – Бери парик, – отвечает Сережа, старательно отрывая взгляд от предложенных красот и поднимаясь им к откровенно насмешливому лицу Любы. – Не того вырубила, – досадливо заключает Дима. – Бери парик, Люб, парень дело говорит. – Ну, парик так парик, – легко соглашается Люба, обменявшись с Чеботаревым странными взглядами. Она поднимается на носочки и звучно чмокает залипшего Тихона в нос: – Не твое, пупсик. Пошли лучше сценарием пошуршим. Дальше наша сцена. ★ По лицам Трофима и девочек-костюмеров сложно заподозрить какой-то коварный заговор, но Сережа уверен, что этот заговор существует. Вся роль в целом связана для него с гротескным ощущением беззащитности, которое нарастает, и нарастает, и нарастает... Оно уже есть, в него приходится заталкивать себя каждый день, чтобы нормально сыграть. Но одежда доводит это чувство до кульминации. Дурацкая эта рубашка, тонкая, едва ощутимая, в которой постоянно или холодно торчать под кондеем, или просто кажется, что каждое неловкое движение, каждую статичную картинку некрасиво ссутуленных плеч она обтекает до миллиметра, раскрывая во всей неприглядности. С брюками, как и с мягкими пижамными штанами – примерно так же. Все это ощущается легким и невесомым, не сковывающим движения, но и не дающим какого-то постоянного тактильного ощущения защищенности. Прикрытости от чужих взглядов. Сережа искренне скучает по джинсам. По косухе, по лямкам рюкзака, врезающимся в плечи. Чему-то жесткому, объемному, устойчивому, лишенному ощущения восходящей все выше вверх нервозности. Единственное, что правда нравится ему в брюках, так это карманы, в которые можно агрессивно спрятать руки по самое запястье. Нравится до момента появления за спиной Тихона. – Жизневский, ты не охуел ли? К лапищам, запущенным в его задние карманы добавляется подбородок Тихона на плече. – Еще нет. Только одиннадцать утра, – зачем-то уведомляет его Тихон. – Вообще не интересно, съеби. – А чего? Сереже хочется ответить максимально нецензурно, но он не находит ни одного нецензурного слова, рифмующегося с "чего". – Хули ты меня лапаешь? Одиннадцать утра – не оправдание. – А тебе не нравится? – честно изумляется Тихон. – Ну. Мы просто можем типа как в комиксе? Фанатам понравится. – И кто кого лапал в комиксе? У которого рейтинг наверняка 12+, как и у фильма? Честно сказать, в другое время Тихон так не выбесил бы, просто его угораздило попасть как раз под это ощущение запуганной полураздетости, которое Сережа так и не может преодолеть. – Двенадцать так двенадцать, чего ты психованый такой с утра? Руки исчезают из карманов и дисциплинированно ложатся высоко на Сережину талию, прямо под ребра. На них двоих оборачивается оператор, чтобы злобно шикнуть, и приходится заткнуться и замереть. Выпрямившийся Тихон, прижавшийся грудью к его лопаткам, ощущается непонятно. Он большой. Это ощущение сбивает с толку. Сережа привык измерять своё взаимодействие с людьми с высоты собственного роста. Или ты примерно на равных с собеседником, или выше на голову, особенно если речь идет о девчонках, и тогда просто помнишь, что надо коснуться сдержаннее, мягче, аккуратнее. Теперь сам Сережа оказывается в роли "девчонки", которую держат за талию огромными лапищами. Как себя вести – совершенно непонятно. Сигналы тела несут какой-то смутно эротический контекст, намекая, что есть совершенно неизведанная сфера ощущений, где не ты поднимаешь кого-то на руки и можешь легко удержать на весу, а – тебя. Но додумывать эту мысль чревато близким походом к психотерапевту. Поэтому Сережа просто настойчиво стряхивает с себя чужие руки. Они исчезают без сопротивления. ★ Дома дневная нервотрепка выливается в желание вытащить из шкафа второе одеяло и замотаться в него с головой. Две запертых двери, ощутимо тяжелый кокон одеял, и незашторенное окно, слабо подсвечивающее комнату. Это немного успокаивает. "Хорошо смотритесь", – приходит от Чеботарева. На фото тот самый момент в профиль. Руки Тихона на талии Сережи. Разница в росте и правда заметная. Палец дергается удалить фотку. Но в последний момент Сережа решает, что пусть будет. Надо подумать об этом завтра. Им все равно запрещено публиковать фотки со съемок, никуда дальше Димы это не уйдет. "Громко завидуешь", – отписывается он в ответ. Вырубает звук, переворачивает смартфон вниз экраном, и, подтянув колени к груди, еще плотнее заворачивается в одеяло.