Только не говори

Хогвартс вдали перемигивался тысячей желтых глаз — светлый, сияющий и теплый, ощерившийся, будто самодельный шалаш двух играющих мальчишек. Волкову было не до его насмешливых подмигиваний, не до его теплых стен, алой гостиной, теплого камина, храпа соседей по комнате, не до одеяла и подушек — рядом с деревом у черного озера он выколачивал из самодельной груши ее несуществующую душу, представляя на ее месте самого себя — хотя скорее все же часть себя, ту часть, которую он менее всего желал бы ощущать. Сухие губы с трещинами. Гладкая веснушчатая кожа под пальцами. Глаза — вечно удивленные с пронзительно-голубой радужкой, глаза, чей взгляд бывает и рассеянным, и внимательным одновременно. Жар во всем теле. Голод пальцев, что желают ощутить больше. Трелони вчера нагадала ему несчастную любовь и казенный дом. Сереже — смерть в одиночестве и разбитые надежды. — Черт возьми! — зарычал Олег и ударил особенно сильно. Груша почти взлетела вверх — из-за потертой кожи посыпался песок, отливающий золотом в свете люмоса. Волков вцепился в грушу и наконец ощутил сотрясающую все тело дрожь — это холодный ветер у воды морозил вспотевшее тело. Не более. По руке медленно лилась кровь, но боль не умаляла того призрачного ощущения от прикосновения — лихорадочного тепла, тяги прижать, погладить, зарыться пальцами в волосы, дотронуться до шеи — если даже боль не помогает отвлечься, то что спасет его? Несчастная любовь… В какой-то мере его любовь и впрямь можно было назвать несчастной. Когда после яркой вспышки желания горло перехватывало от страха и отвращения — заметит, увидит, поймет, узнает — Сережа внимательный и умный, он видит и замечает гораздо больше, чем решается показывать. Когда Сережа опять замыкается в себе, отказывается делиться с ним неудачами — съеживается в кресле и отворачивается, будто незнакомец. Или, как вчера, после Трелони — делает вид, что ему все равно, улыбается — и до крови прокусывает и без того сухую, растресканную губу. Волков потянулся стереть кровь быстрее, чем успел себя остановить. Отвлекая и отвлекаясь от своей ошибки, он сказал: — Не слушай эту старую кашолку, что она может знать? Ты слышал, что она нагадала парню из Слизерина — такой чепухи я в жизни не слышал. — Я не волнуюсь, Олег, — он усмехнулся, отстраняясь, пряча лицо в длинных рыжих волосах. — Как можно грустить, когда луна сегодня такая красивая. — Ага, — растерянно ответил Волков. Он опять ходил ночью бить грушу и не видел никакой луны. Разумовский часто говорил загадками, точно страж Когтевранской гостиной — только отыщи шифр, подбери верный ключ, и тебе откроется тайна. Олег был слишком для этого глуп — он не раз пытался втихомолку нагрянуть в комнату к Сереже, но каждый раз терпел неудачу и, пошатавшись у входа туда-сюда, как голодный пес, уходил восвояси, пока кто-нибудь не застал постороннего гриффиндорца на территории чужого факультета. Также было и с самим Сережей — его загадочные фразы, беглые, будто бы случайные взгляды, грусть и разочарование на лице… Волков был готов выть на несуществующую, но несомненно прекрасную луну, так сильно хотелось узнать, что творилось в голове у Разумовского. Шелест мантии позади, чужая рука скользит по плечу. Волков дернулся и оглянулся — позади стоял Сережа и дрожал, потирая свободной рукой тело под мантией: — Так и знал, что ты опять тут — и хочется тебе в такой холод на улице шататься? — Мне не холодно, — чуть растерянно ответил Олег. — Одно слово — гриффиндорец, — проворчал Сережа, увлекая его за собой. Олег покорно поплелся к замку, и только потом заворчал: — А ты? Тебя могли бы поймать. До каких пор ты будешь из-за меня подставляться? — Пока дубы будут расти в том саду, Олег. Пока дубы будут расти в том саду, я буду… Олег его не понимал. Как обычно. *** Пора экзаменов нахлынула, как дождь в безоблачную погоду, и застучала по макушкам всех юных волшебников, пригибая их головы к земле. Даже Волков заразился всеобщей суматохой и почти не покидал гостиную, с головой закопавшись в учебники. Спина ныла, тяжелая голова склонялась к столешнице, он путал буквы во фразах и портил пергамент кляксами: и неймется же этим волшебникам с их древними традициями, нет чтобы воспользоваться шариковой ручкой. Рядом с ним дружным хором выводили кошачьи рулады другие гриффиндорцы: иные мучались за компанию, другие цеплялись за полы мантий признанных умников и отличников, обещая обладателям светлых голов свою жизнь и душу за списанную домашку. Будто у самих отличников голова не кипела. Ему было искренне жаль ту девочку с курса постарше, рядом с которой крутилось два дурня: один рыжий, другой тот самый очкастый — будто не видели, какие глубокие тени залегли у нее под глазами. Но и сам он тоже частенько испытывал страшное искушение пойти к Разумовскому, который в пору экзаменов напоминал атомный реактор на грани взрыва: пыхтел, краснел, ронял поминутно вещи, чаще запинался, бормотал что-то несвязное себе под нос — и в то же время пытался казаться сдержанным и самодовольно-уверенным в себе, под стать остальным одногруппникам. Волкова смешили его попытки, и он тянулся растрепать рыжую копну волос, будто не замечая, как Сережа дергается от его прикосновения. Другие спрашивали: — Почему к рыжему не-Уизли не пойдешь? Поругались? — Нет, — качал головой Волков. — Но он и без меня устает. У нас сейчас времени нет. Бедная девочка из курса постарше выразительно глядела на своих оболтусов и продолжала их воспитывать. А Олег невольно задумался — как это так? С каких это пор у него на Сережу «нет времени» из-за каких-то экзаменов? С каких пор у Сережи нет времени на него? Раньше все было проще — они вместе вышли из одного детдома, потом их направили в Колдовстворец, где не было такого распределения на факультеты, и они, как прежде, жили вместе. А потом, курсе на четвертом — Хогвартс, позднее распределение по разным факультетам и комнатам, но даже тогда, пусть ночью, пусть в обход правил они находили время, чтобы перекинуться друг с другом парой слов. То Сережа с запиской передаст ответ на загадку недели, чтобы он прошел мимо Когтевранского стража, то он назовет Сереже пароль, то они вместе договорятся о тайной вылазке в Хогсмид, где они по старой сиротской привычке стягивали с прилавков конфеты и шутихи. А теперь все записки Сережи сами стали напоминать загадки: «Мне сказали, что ты испачкал конспекты кровью. Ночь не утратит прелести своей*, Олег, если ты хоть разок пропустишь костедробительные свои тренировки». «В который раз на старом пустыре я запускаю в проволочный космос свой медный грош, увенчанный гербом, в попытках возвеличить момент соединения*… Опять на зельеварении выслушивал лекцию по поводу твоей «очаровательной бестолковости». Скажи, о чем ты таком думаешь, что профессор наделил тебя таким определением, а? Я же знаю, что ты неглупый». «Как моя жизнь? Я тебе ничего не скажу, я тебя не встревожу ничуть*» Вместо того, чтобы поговорить с ним, пытается ускользнуть, избежать ответа, перевести тему, тем больше дразня и беспокоя. Олег что-то сделал не так? Надоел ему? Сережа нашел в своем Когтевране собеседников получше — те бы наверняка разгадали смысл зашифрованных посланий? Может, он ищет повода, как избавиться от Олега безболезненно для обоих? Волков соскочил со стула — ножки с противным шорохом проскребли по полу, но он никого не разбудил. В алом кресле в неудобной позе дремала та кудрявая девчонка, в полудреме сжимая плечи — Волков подошел, аккуратно подложил под голову подушку и накрыл ее пледом. Нечаянная нежность, которая должна была принадлежать совсем другому человеку. Без фонаря из гостиной выходить было небезопасно, с фонарем — опрометчиво. Но Волков не боялся упасть — сколько раз он проходил этими сумрачными коридорами, надеясь лишь на далекий скрип блуждающих лестниц во мраке? И Олег невольно пошел знакомым путем, в башню Когтеврана, кончиками пальцев прослеживая путь от собственной гостиной. Он наощупь помнил каждый камень, который вел его к Сереже. И не удивился, когда перед входом в гостиную вспыхнули факелы и дама с портрета смерила его высокомерным взглядом: — Опять блуждаете среди ночи, мистер Волков. Я пожалуюсь на вас декану. — Жалуйтесь, — пожал плечами он. — Сережа там? — Я не обязана отвечать наглецу, который еще не отгадал ни одной моей загадки, — она поднялась с серебристо-голубых кресел и, прошелестев платьем, приблизилась к раме, будто намеревалась выйти из картины. И впрямь, у когтевранцев даже портреты странные. — Попытка — не пытка, — выдохнул Волков и присел на голые камни, готовясь к долгому раздумью. — На сей раз пощажу вас, мистер Волков, раз вы такой хороший студент, — на лице портрета появилась нехорошая усмешка: — Ты сердце превратишь мое в трепещущую птицу, Ты околдуешь мир цветеньем и весной, Сотрешь морщины, и людские злые лица Вдруг засияют светлой красотой. Но те, что лишь собой увлечены, На одиночество и мрак обречены. Кто это, мистер Волков? Вам должен быть хорошо известен ответ. Волков зашипел, порывисто вскочил… и коротко рассмеялся, глядя на приподнявшую бровь, ухмыляющуюся даму. Только в смехе его не было ни капли веселья: — Даже вы надо мной смеетесь, — выдавил он сквозь хохот. — Кто это там шумит среди ночи? Из-за винтовой лестницы показался староста Когтеврана — тощий хлыщ с прилизанными волосами, больше похожий на типичного слизеринца, чем на когтевранца. Волков очень удивился, когда застал его однажды с кружкой сливочного пива в неурочный час у мадам Розмерты — встрепанного, счастливого, откинувшегося на спинку стула едва не до падения. — Олег Волков, Гриффиндор, — вздохнул он, ожидая взбучки. — К Сергею Разумовскому? Вы немного припозднились, не находите? — староста поравнялся с ним, окидывая ледяным взглядом с ног до головы. Олег по детдомовской привычке подобрался, готовясь к драке. — В любом случае, с пунктом назначения вы прогадали. Мистер Разумовский на третьем этаже, зашел в Выручай-комнату. Выглядел неважно. Если бы я успел его окликнуть, отвел бы к мадам Помфри. Плохо выглядел? Волков сорвался с места, прослушав гневное «минус двадцать очков с Гриффиндора!» в спину. Вниз по лестнице, задыхаясь от бега, запрещая себе думать о том, почему Сережа в очередной раз не обратился к нему. Едва не пролетел мимо нужной стены, но очертания двери появились прежде, чем он успел свернуть на ненужном повороте. — Мне нужен Сережа, мне очень-очень нужен Сережа, — бормотал Волков, пока дверь с ленцой вырисовывалась в стене. И Сережи за дверью и впрямь было много — на маггловских фотокарточках, пришпиленных к стене комнаты, в забытых вещах, пастельных мелках на соседней койке в комнате детского дома, в неприбранной кровати, в растянутых свитерах со смешным детским принтом, в плохо запрятанных бумажках от пластырей, в запахе — солнца, библиотеки, мыла и чистой кожи, и того неуловимого, Сережиного, которого Волкову всегда так не хватало. Сережа присутствовал здесь, как тень, как призрак еще только вчера умершего человека — Волков упал на его койку, глядя прямиком в черный провал трещины в побелке напротив «своей» кровати. Сережа не хотел, чтобы Волков его видел. *** Первый день он думал, что не станет искать встреч. Равнодушно кивнул перед тем, как усесться за гриффиндорский стол в Большом зале под всеобщие встревоженные вопросы: — Поругались? Волков качал головой. Никто не ругался, им просто не по пути. Под конец дня снова пришла записка. Волков скомкал ее и выбросил, не читая, под всеобщий шепоток. Чтобы ночью вернуться, перерыть весь мусор и только потом догадаться взмахнуть палочкой. Записка прилетела откуда-то со стороны столов — бережно расправленная, с мокрыми каплями на бумаге. Рисунок — ворон клюет насупившегося волка в нос и вопросительно склоняет голову. Волкову пришлось прикусить ноющую костяшку пальцев. Во второй день Разумовский будто исчез. Волков искал его взглядом, искал разговора, но не видел его нигде — сокурсники-когтевранцы только разводили руками, и староста, нахмурив выщипанные брови, качал головой. К черту любовь! К черту тягу к прикосновениям, к черту иссушающую жажду близости. Он возьмет себя в руки, он пообещает, что никогда больше — ни намеком, ни словом, ни делом — не покажет того ненормального, неестественно-сильного, что сжигает его внутри. Если Сережа так расстроен, что не может даже ходить на занятия, Волков схватит свою любовь за горло, и пусть она задыхается. Он пообещает стать лучше, стать сильнее — только пусть и дальше Сережа смотрит на него своим вечно удивленным, пронзительно-светлым взглядом. Олег врос в Сережу, впаялся — намертво. Так он думал, пока бежал по Хогвартсу — снова в башню Когтеврана. У портрета дамы выдохнул: — Давай сюда свою загадку! — Такой юношеский пыл! Хорошо, вот вам еще одна поблажка: загадка на эрудицию. Ваш автор — Набоков — как-то написал такую фразу: «Пока дубы будут расти в том саду, я буду тебя…». Продолжите высказывание, мистер Разумовский. Волков резко обернулся. Позади стоял Сережа — бледный, утомленный, уставший притворяться кем-то другим. Сумка болтается на локте, глаза опухли — от книг? От слез? — Пока дубы будут расти в том саду, я буду тебя любить, — прошелестел он невыразительным голосом, не глядя на Волкова. Он собирался обойти его, но Олег прежде, чем успел осознать свои действия, схватил его за локоть. — Ударь меня, если захочешь. Смейся надо мной, если захочешь. Прости меня. И поцеловал — в соленые сухие губы. Сережа не сразу вцепился в него в ответ. Сквозь слои мантий, свитера и футболки Олег услышал, как забилось Сережино сердце — быстро, как и его собственное. *** — И это ты не хотел мне показывать? — со скепсисом произнес Волков, оглядывая пустую комнату с зеркалами. Это ему стоило бы постесняться — его собственная Выручай-комната забита Сережиными фотографиями. Сережа неловко откашлялся и отвернулся. Палочка мелькнула в длинных нервных пальцах. — Экспекто патронум! — прокаркал он. Но даже неуверенного заклинания хватило, чтобы голубовато-серебряный дым сложился в образ волка, который встал перед Олегом и посмотрел на него давящим, изучающим взглядом — такой на Волкова иногда смотрел по утрам из зеркала. — Профессор защиты от темных искусств посоветовал мне… и в общем… как-то так вышло. Олег засмеялся, прижимая смущенного Разумовского к себе, и после попросил: — Научишь меня? Спорю на что угодно, у меня получится птица.