Корпоративная этика

Ступни об новенькие кроссовки он стирает не больше, чем за двадцать минут. И решает, что лучшее, что можно с собой сделать этим вечером – это уронить на диванчик и созерцать мельтешение окружающих со стороны. Такое же решение, видимо, гораздо раньше приходит в голову и Любе, которая уже задумчиво сидит, завалившись на подлокотник и накручивая на палец прядь волос. Забытый ею мобильник покоится на коленях. Откровенно пьяная Люба выглядит такой киношно-изящной, что хочется недовольно спросить её, где она была раньше, когда Сережа искал, как бы сыграть свою сцену с шампанским. Слушать её тоже не особенно раздражает, возможно потому, что он толком и не вовлекается в разговор. – ...Вот там она просто должна воплощать его сексуальную фантазию, – с торжеством заканчивает Люба. – Не очень похоже на мужские сексуальные фантазии, если честно. Сережа отвечает автоматически, не делая скидки на то, что и сам уже изрядно выпил. И начинает соображать только тогда, когда Люба резко (для ее-то состояния) поворачивается к нему, и решительно закидывает ногу на ногу, чуть не свалившись Сереже на колени. – С этого момента поподробнее. Последняя Сережина фантазия такого толка, что о ней бы не рассказывать никогда и никому, даже психотерапевту, и вообще пойти повеситься с горя, а потом для верности утопиться. – Ну, давай рассказывай, я большая девочка, ты мне ничего нового уже не откроешь, – торопит его Люба. – Какая у тебя самая дикая эротическая фантазия, прямо вот вообще в отрыв от реальности? – В отрыв от реальности? – задумчиво прикидывает Сережа. – Ну. Я воображаю, что прихожу в деканат спросить, как мне пересдать зачеты, которые я пропустил из-за съемок. А там методистка такая сидит, знаешь, в строгом синем платье, в гребанном июне месяце, с красной помадой, как у моей бабушки была в советские времена, где её только сейчас берут... И вот она мне такая ласковым голосом и говорит: "Серёжа, мы все посмотрели твой фильм, и он был такой талантливый, что зачеты все тебе уже выставили, ничего не надо сдавать, иди домой". И я такой иду домой, и отсыпаюсь там. Часов десять, а может быть, даже двенадцать, вообще без будильника, короче, пока поссать не приспичит. Неожиданно он понимает, что последняя подробность была уже явно чрезмерной даже для пьяных разговоров с девушкой. И торопливо добавляет: – Извини. Люба, дважды хлопнув на него накладными ресницами, запоздало осознаëт смысл истории, и вдруг начинает хохотать так, что на них оборачивается половина зала. Потом, отсмеявшись, залпом приканчивает шампанское, и успокаивается. – Бедный котеночек, – она запускает тонкие пальцы ему в волосы, и бездумно гладит. Как гладила бы кота, мягкий плед, плюшевую игрушку, случайно попавшую в руки. Совершенно без сексуального подтекста. Это немного обижает. Не то чтоб он чего-то от неё хотел, и вообще имел намерения заводить отношения с чужой женщиной или с коллегой. Но это непоказное, а идущее из глубины души, откровенное пренебрежение правда задевает. – Да я сама задолбалась на выпускном курсе. Ты еще хорошо держишься, реально тебе говорю, даже не думай... Она продолжает что-то рассказывать, постепенно сливаясь с фоновым шумом. Серёжа думает, что хотел бы её хотеть. Не хочет её, а именно в такой формулировке. Хотел-бы-ее-хотеть. Это было бы правильно, удобно, нормально, даже не вылившись ни во что, кроме неоформленных в слова ощущений. Это было бы просто нормально, хотеть красивую женщину. Но нормальность сегодня не завозили. – О чем разговор? – Тихон умудряется вклиниться между ними, хотя раньше казалось, что пространства на диване там считанные сантиметры. – Мы говорили об эротических фантазиях, – честно сообщает ему Люба. – Но тебя никто не спрашивает! Фуфуфу, даже не смей, – она машет на Тихона пустым бокалом, – я после твоей истории про тараканов есть спокойно не могу, не порти мне последнее удовольствие. – Ладно, – послушно соглашается Тихон. – И какие у вас эротические фантазии? Он садится в полоборота, подавшись корпусом к Сереже и совершенно бесцеремонно игнорируя Любу. Ей, впрочем, наплевать, она достает из сумочки помаду и начинает прилюдно подновлять макияж. – Лично моя самая тайная эротическая фантазия, – Сережа тоже подается ближе к Тихону, чтобы не орать во всеуслышанье, и на одном из слов почти касается губами его уха, – как ты убираешь свою блядскую лапу с моего колена и вежливо следуешь нахуй. – Нахуй – это к Чеботареву? – уточняет Тихон, резко поворачиваясь и оказываясь с Сережей нос к носу. – К нему, – соглашается Серёжа, отчетливо ощущая на своих губах чужое дыхание. – Да он сам к нам уже идëт. В этот момент Сережа как-то резко теплеет к Тихону и почти кидается удержать его на месте. Впрочем, поздно. Дима умудряется усесться на то же место гораздо компактнее, не задевая Сережу ни сантиметром тела, но при этом выглядит так, словно пристроил свою тощую задницу очень удобно. – Прости ещё раз, – с самым серьезным лицом выдает он. – Не прощай его, зай, ни цветов, ни плюшевого медведя, даже бокал шампанского не догадался притащить, что ты за человек, Чеботарев? – Люба заканчивает со своим макияжем и во всем обновленном великолепии обвиняюще тычет в Диму наманикюренным пальцем с коротким ноготком. Эта неожиданная поддержка вдруг успокаивает Сережу. – Цветы? Шампанское? – послушно предлагает ему Дима, видимо, правда чувствующий за собой какую-то вину. Если за стол – то абсолютно зря, и Сережа уже сказал, что не обижен. Бить его Дима не собирался. Но отомстить за звонок все еще хочется. Шампанское и цветы есть в зоне доступности, в зале. – Плюшевый медведь, – требует он. – Или отвалите от меня с Тихоном оба. – Вот! Это мой мальчик! И на первом свидании максимум проводить до двери. Не слушай их всех, они старые блядуны, – последнее уже обращено к Сереже, хотя, чтобы встать на каблуки Люба хватается за галантно предложенную Димину руку. – Поговорим? – предлагает Дима, когда Люба удаляется достаточно, чтобы их уже не слышать. – О чем, Дим? Никто другой тебе не рассказывает, как спит в шерстяных носках? – А ты в них ещё и спишь? – Не съезжай. Чего ты хочешь? Я же сказал, что не злюсь за съемки. – Вообще-то врешь. Но если ты так настаиваешь, что не злишься, то пойдем просто пройдемся. На воздух. О том, что у него есть отличная отговорка от "пройтись" Сережа вспоминает только тогда, когда начинает ощутимо прихрамывать. – Я убил старые кроссы, пока пробирался по лужам. Это Питер, если что. – Понял, – лаконично заключает Дима. И даже демонстративно молчит, когда Серёжа прихватывает со стола ополовиненную бутылку вискаря. Тихон предсказуемо ждет их на улице. ★ Вроде бы он просто пытается по-быстрому напиться, давясь теплым виски из горла, но на лице Чеботарева отражается такое мученичество, словно он уже подержал блюющего Сережу над унитазом и ведёт сдавать на руки родителям. – Что ты делаешь? – Я хочу быть пьяным. Я собираюсь быть пьяным, когда... – Когда что? – Вам двоим лучше знать – что. – Что ты имеешь ввиду? – Не дави на него. Почему вы двое постоянно друг на друга козлите? – Тихон вмешивается в их спор совершенно неожиданно, все-таки мягко отбирая у Сережи бутылку. – Ты его пугаешь. Да ты даже меня иногда пугаешь, Чеботарев. Он тоже делает глоток, брезгливо морщится. Серёжа ревниво возвращает бутылку себе. – Что он со мной уже сделает? Рядом даже стола нет, чтобы бить лицом. – Ты тоже не будь засранцем, – Тихон неожиданно легко разворачивает его спиной к себе. Сережин изумленный задушенный писк и булькнувший виски все вежливо игнорируют. – Угомонился? Тихон, прижавшись со спины, пытается прикрыть его полами собственной куртки. На них двоих она, конечно же, не сходится, но этот порыв пьяного Сережу изрядно веселит. Дима кидает на них не враждебный, но какой-то раздосадованный взгляд. Вытряхивает из внутреннего кармана пачку сигарет и мрачно закуривает. – Ладно, я у Ромы останусь, забирай ключи. Он приближается, чтобы правда протянуть Тихону связку ключей, но Серёжа с пьяной цепкостью собирает в кулак ткань его толстовки и не позволяет отстраниться. – Я тоже хочу, – он кивает на едва начатую сигарету, раздраженно сжатую Димиными зубами. Вискарь, конечно, гадкий, но, если пить залпом, то развозит идеально вхлам. – Да неужели? – насмешливо удивляется Дима. Ключи возвращаются в карман. Он сосредоточенно затягивается, Серёжа подается навстречу этому жадному движению, почти не ощущая, как руки Тихона продолжают его придерживать. Серёжа показательно приоткрывает губы, ожидая предсказуемо приятного и дурного заигрывания с сигаретным дымом. Но Дима неожиданно отворачивается от него, медленно выдыхает и, уже подтолкнув в бездну разочарования, вдруг целует. Очень банально, без предлогов в виде сигареты, которая тут же летит на землю. – О, снимите себе номер. Броманс года, – ворчит у них над головами Тихон. ★ В такси Сережу благополучно вырубает. Кажется, спит он всё-таки на плече у Димы. Плечо ощущается неоправданно костлявым и мешает полноценно забить на окружающий мир. Потом они зачем-то останавливаются, Сережу сгружают с плеча. Он старается не проснуться, вяло подумав, что, раз уж пока никто его не домогается, то можно позволить себе побыть в бессознанке. Спустя какое-то время мысль, почему до него все-таки никто не домогается, перестает радовать и начинает волновать. – Мы приехали, – объявляет Тихон. Серёжа издает невнятное "угу" и умудряется даже вытащить себя из машины, не уронив на землю. – Ну, он тихий хотя бы когда напивается, – комментирует Дима, расплачиваясь с таксистом. – Мы приехали ко мне, – констатирует Серёжа. Автоматически делает несколько шагов в сторону подъезда, ощущая, как с новой силой начинают саднить стертые стопы. – Ты сам сказал везти тебя к тебе, – напоминает Тихон. Пространство самопроизвольно смещается и Серёжа вдруг оказывается у него на руках. – Лёгкий. – Это сейчас. Вот доснимемся и сожру целую шоколадку. Пять, – мстительно обещает Серёжа, обхватывая его за шею. Не столько в приступе нежности, сколько ради того, чтобы угомонить качающиеся стены. Дима не вмешивается в их диалог, но умело извлекает из Сережиного кармана ключи. Дальше происходит беспорядочное щелканье выключателями, свет, звуки, и наконец ощущение привычной родной постели под спиной. Сережа пытается вяло отпинаться от кого-то-из, развязывающего ему шнурки, но в итоге решает, что все равно не нанесет никому моральной травмы кроссовками, поношенными от силы два часа и пронзительно воняющими дешевым пластиком. – Так в чем была логика? Спать в носках, но выходить на тусовку без них? Дима задает слишком сложные вопросы, прогибает своим весом кровать, и нависает сверху, превратившись в одно сплошное лицо. С очень скептическим выражением. – А что, кроме носков, тебя ничего не интересует? Сними с меня что-то другое, – Серёжа в собственных интонациях слышит, что пьян в хламину. – Тшш... Нет. Не снимай. Люба сказала, на первом свидании только до двери. – Ну что за щенок? – непонятно, обращается Дима к нему или к Тихону, но ответить Сереже в любом случае не позволяют. Поцелуй с Димой не ожидаемо колючий, а скорее шершавый, где каждое движение отдается царапающим ощущением. Это крайне отвлекает от сути, от необходимости что-то сделать самому, даже от того, как чужой язык проходится по кромке зубов. Когда Дима отстраняется от него, Серёжа подносит пальцы к лицу и растерянно проводит ими по губам. – Ай, блядь, – саднящая боль оказывается совершенно неожиданной, и он рефлекторно дергает ногой, которую Тихон легко удерживает за лодыжку. – Перекись и пластырь, не страшнее, чем разбитый нос, – комментирует Тихон. – Страшнее, – возражает Серёжа. – Нос я разбил быстро, а ты возишься. – Отвлекай, – Тихон кивает в сторону Димы. – Отвлекаю, – соглашается тот. ★ Утро начинается не с кофе, а с попытки найти себя в пространстве. А потом найти в своём внутреннем пространстве немного информации о том, что пережило тело за ночь. Не всю. Только краткий обзор, пожалуйста. На фоне выплеска адреналина не ощущается даже головной боли от похмелья. По ощущениям, не произошло ничего, кроме того, что он выспался. На нём одеяло, под одеялом находится белье, и как вишенка на торте – пластыри на ногах. – Микки-Маусы? Пластырь в Микки-Маусах? Серьезно? – Чеботарев сам покупал, даже не спрашивай. Что такое? – Тихон с недоумением наблюдает, как Серёжа перерывает постельное белье. – Если я сейчас где-то найду ещё и плюшевого медведя, то спущу его с лестницы... – Медведя? – Чеботарева. Постояв в дверях, Тихон все-таки проходит в комнату и садится на кровать. Сережа, непроизвольно отодвинувшись от него, усилием воли заставляет себя снова расслабиться. – Ничего не было, ты спал, – развеивает его сомнения Тихон. – Да никто и не стал бы трогать тебя пьяного. Если что, то трогали его на отлично, но вряд ли стоит об этом напоминать, особенно Тихону, честно протащившему его до кровати на руках. – Ладно, – неловко заключает Серёжа. – Извини. Что он там делает? – Готовит, – Тихон с хрустом потягивается, и ложится на спину на второй половине кровати. Серёжа не уверен, что хочет спросить, спали ли они двое, и где. – А у меня есть, из чего?.. – Не было, но теперь есть. И об этом тебе тоже предстоит выслушать лекцию. Я уже задолбался с утра огребать. – Мне казалось, я заказывал горячий тройничок, а не лекции по здоровому питанию. – Одно к другому прила... А ты правда быстро борзеешь, тут он правильно сказал. Вчера Сережу зацепило какое-то ещё неоформившееся в слова эстетическое ощущение от вида пальцев Тихона, удерживающих его ступню. И совершенно неэстетическое, но тоже очень увлекательное ощущение от того, какая у Чеботарева на ощупь щетина, если провести подушечкой большого пальца. Все эти открытия требуют дальнейшего изучения. – Учился у лучших, – насмотревшись на разноцветные пластыри, Серёжа закидывает голую лодыжку на голень Тихона, прикрытую джинсами. – Подождем кофе в постель?