Только не говори

— Так возлюби же Господа Бога твоего всею душою своей и со всею твердостью духа твоего. При том возлюби всех близких твоих, по образу Божию созданных. Страх Божий всегда носи в своем сердце и любовь нелицемерну и помни о смерти. Сказал Господь: «На чем тебя застану, по тому и сужу», — так что всякому христианину следует быть готовым к встрече с Господом — жить добрыми делами в покаянии и чистоте. Что же ты, раб Божий? Во грехе застал бы тебя Господь, во крови христиан верующих. Доселе жив еще царь наш земной, ибо Господь наш зрит заблудшую душу твою и видит свет во тьме. Покайся, Иван, покайся и не верши более зла. На коленях стоял пред ним царь и трепетал пред ним. Средь ночи темной с криками пробудил он митрополита и исповедался: убил, сгубил он князей Старицких, и чад их, и домочадцев, и чернь. И тогда митрополита самого поразил страх, но не Божий, мирской, и сотворил он молитву Господу нетвердым языком. А царь его продолжал нещадно: вынудил отца и мать напоить ребятишек малых отравленным молоком и самим себя… Сергий зажмурился. Истинно, великую пользу царству принесут силою отнятые земли, ибо стояли они близ враждебных земель. Но живо предстало пред воображением его: в последний раз ласкают своих чад бедные родители, в последний раз поют им колыбельные песни, ведая, что боле те никогда не проснутся. И дале — дрожание свеч в домашнем храме, блеск золота — как сейчас — и двое супругов пред взорами икон, подающие друг другу чаши с ядом. Очи Христа, глубокие, бездонные, чистые, глядят вперед, где на горизонте оштыкованный елями лес уводит взгляд в неизвестную даль, к спасению плоти, к свободе. У монастыря, где Сергий жил в отрочестве, рос такой же… — Отец Сергий. Новый духовник царя вздрогнул и оглянулся — властитель мирской исчез, и в храме осталась только его правая рука, его помощник. Это его боялись Старицкие настолько, что дерзнули собственною рукой сгубить чад, это его имя произносили шепотом, как проклятие. Свечи догорели до половины, и неровный свет тонул в темных глазах опричника. «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви и брось его от себя…» — Раб Божий Олег, — Сергий склонился, отворачиваясь. Он принимал исповедь простоволосым, едва одетым, и теперь меж ним и тем, другим, словно выросла стена пламени. Но опричники не боялись ни пожарищ, ни геенны огненной. Олег протянул руку, коснулся ланит — по ним струились слезы, а Сергий сего и не заметил. Духовник перехватил запястье, сжал — и плотный кафтан не помешал ему ощутить, как длань чужая слабнет в его хватке. «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну». — Что мне сделать, чтобы отец Сергий боле не лил слез? Но что отсечь, если тело твое, и душа твоя, и помыслы — все будто давно чужое, давно отдано человеку — не Богу? О, Пресвятая Дева, Михаил и архангелы, святые заступники, Отче… Сергий хочет сказать — покайся. Хочет стать на колени и молить, как пред образами. Хочет молвить тихо — не убий… Но говорит только: — Останься. И Олег остается. *** Служка бежит мимо священников и дьяконов, мимо молящихся и просящих — расталкивает и не оборачивается на крики. В руках он бережно держит грамоту, да не простую, из бересты, а заморскую бумагу с печатью. Печатка уже сорвана, как водится, да только служка не разобрал из намалеванного ни бельмеса. В скриптории опять читают морали. Аккуратненькие послушники сложили руки на коленях и внемлют наставлениям митрополита — приехал он поучать уму-разуму из самого стольного града, сам царский духовник. И только на задней скамейке сидит Волче и тихо режет ножиком свистульку — тот на уроки, наверно, вовсе бы не являлся, ежели б не сосед евоный. Встрепанный, рыжий, смешной, как Митрошка — но у Митрошки никогда не бывает такого лица. Волче подмигивает ему с улыбкой, а рыжий будто ото сна очнулся — а ведь ему грамота-то пришла. — Послание папы Римского Григория Осьмого отроку Сергию! — запыхавшись, выдавил служка. Все в комнате так и ахнули, повскакивали с ног, и даже на лице почтенного митрополита отразилось что-то такое, эдакое, будто тот навозу на поле нюхнул — видать, редко его жаловали заморские церковники. Рыжий плюхнулся со своей скамейки, точно известие напугало его до чертиков, а не обрадовало, и только Волче как сидел невозмутимо, так и продолжил себе. — Я же тебе говорил, — спокойно сказал он, протягивая руку Сергию, — а ты все «да кому я там сдался, кому сдался». — Investigabiles viae Domini*, — прошептал Сережа, протянув дрожащие ладони к посланию, и служка поспешил от грамоты избавиться — от греха подальше. — Видать, я не простой раб Божий, а пророк его, — хмыкнул Олег. — Я знал с самого начала. Сергий поглядел на него так, будто это не курносый отрок, а сам Волче принес послание. Терпел бурю и качку корабля, лежал хворый на постоялых дворах, бился с разбойниками и отваживал мошенников, чтобы принести ему послание. Хотя, верно, ради него Волче мог и не такое. Но ни один пророк не мог бы сказать, что на следующий день Олега будут отыскивать всем монастырем. Того самого, про которого говорили, что не бывать ему приличным монахом, а он назло обещался подняться до архиерея. Только один послушник остался не при деле — не рыскал по лесам, чердакам, криптам — и только молча и нелюдимо смотрел в окно. Там, где пригоршня леса уходила в горизонт. — Верно, с волками убег, — решили все. — Своего почуяли. Олег найдется только спустя многие лета, и подле его имени напуганные горожане и деревенские станут рисовать волка с метлой. Самый страшный, самый грозный, самый чудовищный. Опричник. * Неисповедимы пути Господни. *** «Зачем… ты теперь… такой?» Губы скользят по лику и собирают слезы — Сергий мотает головой, но у него нет сил для противления. Длань Олегова держит крепко, и душу крепче, чем тело. — Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. Голос Олега — хриплый, надрывный — льется в сердце, словно бальзам на рану, льнет, как масло к огню. Сергий покорно обращает взор к небу, но зрит пред собою лишь тени — их тени на потолке. Поцелуи скользят все ниже, рука — все выше, и ласка ее, что ласка пламени и легкого ветерка. Сергию мало — мало слов и прикосновений. Напиться бы им, надышаться… — Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и стану искать того, которого любит душа моя. «Зачем… уходил?» Сергий жаждет оцарапать нагую кожу, впиться в нее, вжаться, но спина Олега взрезана шрамами, как кора старого дуба. И гнев испаряется, остается лишь жалость — жалость и что-то большее, что-то тоскливое и пустое. Больно — как входить в теплую келью после мороза, больно — как навещать опустелую, посеревшую комнату, напрасно ждущую хозяина, больно — видеть муку того, за которого бы дважды, трижды, десятикратно мучился бы сам. Мягко, медленно Олег разоблачает Сергия — ткань монашеского одеяния скользит и вслед за ней — ладони. Одежда падает на пол, и Сергий чувствует — остро, болезненно, нужно — как в плечо его впиваются зубы. Олег дрожит, трепещет, как свечной огонь, как трава на ветру. — Мой возлюбленный… пошел в сад свой, цветники ароматные…чтобы пасти в садах и собирать лилии. Сергий обхватывает его лик ладонями, тянет к себе — и его поцелуй отчаянный и сильный, такой, каким не дерзнул бы одарить его Олег. Как сказать? Как поведать ему, что не было, не было рядом с ним ни цветников, ни лилий, ни стада, кое можно пасти? Только пустыня и шепот в ночи, изнуряющая битва, а теперь — теперь он словно вернулся домой и прозрел? Как сказать ему, что единственная душа, кою он жаждет спасти всем сердцем — это его, Олега, душа? Как сказать, что погубив самое себя, он погубит обоих? — Положи меня, как печать, на сердце твое, — дрожащим голосом требует и молит Сергий, — как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь. — Люта, как преисподняя, — задыхаясь, вторит Волче, — ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она — пламя, весьма сильное. Обещал, обещал не плакать, если он останется — но того, чего было слишком мало, становится невыносимо много. Сергий стонет, цепляясь за Волче, гнется навстречу. На краткий миг тоска и мука смолкают: покуда он глядит в темные очи, в коих так много, так много света. Но Олег надолго затихает. В его молчании Сергию слышится приговор. — Беги, возлюбленный мой; будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамовых*. Сергий знает — ему некуда бежать.