Корпоративная этика

В чем он точно продолбался, так это в убеждении, что можно удовлетворять потребности тела по минимуму, и таким образом протянуть до конца съемок. Сперва и правда казалось, что еда, вода, сон, выдаваемые себе дозированно раз в два дня, это во-первых, достаточно для нормального функционирования в рабочем режиме... Во-вторых, качественно пресекает все мысли о более расширенных функциях. Самым высоким его достижением в сфере аскетизма стал тот день, когда он умудрился уснуть за просмотром порно, едва запустив ладонь в трусы. То ли организм ошибочно счел два этих процесса непротиворечивыми, то ли просто переключил ресурсы на то, что было важнее в данный момент. Поскольку то самое (Сережа даже не запомнил, какое) порно проигрывалось без звука и на телефоне, то в итоге выспался он нормально, в постели, а не за столом, и в относительной тишине. Заодно подтянув какому-то сайту статистику по времени посещения. Ситуация получилась обескураживающей, но по большей части, играющей на руку. Свести своё существование до сна, еды и работы, почти идеальное решение. Сложно стало сейчас, когда организм вдруг решил напомнить – в курсе ли ты, сколько недель у нас не было не то что полноценного секса, а даже просто... Чего-то более вдумчивого, чем пятиминутное самоудовлетворение в душе? Сережа был в курсе. В курсе, что всë катится по наклонной – примерно с того момента, когда Дима с Тихоном, словно соревнуясь, начали к нему лезть. Это не было подростковым возбуждением, возникающим по любому поводу, это вообще не было возбуждением по физиологической сути. Если бы у него вставало на каждый жест Тихона или, не дай бог, Димы, то фильм они не досняли бы уже точно никогда. Но гадкое тупое томление, замешанное на химических реакциях и эмоциональной вовлечённости, оно было ещё хуже. С неожиданно вставшим членом ещё можно договориться. Со своим желанием не дергаться и подставиться, когда тебя взяли в совершенно ничем логически не оправданные объятия – ничего не сделаешь. Просто не хочешь ничего сделать. – Когда мы последний раз трогали другого человека? Дима на фотке в инстаграме смотрит на него насмешливо, подразумевая, что лично он-то сегодня. – Нет, не так. Про трогать вообще не будем. Когда у меня был нормальный секс? Менее насмешливой фотография Димы не становится. – Вот. Этим все и объясняется. А не чьим-то там обаянием, – удовлетворенно заключает Серёжа. ★ Инста Димы Чеботарева – определенно не самое возбуждающее, что может случиться в жизни мужчины, как бы там Дима ни старался. Поэтому Сережа открывает пару более прозаичных ресурсов. Что-то, наверное, нейтральное? Не напоминающее вообще ни о ком из бесноватых коллег, в том числе о Любе с её топиком. Ограничение непохожими на Любу девочками несколько сужает выбор, но не настолько, чтобы его не сделать. В этот раз, может быть, даже со звуком? Звуки порнухи в пустой квартире – какой-то старый подростковый триггер возможности спалиться. Вроде бы, оно звучит недостаточно громко, чтобы потревожить соседей. И вроде бы, родители тоже уже не могут внезапно ворваться в комнату. Но привычное ощущение дискомфорта остаётся. – Да ëб твою, – обреченно комментирует Серёжа. Врывающихся родителей на этот раз с успехом заменяет звонящий Тихон. Соблазн сбросить звонок велик, но потом ведь замучаешься гадать, что стряслось. – Что на тебе надето? – Тихон звучит так, что с первой фразы понятно: не стряслось совершенно ничего, просто все его уже послали, но ему все еще скучно, и он решил достать Сережу. – Футболка... В каком смысле? О чем мы вообще? – Да ладно, у тебя никогда не было флирта по телефону? Просто расскажи, что на тебе надето. – С какой радости? Откуда ты вообще взялся с этим флиртом? Позвони Любе. – Она меня отошьет, – без единой нотки грусти заключает Тихон. – Я тебя тоже отшил. Что было надо? Сережа удобнее перехватывает телефон, понимая, что разговор будет уже не минутный. Вторая ладонь остаётся вяло лежать, ощущая сквозь ткань домашних штанов медленно спадающее возбуждение. – Ну, правда, Сереж. Что на тебе надето? Считай, что это научный эксперимент. Ты жертвуешь собой во имя науки. – Ты сейчас даже не представляешь, чем я жертвую, – он бездумно все-таки делает пару движений рукой, разглаживая ткань. – На мне футболка, штаны. Трусы, Тихон, оговорим это, пока ты не надумал ничего лишнего. Носки. Две штуки. Были наушники, пока ты не помешал. – Слушать музыку? – Слушать музыку, – беззастенчиво врет Серёжа. – Какие на тебе носки? – Теплые. Почему именно носки? Почему не какая на мне футболка? – На тебе теплые носки и футболка? – мурлыкающие мягкие интонации словно падают куда-то в обход мозга сразу вдоль позвоночника. – Я замерз. Тут холодный пол. – И не укрылся одеялом? И не укрылся одеялом, потому что собирался дрочить и сходить в душ прежде, чем расправить постель. – Ты спать меня собрался укладывать или в чем твоя проблема? – Просто спросил. Это довольно мило, если хочешь знать. Что ты сидишь в носках и мерзнешь, и некому это исправить. Очень киношно. – То, что я мерзну, не мило. И вообще. – А на мне нет ничего, – внезапно уведомляет его Тихон. – Ну, в смысле, есть полотенце, но я забыл, куда положил джинсы. – Ты продолбал джинсы и решил позвонить мне голый, чтоб об этом рассказать? – В полотенце, – педантично поправляет Тихон. – В полотенце, – послушно соглашается Серёжа. – Вообще, нет. Я хотел поговорить про роль. Про твоего Сережу и Игоря. Что они друг к другу чувствуют. Формулировка "чувствуют друг к другу" по умолчанию подразумевает какую-то взаимность. Это самое гадкое моральное падение в его жизни, но Серёжа решает забить на мораль, и всё-таки запустить ладонь под резинку штанов. – Хочешь поговорить – поговори, – соглашается он. У Тихона приятный голос, когда он не пытается интонировать Игоря и бросаться фразами резко и с этой нервирующей всех подачей вперёд, на собеседника. – Думаешь, они друг другу нравятся? Ну. Там типа... Химия. Как об этом обычно говорят? – Недоëб? – невинно предполагает Серёжа. Попытка подрочить насухо, не отрываясь от разговора, явно была глупой затеей. – Ну, допустим, даже и так, – внезапно соглашается Тихон. – Что в этом такого? Сереже понравилось бы, если бы кто-то мог приехать к нему и... Ну... Завернуть в одеяло, когда он сам тормозит это сделать? Тебе бы понравилось? Сереже понравилось бы. Сереже уже понравилось ощущение того, как его лопатки прижимаются к груди Тихона. Ощущение чужого тепла, проникающего в тело, надежного, успокаивающего. Неожиданная статичность, где тебя не теребят, не подталкивают к чему-то, а просто держат рядом с собой. Если забить хрен на автоматически поставленное на паузу видео с парнем и девочкой, и вовлечься придумать что-то самому... Это была бы картинка, где Тихон медленно-медленно, твердо удерживая его за плечи, заставляет Сережу наклониться над столом. Возможно даже сразу лечь на него грудью, а не упереться руками. И только потом начинает раздевать, запустив руки к пряжке ремня. Это ощущение беззащитности и подчинения хорошо ложится в Сережин киношный образ. Но то ведь киношный образ. – Мне-Сереже понравилось бы, если бы Игорь хоть немного вникал в эмоции окружающих. Какая химия, Тиш? Он там несется ловить своего обожаемого злодея, чуть не размотав свои и чужие кишки по асфальту. Думаешь, ему не насрать на то, что творится в голове у Сережи? Не насрать на то, что с ним будет в психушке? Что Серёжа – это не только шиза в костюме, но ещё и живой человек. Он даже к Гречкину на суд таскался, посмотреть, как пройдет, а на него просто хер забил, залипнув на новую подружку. Так где там укрывать одеялом? Пауза в разговоре настолько затягивается, что возникает ощущение, что их разъеденили. Но потом насмешливый голос резюмирует: – Наконец-то без реверансов о матчасти, Трофим бы расплакался, если б услышал. Ты столько даже на предварительных читках не выдавал. Голос Димы, не Тихона. – Но про теплые носки мне понравилось больше, было как-то позитивнее. Медленно-медленно и сквозь зубы вдыхая, Серёжа вынимает руку из штанов. Херовая была затея, что ни говори. – А ты вообще откуда... А в любом случае, пойди нахрен. С тобой я даже не разговариваю. – Не злись, мы правда хотели просто спросить. А потом он зачем-то начал про одежду, и негде было вклиниться сказать, что нас двое. – И зачем вы двое звонили мне изначально? – Не заводись, я же сказал, извини. – Ты не сказал "извини", – констатирует Серёжа. Вслед за сброшенным звонком и закрытой вкладкой со вдруг опротивевшим видео, он автоматически тыкает пальцем в значок инстаграма. Тот предсказуемо открывается на последней просмотренной фотке. Нахуй Чеботарева. Просто проклятье какое-то. ★ – Прости, я сильно перегнул, – Дима берёт его за локоть настолько жестко, что вырваться можно только силой, при этом привлекая к себе внимание всех присутствующих. Тихон трется рядом с Любой, кидая на них издали взгляды побитой беспородной собаки. – Я пытаюсь припомнить момент, когда ты перегибал не сильно, Дим, – Серёжа решает смириться с чужой рукой. В любом случае их вот-вот погонят снимать сцену. Даже сбегать нет смысла. – Прости. Я не хотел тебя обидеть. Он не хотел тебя обидеть, все просто зашло слишком далеко. – Вот именно, – внезапно соглашается Серёжа. – Поэтому давай отстанем друг от друга и просто поработаем. – Сереж, послушай... – Олег, ты делаешь мне больно, – он отыгрывает эту реплику идеально. Именно её он репетировал перед зеркалом часа полтора. До мелких деталей, до болезненно сведенных бровей, до дрогнувших ресниц, он продумывал её досконально. Конечно, для съемок, а не для того, чтобы издеваться над Чеботаревым, но сегодня уже все равно. Дима послушно выпускает его локоть и, кажется, впервые на памяти Сережи выглядит ошарашенным и сбитым с толку. Забавный двусторонний эффект, подразумевающий, что не только сам Серёжа ощущает себя стеклянно-хрупко, но и все остальные ведутся на это ощущение. В другой день это позабавило бы и стало интересным открытием, но сегодня забавным не кажется ничего. Есть только совсем слабое чувство мстительного удовлетворения. ★ Эта сцена, где Дима встряхивает его за шиворот и тыкает лицом в голый стол, где потом предполагается дорисовать экран с документами, всей командой по умолчанию считается бросовой. Или её вырежут на этапе монтажа, или её вырежут на этапе внутренней цензуры, или её вырежут. Поэтому она доснимается в неожиданно свободный день, когда техники накосячили с непросохшими декорациями, и основную работу пришлось отложить. – Что тебя опять не устраивает? Это был бы идеально продуманный план, – Дима сосредоточенно волочет его через половину комнаты за ворот рубашки уже четвёртый дубль, и Серёжа отстраненно думает, что же не выдержит первым: они добьют рубашку или сам Серёжа запутается в ногах, и тащить его придется уже буквально. Дима не столько швыряет его об столешницу, сколько складывает на неё, как будто доставляет в место назначения. Новая локация, добро пожаловать. С этим столом вообще связано как-то уже слишком много переживаний. Удар ладонями о столешницу получается звучным и скорее нелепым, чем опасным. Дерьмово. Ещё дубль. – Давай жестче, – Серёжа отлипает от надоевшего стола, и теперь уже сам ловит отходящего Диму за локоть. – Без предисловий, как вчера. Ты же умеешь. Дима смотрит на него так, словно сейчас прилюдно и очень нецензурно пошлет, но в итоге только согласно кивает. Под "жестче" Серёжа подразумевал несколько другое, но Диму сегодня отлично мотает в разные крайности. И, вроде бы, у них даже примерно одна комплекция, но это неожиданное чувство, что Сережу трясут как мокрого котенка, приходит неприятным озарением. Что сейчас впечатается в стол и не успевает привычно подставить уже неоднократно разбитый локоть, Серёжа понимает заранее. Он слишком привык к подстраховке партнера, к тому, что его движение до последнего конролируют, и вся сцена остаётся "игрушечной", безопасной. И неожиданно не готов все сделать по-настоящему. Кажется, в какой-то момент это понимает и Чеботарев, попытавшись его удержать, а не толкнуть от себя. Но это уже ничего не решает. – Вот так было хорошо, очень вхарактерно, – заключает Серёжа. Несколько крупных капель крови красиво шлепаются на столешницу. Он проходится большим и указательным пальцем по переносице, вслушиваясь в ощущения. Как будто бы не смертельно. Но так и не выпрямляется, нависая над столом. – Живой? Сереж? – в качестве поблажки для его изодранных нервов, спасать его кидаются Трофим и гримеры. Никого из основных виновников торжества. Сначала в руки суют платок, потом мокрое полотенце. – Так живой? Или будем считать пальцы? Или к доктору? – Относительно, – заверяет он. – Но если будут ругать за пятна на реквизите, то лучше я уже мертвый. – Присядь, не маячь, какие пятна, – Трофим устало закатывает глаза, показывая, что самоиронию совершенно не оценил, и подталкивает Сережу к креслу. Чеботарев, запустивший обе руки в волосы, и истерически (в который раз?) обходящий по кругу стол с выражением отчаяния на лице оказывается очень утешительным зрелищем.