Чëрная река

Я останусь один, ведь все вокруг мертвы.

      Хаджиме Хината в своей жизни успел повидать (испытать?) множество вещей: от разочарования обеспеченной жизни, когда деньги не всемогущи; от больного положения, что невозможно исправить никакими путями; от светлой печали, которая одолевала его существо из-за неизбежности будущего — тяжёлого, чересчур мерзкого и безвыходного.       Хаджиме Хината, будучи участником убийственной игры, думал, что больше никакие события в столь яркой жизни не удивят его сверхмеры: в конце концов, жить в постоянном страхе, в удушающем ужасе из-за невозможности изменить своё положение, бояться почуять запах крови, увидеть вторую тень позади себя в пустой комнате — всё это разрушало личность человека безвозвратно. Словно нечеловеческая — как будто они могут быть гуманными — пытка, совокупность идущих друг за другом потрясений воздействовала на его жизнь достаточно своеобразно.       А потом появилась информация о Изуру Камукуре. И это имя выстрелило в голову беспокойной обсессией, прочно впаялось длинными отростками сомнений в сумбурных мыслях, бьющихся о череп с желанием проломить его, чтобы вырваться на свободу. Хаджиме Хината думал, что он — это он.       Хаджиме Хината хотел бы думать, что это правда.       Окей. Даже тот факт, что в его голове по каким-то внешним обстоятельствам (истерический смешок был подавлен) находилось нечто совершенное, лучшее, то, до чего человечеству никогда не дойти, не понять ни социуму, ни гениям, что отделены от общества, вначале как-то не беспокоил. Хаджиме Хината — или Изуру Камукура — хоть и носил в себе две личности, думал, что больше его ничего не удивит.       Он лучший. Совершенный. Теперь, пройдя через кровавые ужасы, больное отчаяние и темноту, которая сжирала внутренности, паразитировала в самой сущности, ядовитыми цветами распускала агрессию от безысходности, Хаджиме Хината считал, что его больше ничего не удивит.       Ничего.       Но из всех правил есть исключения.       — Привет, — улыбнулся Хаджиме дрожащей, надломленной улыбкой. Ему так тяжело протягивать трясущуюся ладонь, на которой уже яркими красно-фиолетовыми прожилками цветёт волнение.       Впрочем, рука — это самое последнее, что должно его волновать в данной ситуации. На него с непониманием взирал Нагито Комаэда. Человек, о котором можно говорить часами. Человек, который пугал, притягивал, восхищал, отталкивал — и это всё за пару минут общения с ним.       Хаджиме почему-то страшно смотреть на его растерянный вид, на искры безмолвного ужаса в потухших глазах, выражающих нечто среднее между смирением и безразличием. Так выглядят люди, живущие без какого-либо смысла. Даже самого ничтожного, глупого, нелепого. Так выглядят люди, принявшие смерть не неожиданно или вынужденно (принцип жертва-убийца всё ещё плотно восседает в голове уставшего Хаджиме), а по иным обстоятельствам: когда человек осознал не пресловутую тщетность бытия, а желание закончить цикличный кошмар.       Самоубийство — общее слово для состояния человека.       Нагито был мёртв месяцами: частично в симуляции и большую часть времени в реальности, в которой дела проходили далеко не радужно. Спасибо, распишитесь, тут, кажется, наблевали блёстками и надеждами светлого будущего.       И вот это зависание в вакууме между миром живых и… пустотой можно назвать ужасным, пугающим смирением. Нагито готовился умереть, зная, что за чертой столь жестокого мира его могут ожидать вещи намного ужаснее: не котлы с адским огнём, не черти с трезубцами, не лавовые реки. Это — недостижимая мечта. Потому что Нагито готовился отключиться полностью от всего, погрузиться в темноту, из которой никогда не будет выхода — небытие.       А в случае безобразных рож с вывернутыми рогами его бы не ожидало забвение.       И что хуже в данном случае для уставшего человека?       — Изуру Камукура? — удивлённо, приподнимая брови, Нагито перевёл взгляд, расцветающий какой-то слепой надеждой, безумно неприятной для Хаджиме Хинаты, на человека перед ним в медицинском халате.       Хаджиме искусственно улыбнулся. Сжал руку в кармане, впиваясь короткими ногтями в кожу. Ему хотелось сорваться от бесконечной рутины, напряжения, в котором он пребывал больше часов, чем есть в сутках. Но…       — Нет, я Хаджиме.       И тут взгляд Нагито теплеет. Оттаивает, подобно льдинам в океане, заполняет скованное сталью и переживаниями сердце Хаджиме. Он видит в этих серых глазах не только безмолвную боль, но ещё и благодарность, нелепое детское счастье, просачивающееся сквозь смирение.       Нагито на мгновение оживает исключительно душой, но даже так, выглядя болезненно бледным, изломанным, с гниющей отвратительной рукой чужого тела, Хаджиме различает в нём то очарование, которое почти не замечал в симуляции. И этот факт воодушевляет, не режет острием неуверенности, не затягивает в глубину рефлексии.       — Я рад, — белые губы кривятся в искренней улыбке, и эта эмоция быстро меняется, становясь похожей на судорогу. Будто Нагито сейчас расплачется. Однако его глаза остаются поразительно сухими. — Что случилось?       Хаджиме с внутренним содроганием от этого вопроса протягивает ладонь, надеясь, что его дрожь незаметна. Нагито растерянно подрывается и вкладывает кусок мяса — иначе назвать нельзя — с красными острыми ногтями, обмотанный в грязные бинты, что даже при свете флуоресцентных ламп выглядит как сгнившая плоть у разлагающегося трупа. Где-то местами при желании (а оно идёт рука об руку с любопытством, переплетаясь с ним так не вовремя) можно разглядеть даже не трупные пятна — хуже. Гнилое мясо, какие-то нарывы, язвы, торчащая уродливая кость в просветах коричнево-красной плоти. Хаджиме затошнило бы, не будь у него стальной выдержки и небольших издержек хирургии, в отделе которой он работал весь предыдущий месяц.       Однако запаха, что выедал бы ноздри, выворачивал наизнанку отвратным, несравнимым ни с единым самым ужасным веществом, не было. Хаджиме предполагал причастность капсул к этому вопросу. Видимо, они были так хорошо устроены, что «замораживали» тело во многих смыслах.       Возможно, его лицо выражало неопределённость, потому что Нагито неуверенно стал опускать руку, чувствуя себя виноватым. Но Хаджиме спохватился и резво взял ладонь в свою, показывая, как ему важно, что Нагито здесь, с ним, в этой реальности.       Какими бы не были их отношения в той давней (наверное) жизни, каким бы неприятным и болезненным не был бы опыт, Хаджиме всё равно готов помочь. И потому, что они пережили травмирующие события бок о бок, наблюдая лица друг друга ежедневно, разглядывая любые эмоции в течение этого бесконечного, ужасно несправедливого времени: даже не надоевшая идеология отчаяния и надежды, чуть больше, выше, интимнее. И по той причине, что они, вроде как, теперь должны держаться вместе. Никого не осталось: ни семей, ни родных, ни близких. Всех сожрал геноцид, всех утащила в чёрные реки смерть.       Хаджиме в глубине души всё равно испытывал личные чувства, и от этого субъективного кошмара вина расползалась в груди отвратительной липкой паутиной. Казалось, дëрнешь одну такую ниточку — и сгоришь в самоненависти.       Они должны держаться друг за друга. Почему?       И вправду…       Всё равно. Хаджиме каждый раз размышлял о том, что без этих людей, к которым он испытывал разнообразные чувства (от неприязни и тошноты до откровенной симпатии), он бы сошёл с ума во всех смыслах.       Во-первых, без социума человек не существует. А сейчас, оставшись одиноким в почти опустевшем мире, Хаджиме наверняка бы пошёл по лёгкой дороге: сначала бы попытался использовать Изуру в качестве средства по заработку денег (не всегда легальных), а потом бы просыпался каждое утро с мыслью о самоубийстве. Жить, зная, что ты стал инициатором разрушения чужой и своей жизни — это не совсем ужасно. Нет такого слова, чтобы выразить ту бурю, крутящуюся в голове человека, что остался бы наедине с безумными мыслями и искусственно впаянной в него силы.       Во-вторых, Хаджиме боялся одиночества больше, чем насильственной смерти. Он считал до поступления в академию, что у него нет никого, с кем он мог бы поговорить о чëм-то безумно личном, о том, как ему тяжело осознавать свою бесталанность, которую даже заоблачные родительские счета неспособны компенсировать.       Потом, конечно, была Чиаки. И Хаджиме уже понадеялся на что-то большее, чем молчаливое времяпровождение, понадеялся на обретение кого-то духовно близкого, родного. Провалилось.       Он был глуп и юн. Сейчас, безусловно, мало что изменилось. Вот только в его голове красноречиво тихими вечерами крутятся безудержной каруселью воспоминания, которые не должны быть у подростка. Да даже ни у одного человека в бесконечном мире.       Можно сказать, что сейчас у него и вправду никого нет, кроме фриковатых ребят, видевших гораздо больше, чем кто-либо в его жизни до. До убийств. Просто «до».       И к Нагито он испытывал нечто среднее между снисхождением и боязнью. Парень умный, хитрый и во многом опасный. Он никогда не сравнится ни с кем из их класса хотя бы потому, что умеет критически мыслить и использовать любую информацию, оборачивая еë против других. Нервы он всем потрепал, поэтому насчёт него было и остаётся неприятное мнение.       Но Хаджиме должен себя пересилить. Должен улыбаться, должен протягивать руку, должен помогать.       Хаджиме элементарно устал пинать своё мнение и чувства на дно, в котором скопилось порядочное количество скелетов. И тут же появляется за могилой могила, именуемая «очередная моя позиция, которую никто никогда не услышит». Хаджиме лицемер, и ему лишь чуть-чуть стыдно за этот факт. В конце концов, у него полно таких моментов, от которых выворачивает наизнанку и тянет блевать. Так что малейшая деталь, въедающаяся в этот комок отвращения к себе, к другим, лишь дополняет чашу. Она не наполняется и, наверное, никогда не дойдет доверху — лишь потихоньку трескается, ползёт гангреной по тонким стенкам. Однажды она рухнет. И вся жизнь Хаджиме окажется в адском пекле.       Ну и пусть. Лучше гореть на костре инквизиции (общественного мнения), чем удерживать поток сожалений.       — Прости, что я дал тебе эту руку.       Они идут по коридору. Хаджиме — с пустотой во взгляде. Нагито — с костылями, так как ноги явно одеревенели за крышкой гроба. Он не пытается ему помочь, не испытывает ни жалости, ни какого-то сочувствия. Лишь неловкость и желание исчезнуть из белых стен, от задумчивых серых глаз и мерзкого гниющего трупа. Нагито не жилец. Это было понятно ещё в тот момент, когда показатели скакали во время его комы.       Хаджиме тошно.       — Всё в порядке. — Разноцветные глаза изучают гниющее мясо, то, как Нагито им пытается держаться и поспевать за Хаджиме. — Можешь не торопиться.       Нагито тут же подбирается, наверняка чувствуя себя балластом. Хаджиме смешно, но он подавляет смешок и всё же замедляется. Потому что гуманность — единственное, что он сохранил в покалеченном виде. Всё остальное пропиталось противоречиями и озлобленностью.       — Извини.       — Не извиняйся.       Хаджиме заворачивает в кабинет, едва вписываясь в дверь. Его мутит от стерильной чистоты, смешанных запахов хлорки и медикаментов, от бессонных ночей, от человека, что сейчас в полном непонимании всё равно следует за ним.       Это отталкивает, пугает, заставляет вину ещё больше прорастать корнями в самое сердце, опутывать его и сжимать. Хаджиме отрезает стебли, но те настолько стремительно въедаются в его сущность, что ему хочется кричать. Однако он стискивает зубы, трясётся всем телом от той мерзкой дрожи, которая знаменует всплеск агрессии. Когда до боли, до покрасневших глаз хочется бить кулаками стены, когда хочется резью и пульсацией отрезвлять помутневший от злобы рассудок.       Хаджиме не хочет, чтобы Нагито хоть как-то влезал к нему в голову, но тот проворачивает это раз за разом, даже не подозревая об этом.       Нагито садится на кушетку, скованно ставит костыли и неловко взирает на него. В упор. Хаджиме отходит к документам, пытается создать вид ужасно занятой деятельности, но лишь бессмысленно перебирает идиотские бумаги, которые никогда не трогал. Ему нужно успокоиться. Ему нужно утихомирить взрыв.       — Я ничего не понимаю, — честно сознаётся Нагито, рассматривая свою руку. Хаджиме видит его боковым зрением. Этот факт вцепляется в горло, вскрывает грудную клетку, зарывается под рëбра, чтобы в следующий раз тихонько напомнить, какой же Хаджиме мудак. — Последнее — это какой-то подвал и… кажется, это было моё самоубийство. — Искусственная улыбка. Искусственный мягкий взгляд. Искусственный человек, пытающийся забыть своё желание исчезнуть из мира.       — Всё верно, — сухо подтверждает Хаджиме, сцепив руки перед собой. Они ледяные, почему-то пульсируют неприятной болью. В голове что-то вопит, врубает сигнализацию, велит бежать. Хаджиме оборачивается. Он хочет вздëрнуться. — Что-то ещё помнишь?       Нагито склоняет голову набок. Даже не говорит, что его явно беспокоит гниющий кусок трупа, что он только что очнулся от небытия, что он временно отрезан от мира. Что он умирает.       Невозможный человек. Поэтому Хаджиме и опасается, страшась отнюдь не его больной головы.       — Кто оказался предателем? — он наконец задаёт вопрос, оглушающий на пару мгновений Хаджиме.       Действительно. Хаджиме трëт щëку, смотрит в ответ с пустотой во взгляде, в котором медленно прорастает удивление.       — Чиаки.       — Вот как, — растерянно отзывается он и подрывается с места, едва не падая на пол. Хаджиме даже не шевелится, хотя в животе что-то падает на дно. Он надеется, что у него отказала печень. — Она же здесь? Я могу с ней поговорить?       — Не совсем, — Хаджиме вздыхает и на секунду становится прежним собой: не изломанным человеческим телом, не равнодушным Изуру, не противоречивым Хаджиме. Собой. — Она умерла ещё задолго до убийственной игры. Тот, кого мы видели, называется наблюдатель.       Нагито глупо пялится на него, медленно осознавая всю абсурдность случившегося. Но не спрашивает, молчаливо ждёт ещё пояснений. Он верит, что Хаджиме — это человек из симуляции. Верит, что он всё такой же улыбчивый и отзывчивый человек. Верит… да чёрт его знает, на что он надеется.       На что вообще могут надеяться дважды-мертвецы?       Нагито явно сбивает с толку тот факт, что перед ним ледяная глыба вместо человека, который когда-то принял его руку на пляже, который трогательно оглядывался по сторонам, утопая в страхе перед неизвестностью. Хаджиме солгал бы, если бы сказал, что ему не жаль себя в прошлом. В том плане, что он хотел бы остаться Хаджиме Хинатой, а не смесью двух разных вплоть до выбора трусов человек.       Противоречия в его личности путались, накладывались так незаметно, что он уже не улавливал своей очевидной лжи, когда объяснялся с другими в элементарных вопросах. Хаджиме бросало от безразличия к нервозности, от насмешки до самоуничижения.       — Прости.       — За что ты извиняешься? — Хаджиме старается подавить раздражение, чтобы Нагито не понял, как ему всё надоело. — Всё нормально.       — Я просто в растерянности, — откровенно выдаёт он, поблëскивая виной в потемневших глазах. — Очнуться после копья в животе так себе перспектива, знаешь. К тому же, я никак не ожидал, что увижу тебя… одного тебя. Где остальные? Они же в порядке?       «Как будто тебе есть дело до них», — с иронией хмыкнул Хаджиме, пропуская остальной поток слов.       Отправляя в пекло с табличкой «забыть навсегда».       — Все живы, не беспокойся.       — Ты, наверное, думаешь, что я не способен на переживания.       Хаджиме медленно поднимает голову. В мыслях раздаётся взрыв.       — С чего ты взял?       Нагито аккуратно переставляет ногу, укладывает руку на колени, словно пытаясь доказать, как ему наплевать на вопрос Хаджиме. Но дрожащие губы, шумное дыхание, паника во взгляде выдаёт в нём желание броситься в омут, побыстрее ответить, вклиниться, ввинтиться в голову Хаджиме, остаться там отпечатком неизлечимой ненависти.       — Вижу по твоему взгляду, — кратко поясняет он. Хочет сказать больше. Хочет добить, зная, как побольнее насадить терновый венок.       — Что именно? — твёрже надавливает Хаджиме, вновь попадаясь.       Знал ведь, что втягивают в новое болото. И, судя по ироничной ухмылке, на этот раз оно будет глубже предыдущих. Хаджиме чувствовал, что лучшим выходом будет бежать, прятаться, скрываться от человека, что одними словами способен разрушать личность, врываться в потаëнные уголки сознания, вытягивать правду клочками и оставлять с перевëрнутыми чувствами.       — Ты другой человек. — Бьёт Нагито, поворачиваясь к нему. Ключицы выделяются сильнее, когда он пытается сглотнуть сухость во рту. — Ты не Хаджиме Хината. И я вижу это по твоему взгляду, по твоим жестам, по твоей нервной жестикуляции. По твоим словам, по тому, как ты смотришь на мою руку, на мое лицо, на меня в целом.       Каждое слово впивается внутрь, разъедает кислотой ткани, мясорубкой проходится по мыслям, похороненным в глубине под скелетами. Хаджиме держится на месте лишь чудом: божественным ли, физическим (ноги трясутся сильнее, чем перед судами) — неважно, не играет роли. Эмоциональное изнасилование — ничто, как лопатка в песочнице. Бесполезная ерунда. Нагито с одного взгляда понял всё, уложил в пару фраз, поднял наверх сокрытые мысли. Сделал то, что боялся совершить Хаджиме.       — Я ведь прав, — продолжил он, чуть улыбаясь.       — Не твоё дело, — сипло откликается Хаджиме, видя перед собой размытые пятна. Из живота по пищеводу поднимается что-то тяжёлое, колючей лентой режет стенки, добавляя к горючей смеси искру.       — Вы все так говорите, — скучающе протягивает Нагито, отводя взгляд куда-то поверх макушки Хаджиме. Словно понимает, куда он полез. Словно раскаивается. Словно боится откинуть нестабильный прогресс в их отношениях даже не в самое начало — куда-то дальше, уйти в минус. — Можно ли теперь сказать, что я беспокоюсь о вас?       Хаджиме и вправду чудом сдерживает полыхающую станцию. Там горит всё: мнимое спокойствие, сконструированное по маленьким кирпичикам утешения; стойкие убеждения, что его жизнь не катится на дно с липкими водорослями тревоги; тлеет углями вбитый в подкорку мозга принцип игнорирования человека, которого он боится, к которым чувствует что-то помимо омерзения и неприязни. Что-то глубокое, не похожее на чувства к другим людям. Не похожее на эмоции при виде Чиаки.       Хаджиме тошнит.       Хаджиме хочет исчезнуть.       — Как твоё самочувствие? — выдавливает из себя Хаджиме, будто нажимая на пустой тюбик, думая, что там осталось что-нибудь ещё. Но он пуст. Пуст, как и человек напротив него. — Мне нужно провести диагностику и записать результаты. — Дополняет он, ниже опуская голову в бессмысленный поток информации, который ему никогда не был интересен.       Нагито беспокойно шевелится, повторно перекладывает руку, не чувствуя омерзения: та касается его тела, прикреплена к нему, является частью Нагито. Видимо, он всё же испытывает небольшой (о господи, какое никчëмное слово) дискомфорт, однако молчит, зашивая себе рот невидимыми нитями. В его нервных действиях прослеживается нетерпение, однако он умело скрывает данный факт, продолжая тянуть неприятную улыбку. Выглядит так, будто сейчас расплачется от отчаяния.       — Тебе же это не нужно, — ловит его Нагито на лжи, встречаясь взглядами. Где-то под рубашкой течёт ледяной водопад. — В ручке, которую ты почему-то держишь в левой руке, паста закончилась. Открытая тобой медицинская карта перевëрнута, что ты там собрался писать?       Конечно. Кто бы сомневался. Хаджиме иронично улыбается, дрожит плечами. Сине-красные руки трясутся такой знакомой дрожью: от холода, который дарят пронзительные серые глаза, похожие на рентген, от вскрытых, выдернутых чувств, от бесполезной лжи, что никогда не сможет улечься глубже дна в подсознании. Нагито вытаскивает всё: от лёгких повседневных обид до застарелого шкафа с глубокими травмами.       Ему самому бы не помешал психотерапевт. Вот только шевеление в голове вновь и вновь напоминает, что ему не смогут помочь.       — Допустим, — устало выдыхает Хаджиме, позволяя себе с раздражением отбросить пустую ручку. Она закончилась неделю назад. — Я просто хочу понять, как твоё состояние. Ты очнулся спустя полгода после нашего пробуждения, естественно, у тебя могут быть осложнения и прочее, вытекающее из… из того, чем ты болен сейчас.       «Чудо, что ты вообще смог подняться на ноги. Чудо, что ты просто живёшь», — договаривает Хаджиме, отмахиваясь от идиотских мыслей.       Нагито по-прежнему теребит гниющие бинты, которые вросли в мясо. Его не смущает, что эта дрянь отравляет его собственный организм? Не смущает, что в ней могут быть черви или иные представители могильных особей? Вообще ничего не трогает? Взгляд удивительно спокойный, пусть где-то там плещется нарастающее напряжение.       — Тебе солгать или сказать правду?       Хаджиме встречается с уставшими серыми глазами. Факел внутри, последний раз слабо вспыхнув, затухает. В голове абсолютная тишина: даже бьющиеся мысли, постоянные плавающие в тёмном пространстве, замолкают. Всё почему-то медленно умирает. Мысли тонут, сжираются бесконтрольной злобой, от которой чернеет радужка глаз. Он вывел его. Разозлил. Поднял хрупкое самообладание, закованное хлипкой решёткой, и безжалостно разбил.       — Правду, — тянет Хаджиме, разрывая их недолгие переглядки.       — Немного рука побаливает, — безрадостно оповещает Нагито, продолжая монотонно почëсывать бинты, перекладывать с заметным временным интервалом руку с одного колена на другое. Что-то напрягает Хаджиме в этих действиях. — Ноги тоже… болят. И голова.       — Мы можем отделить руку, — Хаджиме морщится, разглядывая кусок трупа, — и заменить её протезом.       — О, это было бы неплохо. Но не стоит тратить на меня время, — с еле заметной паникой в повышенном голосе отзывается Нагито, пряча взгляд. Наверняка знает, как дико сейчас выглядит его лицо.       — Перед твоим пробуждением, — хрипло говорит Хаджиме куда-то в сторону, — я проводил диагностику и заметил, что этот… это подобие конечности поражает твою настоящую руку. Если не избавиться от неё, последствия могут быть хуже.       «Ты поистине удачлив, раз к тебе не прилипла никакая зараза».       — Не стоит тратить на меня время.       Оживился, едва не вскочил с места, чтобы попытаться убедить Хаджиме в своей никчëмности. Пусть убеждает, пусть хоть на коленях тут ползает. Ему всё равно, плевать до самых отдалëнных уголков сознания.       — Как хочешь, — сквозь зубы шипит Хаджиме, привлекая внимание. Нагито неловко чешет щëку — жест, который выдавал его с головой, когда тот был смущëн. Смотрит с интересом. Не тошнотворным, не настойчивым. Не таким, от которого хотелось спрятаться, пока в голове хоть что-то осталось целым. — Микан поможет со всем остальным. У меня нет времени.       Хаджиме вскакивает, игнорирует стекающую в ноги ледяную воду, не обращает внимание на колючие мурашки, бежит от дикого ужаса и тревоги, что цветут в нём подобно первым весенним цветам. Только те распускаются великолепными бутонами, раскрывают шелковистые лепестки, восхищают своей красотой. У Хаджиме же вместо нежности иглы, пропитанные ядом, вместо радужной палитры — серый пепел, на котором уже выжигаются чёрные дыры.       Хаджиме тошнит. Перед глазами в безудержном вальсе пляшут блëклые краски мира. Его затягивает вязкий ил. А после него — ничего.       — Хаджиме!       Слышится грохот и шипение, а через секунду его поддерживают за плечо. Хаджиме всё ещё стоит в трансе, пока перед ним расстилается поразительная пустота без света и темноты. Кожа горит от настойчивых поглаживаний, в голове медленно вращается вихрь паники и смирения. Противоречия отвратительны. Зрение возвращается медленно. Он сидит на своём рабочем кресле, что сейчас кажется ужасно жёстким, а перед ним на дрожащих ногах стоит Нагито с растерянностью на лице и тревогой в оживших глазах.       — Что случилось?       Хаджиме удивлëнно смотрит на бледное лицо, на чёрные пятна под веками, на посеревшие от волнения губы, зная, что поздно заколачивать последний гвоздь в гроб. Остаётся только зарыть ящик в землю — приехали, конечная.       — Голова закружилась, — бессовестно лжёт Хаджиме, по-прежнему разглядывая отголоски какой-то животной паники в бегающем взгляде. — Зачем ты встал?       Вопрос дурацкий. Вопрос, не требующий хоть какого-то разумного ответа. Не риторический даже. Что-то безумно тупое сквозило в этом действии. Хотелось до зудящего комка в горле спросить, понять, подтвердить свои пыльные надежды. А Нагито смотрит. Разглядывает его с детской наивностью, что присуща ему в редкие моменты. Словно не понимает, что он творит.       — Я просто подумал, что будет нехорошо, если ты убьëшься, — тихо шепчет он, опираясь на здоровую руку.       Точно. Хаджиме незаметно смотрит на плечо, за которое его крепко держали, и не видит там ни грязи, ни хоть какого-то намёка на то, что за него схватились куском трупа. Значит… Догадка прошибает последнее укрепление. Всё. С приплыздом, добро пожаловать в трагикомедию.       Нагито непонимающе пялится на усмешку, на настоящий пожар в золотистом глазе, пока в красном лишь вспыхивает нечто похожее на эмоции. Хаджиме так смешно, что он не удерживается и в голос хохочет, закрывая предплечьем слезящиеся глаза.       — Ты ударился? — с опаской спрашивает Нагито, узнавая в этом действии себя. И от зрелища со стороны неприятно ноет желудок. — Хаджиме?       …Значит, Нагито пытался удержать себя на гниющей кости, когда цеплялся за плечо Хаджиме. Значит, он не раздумывал между своей болью и чужой.       Значит, Нагито Комаэда сложнее, чем казалось Хаджиме изначально.       Значит, Хаджиме Хината безвозвратно захлебнулся.       Сросшиеся личности с гниющими шрамами только что пошатнулись. Хаджиме чувствовал, как Изуру отпускает его, и сквозь плотную плотину равнодушия прорывается эмоциональное цунами.       Хаджиме смеётся, пока в глазах скапливаются предательские слёзы.