Грани

Я считаю фонари у обочины Твоя мама говорит, что я конченый

      Это произошло под мостом в тот вечер и там же осталось. Никто не говорил об этом. Все просто посмеялись, назвали их «проклятыми геюгами» и продолжили веселиться. Ничего необычного. Друзья же, по идее, могут так делать? Бомгю не знал.       С того вечера прошла неделя.       Однако его летняя хандра немного отступила, и Бомгю стало проще вытаскивать из дома. Но также это не отменило его желания уединяться. Тем не менее, его упражнения в музыке пошли живее, каждая новая придуманная им мелодия была гармоничнее предыдущей, и, казалось бы, он должен радоваться этому резкому, неизвестно откуда взявшемуся скачку, но нет, Бомгю прекрасно знал, в чем дело, и ему было от этого жутко и неуютно.       Чхве был той самой «творческой личностью» (он ненавидел это определение). Его жизнь буквально состояла из музыки, и он был ей полностью предан. Очень давно, лет в десять, ему надоело играть заученные классические произведения, и логичным решением было начинать писать свои. Причем, разумеется, ребенку были неинтересны все те «технические» аспекты создания музыки, и поначалу он действовал по интуиции, которая его постоянно подводила. Осознание, что писать надо, все-таки, от ума, пришло всего пару лет назад, и сейчас он, вроде как, достиг определенного уровня, что даже хотел претендовать на поступление в сеульский институт искусств.       Естественно, по мнению Бомгю, музыка должна что-то в себе нести. В его случае, от нехватки опыта и профессионализма, непосредственно автора. Ничего дурного в этом, понятно, нет. Однако тогда, разумеется, нужно иметь что-то, что можно переложить на ноты.       И Бомгю понимает, что сейчас это чувства, которые он старательно пытался задавить.       Он слышит, как внизу за родителями закрывается дверь, и, наконец, поднимается с кровати. День не предвещает ничего интересного, и у Бомгю есть даже шальная мысль запустить купленного полгода назад «Ведьмака». Чхве выключает телевизор на кухне и зажигает плиту, ставя на железные, черные от гари прутья чайник с холодной водой. В хромированном боку отражается белый свет пасмурного дня. Он лениво кладет еще теплую сковородку из-под омлета в раковину и заливает водой. В холодильнике нет ничего пригодного к завтраку, кроме оставшихся яиц и пары огурцов. Тишина пустого дома нарушается только его шагами в пределах пары метров, шумом воды и газового огня. Когда Бомгю садится за стол и ищет ролик в списке подписок для фона, он мимолетно думает о том, что надо снести вниз стопку тарелок из его комнаты и, желательно, их помыть. Он заведомо знает, что не сделает этого, пока на первом этаже не кончится посуда.       Он слонялся без дела, периодически засиживаясь в соцсетях по разным углам дома, когда раздался звонок в дверь. Бомгю нахмурился, потому что, если он правильно помнил, счетчики у них проверяли недавно, а доставок не ожидалось.       За дверью стоял Тэхен.       — Какими судьбами? — вместо приветствия спросил Чхве, пропуская гостя в дом. Кан выглядел необычно притихшим и сжавшимся, как будто он должен либо провалиться под землю, либо разорваться с минуты на минуту. На нем был тонкий, немного растянутый джемпер с плотной джинсовкой поверх и штаны, похожие на спортивные.       — Я… Ты сегодня свободен? Мы можем погулять?       Бомгю посмотрел на него, медленно хлопая глазами. Дел у него, разумеется, не было, а даже если бы они и нашлись, проблемы подвинуть их не стояло совершенно, но это Тэхен. Тэхен, который буквально только ночует дома даже летом, постоянно шатаясь по бесконечным секциям и репетиторам. Кан Тэхен не зовет гулять, это его бронируют как минимум за две недели.       — Да, но ты можешь посидеть у меня дома, если хочешь. Родители на работе наверняка допоздна, так что…       — Нет, — Кан замотал головой. — Мне нужно подышать воздухом. Пожалуйста.       Бомгю очень хорошо знает Тэхена. И он крайне редко говорит «пожалуйста».       — Окей, тогда подожди меня на кухне, я соберусь.       — Ты можешь взять гитару?       — Без проблем, — почти вопросительно протянул Чхве, поражаясь тому, что сегодня нашло на Тэхена. Мало того, что он не похож на себя, помятый и смущенный, ведет себя совершенно отлично от своего обычного состояния, так еще и просит о странных, по его меркам, вещах. Не то чтобы ему не нравилась игра или исполнение Бомгю, но он не проявлял к ней рьяного интереса. Только тот, что должен быть со стороны друга. Он никогда не просил сыграть для него, дать почитать тетрадку с текстами, да и в принципе не лез дальше базового «Да, хен, звучит шикарно».       Тэхен ставил помытую кружку в шкаф, когда Бомгю спустился с гитарным чехлом наперевес.       — Ну, теперь мы можем идти.       — Да, отлично.       Бомгю хорошо умел разговаривать с людьми. В общем-то, ему не составляло труда найти тему для беседы и поддерживать ее. Особенно, если речь заходила о гуляниях с друзьями — никогда не было неловких пауз, потому что им всегда было, что обсудить, либо у его приятелей скапливалось некоторое количество историй разной степени интересности. Но сейчас ситуация несколько… другая. Не то чтобы Тэхена было не заткнуть, когда они виделись, но он, как правило, и заводил диалог. А сейчас его будто подменили — он идет и молчит, причем так, словно его это даже не беспокоит, словно Чхве рядом нет.        Он ниже Бомгю — не существенно, но достаточно, чтобы его подкалывать на эту тему. Хотя разница не особо заметна, учитывая, что Кан всегда ходит смотря вперед и расправив спину, а Чхве, наоборот, сильно сутулится из-за тяжелых сумок. Он смотрит и не узнает своего друга, который горбится и глядит куда-то под ноги на пыльную, серую обочину.       Тэхен, не спрашивая, заходит в сетевой маркет и покупает им на двоих колу и крекеры, которые, как догадывается Бомгю, станут его сегодняшним обедом.       — Куда мы вообще идем? — Тэхен в ответ пожимает плечами.       — Не знаю, может под мост сначала?       — О, у тебя сегодня наполеоновские планы? — с улыбкой спрашивает Бомгю. Кан кривит губы и шаркает ногой.       — Типа того. Ты же свободен до вечера? — он останавливается и смотрит Чхве прямо в глаза, отчего тот невольно сглатывает, потому что глаза у Тэхена большие и пронзительные, и в них Бомгю видит надежду и крайнее одиночество.       — Да, конечно, — едва ли не мямлит он и отводит взгляд.       Они идут под молочным, затянутым однородными облаками, небом. Над головами шумят зеленые шапки лип и тополей под потоками прохладного и монотонного ветра. На фоне пятиэтажных серых домов почти растворились спокойные пенсионеры, которые, кажется, стали неотъемлемой частью этого места. Шаги и голоса друзей тихие, как будто они сливаются с ленивым пасмурным летним пейзажем, и эту гармонию нарушают только проходящие громкие компании школьников.       Их не очень оживленный диалог переливался с темы на тему, и теперь не было настолько угнетающе-неловкой тишины.       В мире должно оставаться что-то постоянное и стабильное, что-то, к чему всегда можно вернуться. Для кого-то это квартира, для кого-то отвратительная работа государственных сайтов, для кого-то любимый кофе из ларька у работы. Без этого мир отдельного человека или многих людей может, если не разрушиться, то стать совершенно не тем, каким он был прежде. Бомгю, например, мог бы долго доказывать, что это его дом или музыка, но на самом деле, как и для его друзей, таким местом был их маленький уголок под мостом. Никакого груза подступающей ответственности, своих и родительских ожиданий, никаких скандалов, ссор и криков. Только веселые дни и вечера с газировкой (реже пивом), мальчишескими наивными бреднями и песнями под гитару.       Тэхен садится на диван, закидывает ногу на ногу и закрывает глаза. Бомгю опускается рядом, аккуратно ставя гитару на землю.       — Ну, что у тебя случилось?       — О чем ты? — Кан немного хмурится.       — У тебя такой вид все утро, как будто тебя переехали.       — Вот лучше б переехали, — перебивает Тэхен. Он оборачивается и встречается глазами с вопросительным взглядом Чхве. — Я поругался с матерью. Очень сильно.       Бомгю поднимает брови. Он знал, что, наверное, только у Кая и Субина из их компании были нормальные отношения с родителями, и, в общем-то, это естественно. И он догадывался, что тонна объективно ненужной Тэхену нагрузки, это явно не его выбор, и, разумеется, вряд ли он не пытался что-то с этим сделать. Вот только Кан никогда не говорил, что у него в принципе бывают проблемы. Он отшучивался, стебался. Он даже рассказывал о том, как чуть не упал под поезд в метро из-за переутомления (синяки под глазами, которые он замазывает, но никому об этом не говорит, тому свидетели), так, словно это стенд ап.       — Я не собираюсь ныть, окей? — он говорит это Бомгю так, будто тот уже успел обвинить его в распускании соплей. — Мне просто не с кем об этом поговорить.       Он смотрит на него широко раскрытыми глазами, закусив изнутри щеку, а у Чхве перехватывает горло, и он ощущает дикое волнение, как будто он на выпускных экзаменах и не знает ни одного вопроса. Ему совершенно непонятно, что нужно говорить, поэтому он аккуратно кладет пальцы на руку Тэхена в жесте поддержки и придвигается ближе. Кан, на удивление, руку не вырывает, хотя непроизвольно дергает ею.       — Короче она решила, что будет охирительной идеей мне в качестве «запасного варианта» поступать на переводчика с китайского, хотя их, блять, и так как грязи. Естественно, мне это не всралось, но так как разговаривать с ней бесполезно в принципе, я решил на него просто не ходить. Но потому что моя мать имеет обыкновение периодически звонить моим репетам и спрашивать, где я, я отдавал часть денег, чтобы меня не палили. Благо у меня китайский вела девчонка, которая тоже не особо въехала, зачем мне к физике и праву нужен еще один сраный язык, так что она меня не сдала. Но естественно, так как у меня, видимо, нет рук, ног, глаз и мозгов, я не в состоянии добраться домой, и моя мать решила за мной приехать, но, вау, меня там, как понимаешь, не оказалось.       Тэхен перевел дух, смачивая горло колой.       — Это было дня два назад и, естественно, она орала на меня несколько часов и расписывала, как я сдохну в канаве, если не буду работать, и как мне, сука, повезло с родителями, которые меня так любят, что, — он прокашлялся и начал передразнивать, — «Не только обеспечивают мое образование, но и дают деньги на мои подростковые глупости». Отцу, понятное дело, по хуям, он просто сидит и слушает, как меня мешают с говном.       Бомгю чувствует, как Кана бьет крупная дрожь. Он тяжело дышит, но не как будто хочет плакать, а разнести что-нибудь, что можно за пару-тройку ударов превратить в щепки. Чхве крепче сжимает его руку, и Тэхен выдыхает.       — Я так с ними заебался, господи, я просто хочу поступить и съехать от них нахуй. Я даже готов жопу просиживать до экзаменов за уроками, лишь бы их не видеть и домой не возвращаться. Я знаю, вы все любите наш «Задрипинск»*, но я буквально ненавижу это место. Будь моя воля, я бы никогда сюда не возвращался.       — И ты свалил только через два дня? — аккуратно спрашивает Бомгю. Тэхен опускает взгляд, до этого направленный ровно вперед.       — Я не хочу об этом говорить тебе, — тихо отвечает он.       — Тэхен? — Бомгю наклоняется ниже, заглядывая ему в лицо. Он отводит глаза. — Давай, тебе это нужно.       — Тебя может это задеть, — твердо, сквозь зубы, говорил он.       — Да ладно, тебя это никогда не волнует.       Молчание нарушает шелест кустарной листвы и шум автомобильной дороги. Воздух свежеет и холодеет.       — Только не принимай это на свой счет, хорошо? Мать сегодня валит в командировку, а отец вчера уехал в Сеул работать, поэтому я помогал ей собираться. Я не очень люблю ругаться с родителями в принципе, поэтому старался молчать, пока она отчитывала меня. Но потом она вкинула, что когда она уедет, то я буду вместо учебы пить со своими конченными друзьями.       — Ну, если она говорила про всех, то…       — Она говорила про тебя.       Бомгю в ступоре отстранился.       — Что ты имеешь в виду?       — Не заставляй меня это повторять.       — Я хочу знать.       — Окей, моя мама назвала тебя патлатым педиком. Доволен?       — Ты серьезно? — немного опешив, спросил Бомгю.       — Я так не считаю, окей? Она просто презирает тех моих друзей, кто не учится в SKY**, не занимается конным спортом на выращенных им же лошадях и не планирует пять детей к двадцати пяти. То есть да, моя мать не считает за людей в принципе всех моих друзей. И я терпеть это не могу.       — Ну, мне не особо важно, что мои родители обо мне думают, не то, что чужие, — он сгребает двумя руками ладонь Тэхена и сжимает ее.        На самом деле он врет, и Кан, скорее всего, это понимает, но ничего не говорит. Бомгю не плевать, просто его родители давно приняли, что им не поставить его на путь серьезных людей, а как двигаться в искусстве они не особо представляют. Так что, вроде как, их сын не поет и не играет так, что хочется оторвать себе уши, а значит, все неплохо. А сам Чхве пытается оправдать это доверие, которое, скорее идет от безразличия. Но какая разница, если они, в общем-то, друг друга не трогают.       Однако слова матери Тэхена его определенно задели. Это странное чувство досады, потому что он не знает, что сделал не так и чем заслужил подобное прозвище.       Накрапывал дождь, который постепенно перерастал в ливень.       — Мы тут надолго, — протянул Кан. — Слушай, можешь что-нибудь сыграть?       — У меня сейчас и звук, и инструмент по жопе пойдет. Сыро — гитара строй держать не будет.       Честно говоря, ему не хотелось отпускать его руку. Хотя просьба Тэхена ему определенно льстила.       — Да похер.       — Ну окей, только не ной потом, что ноты не те и вообще я играть не умею.       Тэхен закатывает глаза и отодвигается. Он наблюдает за тем, как Бомгю аккуратно достает из местами грязного чехла старую, классическую гитару в стикерах и маркерных росписях, которые на половину стерлись. Сам же шарится где-то внутри своей порядком поношенной джинсовки и достает полупустую пачку сигарет.       — И как тебя еще не спалили, — хмыкает Чхве, настраивая инструмент на слух.       — Я способный, — Тэхен улыбается и осматривается в поисках места, куда он бы мог пересесть. Бомгю не переносит запах табака, а Кан это помнит. Чхве совершенно не представляет, что он мог бы исполнить из своего, а поэтому начинает наигрывать что-то*** из The Neighbourhood. — Опять твоя попса.       — Не помню, чтобы я играл Бибера, — язвит Бомгю.       — Это живая классика, — закатывает глаза Кан. Все вокруг тусклое и серо-зеленое из-за дождя и листвы, и только сигарета, зажатая между пальцев Тэхена, горит оранжевым. Он вкусно затягивается и выпускает изо рта дым, который сразу же прибивает тяжелым, влажным воздухом.       — «Neighbourhood» — это живая классика, — фыркает Чхве.       Тэхен, в общем-то, спорит, лишь бы спорить, но не высказывает настоящего недовольства. Когда Бомгю начинает тихо петь, он вовсе замолкает, глядя куда-то в сторону, явно внимательно слушает, но думает все равно о чем-то своем. Кан периодически переключает внимание на то, как пальцы Чхве ловко перебегают вверх-вниз по грифу и струнам. Гитара действительно начинает немного расстраиваться к третьей песне, и пока Бомгю, тихо ругаясь, пытается привести инструмент в нормальное состояние, Кан просит:       — Я давно ничего твоего не слышал. Можешь сыграть?       — Какой у тебя удивительный интерес к моему творчеству, — с удивлением и сарказмом отвечает Бомгю. — Ну, твое желание — закон.       Он ненадолго задумывается — а что играть? Что сейчас нужно Тэхену, если ему вообще что-то сейчас нужно? Ему определенно несладко, но не то чтобы он просил поддержки. Наверное, в ответ на его откровение надо поделиться чем-то своим, так? Это будет правильно.       У Бомгю есть один очень личный текст, которым он невероятно гордится и боится его. Он был написан махом, когда Чхве решил, что ему пора прекращать с влюбленностью в своего друга и двигаться дальше. Сейчас эти стихи узнать трудно, потому что в приступах самокопания он возвращался к нему снова и снова, переписывая песню едва ли не по куплетам. Наверное, это самое зрелое и чувственное из того, что он писал****.       Возможно, его сейчас разоблачат с концами; возможно, Тэхен оценит это как самое лучшее из того, чем с ним делился Чхве; а возможно, ему будет все равно.       Удивительно, но Бомгю не испытывает никакого трепета или страха, но все равно погружается мысленно в те дни, когда чуть не плакал в подушку каждый раз, когда Тэхен знакомил их со своими девушками, когда каждый раз при встрече с ним спирало дыхание, а руки позорно потели, когда ему казалось, что Кан — совершенство, которого ему никогда не достигнуть. Как мог стать счастливым только от того, что он смеялся над его шутками или дружески обнимал при встрече. Это было незаметно для всех. Бомгю всегда был очень хорошим другом.       Возможно, даже слишком хорошим.       Он настолько уходит вглубь своих воспоминаний, что не замечает, как Тэхен внимательно смотрит на него, будто видит впервые.       — Это сильно, — коротко говорит он, сглатывая. — Она… эта песня посвящена кому-то?       Бомгю мелко, еле заметно, вздрагивает. В их компании в принципе было не принято говорить о чем-либо серьезно, особенно об отношениях.       — Нет, из головы, — хмыкает Чхве, отворачиваясь, будто в попытках найти бутылку колы. — А что, тебе настолько понравилось?       — Как ты думаешь, музыка действительно может заставлять что-то чувствовать? — вместо ответа спрашивает Тэхен. Бомгю медленно поворачивается, стараясь непринужденно улыбаться.       — Ну, для каждого по-разному. Смотря какой человек, какая музыка.       — А можно влюбиться через музыку?       Сердце Чхве пропускает удар.       — Хах, спроси у наших одноклассниц, которые фанатеют от айдолов, — пытается отшутиться он.       — Ответь нормально на вопрос, — Кан затягивается в последний раз, тушит сигарету и встает в поисках мусорки.       — Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.       — Твое мнение.       — Не знаю, наверное, нет, — Бомгю не совсем понимает, куда идет этот разговор, и это ему не нравится.       — Хм, мне кажется, что если бы я узнал, что эта песня посвящена мне, я бы как минимум начал влюбляться в автора.       Чхве счастлив, что он сидит к Тэхену спиной. Он говорит об этом так спокойно, а Бомгю уверен, что его лицо горит, как красный новогодний фонарь. Кое-как его прохладой обдают мелкие капли, которые долетают до него снаружи, но этого недостаточно. Это бред, Кан не может выдать что-то настолько… глупо-романтичное. Он так не разговаривает. Он не стал бы так разговаривать, если бы знал, что эта песня о нем.       — Слушай, когда дождь закончится, пойдем к речке.       Бомгю кивает с глухим «Ага», потому что все еще не может прийти в себя. Он не понимает, что это было. Это одна из тех фраз, которые вкидывает Тэхен, чтобы никто не остался равнодушным к его персоне? Это подкат (абсолютно исключено)? Это своеобразная форма похвалы? Чхве не имеет ни малейшего понятия.       Дождь длился достаточно для того, чтобы Бомгю устал настраивать гитару через каждые две-три песни и успел немного озябнуть от сырости. Однако, так или иначе, он кончился, и они, собравшись, пошли лесной мокрой и грязной тропинкой, которая давно поросла травой. Через какое-то время штаны стали неприятно липнуть к ногам. Тэхен выглядел необычно воодушевленным, и это наводило на Чхве определенную тревогу.       По идее, местную реку таковой нельзя было назвать. То есть, в определенном, общепринятом смысле это была река, но единственное место, где можно было купаться (то есть оно не зарастало насмерть тиной, и там не было угрозы проткнуть себе кусоком арматуры палец), было больше похоже на ручей-лягушатник, хотя в него можно было спокойно прыгнуть без страха для жизни. Прыгали обычно с бетонной плиты, вогнанной в землю под странным, но небольшим углом. Это был самый чистый путь, по которому было очень сложно извозить все свое тело в грязи, что всегда случалось, если, например, пойти напрямик.       В воде плавало несколько веток и листьев, которые терялись в отражении деревьев. Орали лягушки в честь едва кончившегося дождя.       — Знаешь, зачем мы здесь? — спросил Тэхен со странной, предвкушающей улыбкой.       — Понятия не имею, — с опаской ответил Бомгю.       — Ты когда-нибудь делал что-то глупое? — он сел рядом с Чхве, стягивая куртку.       — Тебе с какого года перечислять? — Кан весело хихикнул.       — А у меня есть потребность иногда совершать тупые поступки. Понимаешь? — Бомгю отрицательно помотал головой и проследил за многозначительным взглядом Тэхена на речку.       — Ой блять, нет.       — Да.       — Чувак, нет, это говно идея.       — Это весело.       — Да только в путь, но без меня.       Кан улыбнулся, обнажив зубы, и, воспользовавшись тем, что Чхве неосмотрительно загляделся на него, спрыгнул в воду, утянув Бомгю за собой.