Белый фон. Кровавая ванна.
28 февраля 2024 г., 16:05
Обернись.
Нагито растерян. Вообще данная эмоция ему знакома лишь урывками, моментами, когда его действительно удивляли не только до широко распахнутых глаз, в которые будто тщательно сыпали песок в эти секунды, не только до набирающий бури в голове, где вертелось в адской карусели все эмоции и мысли, неспособные остановиться ни с вмешательством извне, ни самостоятельно. Так вот. Нагито редко удивляли до уязвимого состояния, но был такой человек, что проворачивал этот трюк довольно часто. Своей внешностью. Голосом. Мимикой: от неловкой улыбки до чистого ужаса, который пробирал самого Нагито, заползая липким страхом в кости. Своим мировоззрением, так сильно отличающимся от других. Не простая установка «убивать плохо, потому что никто не имеет права на лишение человека жизни». Не просто «добро побеждает зло, так в сказках написано», не «я верю в людей, потому что каждого из них можно понять». Эти мысли, заложенные в голове беспокойного Хаджиме, не выглядели как дешёвая попытка отойти от конформизма, позиционируя себя одним-единственным гением, пока вокруг крутились пустые люди, впитывающие чужие мнения и присваивая их себе. А кто запустил эту цепочку… никто, впрочем, никогда не узнает. Хаджиме не входил в современное понятие «позерства», и Нагито готов был отдать вторую руку на отсечение, поклясться головой, что его убеждения не пошатнулись даже под личностью Камукуры, который явно подмял под себя растерянного парня. Нагито также мог бы сказать, что человек, который удивлял его любой мелочью до восторга и маниакальных поступков, устроен сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. К чёрту первое впечатление. Нагито уже не раз убеждался в бесполезности суждений от одного взгляда, касания, слова. Вот только эта совокупность выстрелила ему чем-то неприятно горьким прямо в центр мыслей. Словно пыталась завоевать и так мутное сознание. Он подал руку Хаджиме. Увидел его странные медовые глаза, оказавшиеся по итогу намного светлее в спокойном состоянии, почувствовал тепло и шершавость чужой кожи. Почувствовал, какие они разные с первой минуты, пытаясь ввести напуганного Хаджиме в курс дела. Дела-то не было. Лишь тотальная темнота и неизвестность — целая разноцветная палитра, вспыхнувшая всполохами отчаяния. Ещё до первых слов Монокумы Нагито увидел эту эмоцию у единственного Хаджиме. Возможно, первый тревожный звоночек начался в тот момент, когда Хаджиме наивно пытался объяснить понятие убийственной игры. В обычное время Нагито посмеялся бы глубоко в себе, стёр ненужную информацию и исчез, поняв, что ловить там нечего. Однако… Что-то было не так. Хаджиме притягивал к себе остальных, пусть многие и не признавали в нём лидерских качеств. Нагито заметил их не сразу. Лишь на суде, когда развлекался, надеясь попугать сборище фриков, не готовых ни к бессмысленному экстриму, ни к возможности оторваться, зная, что здесь и сейчас твои последние секунды. Он баловался, трепал нервы, видел, как у самых стойких пылают гневом глаза. Он уничтожал разум, мешал трезво размышлять, вёл к их скорой гибели. Накал атмосферы был настолько силëн, что взорвался бы без искры. Просто лопнул бы, не выдержав столько агрессии, страха, отчаяния и бешенства. Нагито весело. Он даже улыбается, потому что достиг желаемого. Проверяет на прочность людей, с которыми ему ещё предстоит побыть в этом рассаднике идиотизма. Но искусственная улыбка меркнет, сползает с лица в тот момент, когда на него обращаются тёмные глаза. Больше не светлые, даже не медовые. Злые. Обречëнные. «Правильно делаешь, что не надеешься на моё благоразумие», — думает в тот момент Нагито, доигрывая свою роль. Контролируя каждое движение. Зная, что он здесь дёргает за нужные тонкие, но крепкие нитки, которые при желании не разорвать. В него тычут пальцем, из горла Хаджиме вырывается какая-то хриплая фраза. В нём нет спокойствия, нет того умиротворения, что маской надето на многих присутствующих. Нет животного ужаса, нет слёз, нет желания поверить в каждое божество, смотрящие на них с явной насмешкой. Зато есть разочарование. Разочарование не оттого, что Нагито тут с ними играется, с интересом рассматривая, каким углом повернётся его игрушка, если на неё надавить побольнее. Разочарование не потому, что он способствует убийце, покрывая его в угоду своей больной голове, в которой плавают бессмысленные обрывки мыслей. Там никогда не бывает спокойно. Извечный шум, больно давящий двадцать четыре часа в сутки. Но Нагито наплевать, ведь каждую минуту он готов посвещать безумным идеям, лезущим из глубин мусора на поверхность. Нагито не успевает преобразовывать слова в предложения, говоря обо всём буквально в ту же секунду: «А ты знал, чем пахнет сероводород? И яблоки достаточно кислые, хотя я больше люблю сидеть с закрытыми шторами». Бессмыслица. Чёртов бред. Разочарование оттого, что Нагито так жестоко повернулся к нему лицом, закрыл загон, повесил табличку «на убой» и со спокойной душой стал наблюдать, когда ко лбу приставят пистолет. Хаджиме доверял ему, и этим действием зарывал себя в ещё свежую могилу. Даже сейчас, разглядывая с ироничной ухмылкой перекошенное яростью лицо, от которой дрожит каждая мышца, Нагито не подозревает, что ожидает его. Хаджиме обвиняет его. Естественно, рано или поздно кто-то должен был додуматься, что вмешательство Нагито здесь прямое и только. Не косвенное (ну может, оружием не пользовался), оттого пугающее в мириады раз больше. Нагито даже хватается за сердце, хохоча внутри всё ещё бьющихся о череп мыслей, пока не слышит тихое, явно спонтанно добавленное «почему ты так поступил?» Вопрос, заданный не с целью узнать мотивы аморального поступка. Вопрос, который задаётся из-за непринятия, неверия. Видимо, столь переменчивое отношение к участникам убийственной игры пошатнуло его мировосприятие. Хаджиме явно настроился на добрую версию Нагито, которая улыбается и косит под дурака. Даже жаль разрушать такой образ. Его боятся, его презирают — всего из-за одного действия, повлекшего за собой череду глобальных последствий. Нагито всё ещё наплевать. Он забавляется, игнорируя треск в голове. Акане грозится сломать ему лицо. Казуичи в недоумении, в котором искрами вспыхивает гнев, хочет то ли придушить его, то ли упасть вниз от перегрузки организма. Остальные шевелятся как-то вяло, оставшись пустыми. У них нет сил на обработку информации, нет сил, чтобы понять, почему они здесь оказались. Лишь бессильная злость из-за невозможности изменить своё тяжкое положение. Лишь желание рыдать, драть ногтями руки, кидаться на стены, заглушая беспомощные крики. Один Хаджиме смотрит прямо, не отвлекаясь на внешние звуки. Смотрит без осуждения, без страха перед ублюдком, чудовищем, конченой тварью (и другие чудесные оскорбления). Словно пытается достучаться своим нечитаемым взглядом до совести Нагито. Только от неё осталась выженная кем-то дыра. Без швов. Без попыток зарасти. Без намёка на возвращение в прежнее состояние. Нагито всё ещё отклоняет аргументы, не слушает доводы, уличающие его в лжи, что он выдаёт им по чуть-чуть, ожидая хоть какого-нибудь исхода. Не говорить же им имя убийцы после стольких часов нервотрëпки? Хаджиме всё-таки не бесполезный посредственный человек, чьё видение мира покрыто радужными оттенками. В нём что-то есть. Чужое, незнакомое, жуткое. Оно прорывается в редкие моменты. Взгляд леденеет, и на него взирают чужие глаза. Отдающие алым. Глаза демона. Нагито моргает, сгоняя наваждение. Мороз ползёт по спине, захватывает руки, душит ледяной ладонью, стискивает шею, оставляя ожоги. Нагито незаметно напрягает горло, пытаясь вытолкнуть странный комок, вставший в глотке. Субстанция словно стекает в лёгкие, наливает их сталью. Подозрительно напоминает тревогу. То, что он увидел в тот момент, лишь укрепило его подозрения. Хаджиме не простой. Не бесталанный. Кто-то иной, отличающийся от каждого из них. От гитаристов, медсестëр, гимнастов. От него самого. В нём сконцентрировано что-то незаметное человеческому взгляду, и подобное наблюдение ударяет током. Нагито отшатывается, прерывает переглядки, кашляет от неожиданности и чувствует пугающую пустоту в голове. Впервые тишина. Молчание, за которым всегда следует нечто нехорошее. Ничего не остаётся, кроме крика «перестань!». Ему что-то проворачивают в голове острым штопором в виде испуга и смятения. Нагито растерян и не скрывает этого. Цирк окончен. Клоуны сдохли. Хаджиме Хината носит в себе две личности. Это Нагито понял, держа трясущимися ладонями файл Монокумы. Тогда всё встаёт на места. Информация, полученная из документа, складывает последние детали в картину происходящего. Его так не удивлял даже тот факт, что они пребывают в какой-то петле. Её абсурдность порой доходит до состояния, когда человеческий мозг не способен понять, что он видит перед собой. После симуляции Нагито посчитал человека перед ним тем самым дьяволом, которого имел дозволение наблюдать во время судов. Колкие мурашки до сих пор ползут по плечам от безжалостного взгляда. Нагито полагает, что смешение отчаяния и бессильной злобы вкупе с тошнотворным равнодушием породили эти золотистые глаза, отливающие алым. …А Хаджиме, протягивая ему руку, был другим. Не собой, но и не Изуру. Кем-то даже не посередине между двумя огнями. Кто-то… иной. Совершенно. Нагито следит за его мимикой, диалогами, видит разницу между Хаджиме-из-симуляции и человеком перед ним. Начинает смутно вспоминать встречу с Камукурой, чей безразличный взгляд ввинчивался под кожу, внушал истинный, ни с чем не сравнивый восторг даже после того абсурдного выстрела в сердце. Который словно заранее связал их судьбы. Как они умудрились в принципе попасть в одну воронку, где сосредоточились люди из общего прошлого? Нагито смеётся, пока внутри скребется что-то жутко сладкое. Оно не воодушевляет, не радует. Хотя и не горчит. Идиотизм. Они сидят в кабинете, и Нагито с первой секунды определяет его как почти-заброшенный. Здесь завалы исписанных листов, какие-то медицинские инструменты. Их названия никогда не были ему знакомы. Завядший некогда пышный цветок. Почва в нём до омерзения сухая, исходящая уродливыми трещинами. Ручка, которую Хаджиме старательно крутит между пальцев, пустая. Нагито сначала присматривается, потом убеждается, что Хаджиме все действия выполняет правой рукой, но здесь собирается писать левой. Очевидный признак волнения, каких-то внутренних терзаний. Намеренно создаёт вид деятельности, чтобы не смотреть в его сторону, не видеть, как Нагито глядит в ответ со смесью смятения и нездоровой паники, хоть на лице и сверкает потрëпанная липовая маска собранности. Рука саднит, пульсирует гадкими вспышками острой боли. Будто ему вплавляют в мышцы раскалëнный металл, назло задевая каждый участок кожи. Нагито отворачивается от неё из раза в раз, старательно перекладывает её на колени, уменьшая адский жар в месте стыка. Нагито страшно до тяжёлого кома в горле, до ломоты в переносице, которая с поразительной скоростью распространяется по лицу, сковывая его зудящим покалыванием. Нагито мутит от месива перед носом, тошнит от осознания, что он когда-то решился отрезать наживую часть тела, чтобы приобрести конечность трупа. Замечательно, заражение крови и гниение вам в подарок. Бинты вросли глубоко внутрь, и ему иногда мерещилось, что это в его руке живут могильные черви. Отвратительно всё: от головокружения и больных ног, от гниющего трупа, соединëнного с живым телом, до тотального равнодушия Хаджиме к его персоне. Он пытается скрыть что-то иное, но ещё не наловчился до конца подстраиваться под Изуру, чем и зарабатывает шанс на реабилитацию. …Нагито думает, что личность Хаджиме Хинаты вросла в Камукуру, чем породила за собой массу противоречий. Смена настроения, к примеру, от озлобленности до спокойствия могла длиться ровно секунду. Внутри головы Хаджиме явно что-то мешалось с поразительной скоростью, не успевало перестраиваться и подвергаться анализу, по итогу выходя в оболочке абсурда, отдалëнно напоминающей хоть какие-то эмоции. Да и те не состыковывались, разнясь во всех спектрах эмоционального диапазона. Полнейшая дезориентация пугала Хаджиме, что замечал Нагито, пока компульсивно перекладывал руку, не замечая никаких странностей в этих действиях. Зато заметил Хаджиме, иногда из-под ресниц стреляя озадаченным взглядом в сторону куска трупа. Механически интересовался самочувствием, всячески демонстрировал наплевательское отношение к компетенции. То ли играет во врача, то ли в бесчувственную глыбу. А потом кидает игрушки и уходит в соседнюю песочницу, замыкая цикличный круг. В конце концов, следующим днём вернётся, подерëтся за лопатки и формочки, а потом разревëтся из-за несправедливости жизни. Нагито давит густое воодушевление, расползающееся по центру груди мягким теплом. Хаджиме можно вытащить, обрезать гнилые отростки, которыми он связан с Изуру. Он выбрал неправильную тактику, стараясь влиться в Камукуру, тем самым уничтожая себя. Свою личность. Свои ценности, воспоминания, чувства. Пока что видны различия. Непросто двум противоположностям стать единым целым. Подобную вещь даже симбиозом не назовёшь — сплошное насилие и только. Нагито на пару мгновений ловит умиротворение от мысли, что он сможет помочь. И вернëт прежнего человека, с которым его связывает гораздо больше, чем кажется. Он не задумывается, когда причиняет себе боль, ударяясь рукой Джунко о стол, посылая колкую схватку вдоль плеча. Не задумывается, когда его маска омерзительно осыпается, пока сквозь неё волной хлещет паника и беспокойство. Он с дрожью смотрит на бледное лицо, покрытое сеткой красноватых вен. Словно видит, как в нём недовольно шевелится Изуру, пытаясь забрать контроль и уничтожить чужую личность. Хаджиме внезапно схватывает истерика, душит до бессильных слёз, вводит в состояние дикой тревоги. Нагито зовёт, аккуратно трясёт его за плечо, растерянно слушает хриплый смех, взирает на рыдания, рвущиеся из груди Хаджиме мелкими толчками. Рубашка намокает, неприятно липнет к и так мокрым глазам. Хаджиме упорно жмёт её к векам, скрываясь от Нагито. — Хаджиме? — шепчет он, не зная, за что ему хвататься: то ли сесть, тем самым уменьшая нагрузку на дрожащие ноги, то ли оставаться подле него для экстренного случая. Мало ли, что человек способен выкинуть в состоянии аффекта. — Всё нормально. — Хаджиме подскакивает, светит алым взглядом демона, нервно озирается по сторонам, пытается за что-то ухватиться, чтобы не выдать, как его колотит, выворачивает наизнанку от прошедшей истерики. — Пойдём, — глупо бросает он, устремляясь к выходу. Бежит от страха, бежит от воспоминаний. Нагито неловко мнëтся рядом, пытается переступать с ноги на ногу, но спотыкается и валится. Смотрит перед собой, видит пыльный пол, который холодит кожу сквозь больничную одежду. Ироничный смешок распирает грудь. Её спазмом сковывает усталость. Он безумно устал от собственной беспомощности. Под воздействием адреналина он смог помочь Хаджиме, отдавая последние силы на это простое для здорового человека действие. А сейчас он лежит внизу, смиряется с идиотским положением, в которое его вогнала жизнь. Когда-то Нагито отрезал собственную руку, сжимая до треска зубов ткань во рту, чтобы не кричать в голос. Когда-то он был инициатором и участником геноцида. Когда-то он получал пулю в сердце. Когда-то он совершал самоубийство. Теперь же он не способен встать на ноги, выглядя до ужаса жалким. Как же интересно его кидает жизнь, проворачивая через мясорубку до хруста каждой кости, чтобы неповадно стало ломиться сквозь терновник ради бессмысленных целей. Желание помочь всегда обращалось на сто восемьдесят градусов, и теперь оно лишь вредило каждому, кто попадался на глаза Нагито. Пресловутая удача здесь также играла свою роль и добивала жертву, на которую, по сути, должна распространяться помощь. По итогу Нагито рубил нити, осознавая, что доигрался. Его кукла повторно сломана. Сейчас он чувствует, как по телу ползут верёвки, сшивают тело, готовясь поднять его в воздух и играть, играть до посинения, чтобы после утомительного времяпровождения безжалостно бросить к хламу. Карма настигает в странных обстоятельствах. И всегда не вовремя. Он махнулся местами с другими людьми — теперь их нити впутываются в кожу, причиняя двойную боль. Нагито почему-то до одури смешно. Хаджиме пытается его поднять, но из-за отсутствия сил бессмысленные попытки превращаются в пытку обоих. Нагито не сопротивляется, ударяется коленями в попытках помочь, пока на него злобно не рыкают: — Перестань. Я сам. — Это вроде моё тело, — с сомнением тянет Нагито, чем раздражает ещё больше. Хватка усиливается, Хаджиме наконец усаживает его лицом вперёд на диван и отскакивает в сторону. Прячет глаза. Что-то идёт не так, и новый наплыв в голове диктует для него какую-то дикость. — Спасибо. Хаджиме мрачно хмыкает. Альтернатива «пожалуйста». Как многословно. Нагито поджимает губы, дотягивается до костылей, вздыхая чуть глубже. Они идут по длинному коридору. Хаджиме уже не бежит, подстраивается под неспешный темп Нагито. Второй раз он не пытается помогать и идти побыстрее. Иначе повторно Хаджиме точно не поднимет шестьдесят пять килограммов. — Здесь жили многие из наших, когда только вышли из комы, — надломанно сообщает Хаджиме, когда открывает дверь в обычную больничную палату. Унылую, пусть и комфортную на вид. А глаза по-прежнему прячет и часто сглатывает, незаметно утирает лицо — рука влажная, если присмотреться. Нагито разглядывает тонкие пальцы с мелкими ранками, с ногтями, съеденными под корень, и пытается отыскать название тому чувству, которое каждый раз грубо хватает его за шею, шлëпая лицом в твёрдую поверхность. На, подавись. Это не разочарование, не сожаление, не бессилие. Не тошнотворная симпатия к человеку, что сейчас ему незнаком, что отыгрывает чужую личность и смотрит на него пустым взглядом. Не восторг и скребущее под сердцем счастье, о котором Нагито совсем забыл за последние годы. И не ужас, не страх, от которого хочется сбежать, вереща во весь голос, пока внутри скапливается льдина тревоги. Нагито не знает, что это такое. И испытывая его наедине с Хаджиме, он всерьёз размышляет, не сломал ли Хината какой-нибудь механизм, который ранее исправно работал? Равнодушие задето, браво. Посредственный человек, который, предположительно, должен был стать первой-второй жертвой, зацепил струны в душе. И порвал их к чëрту. Заодно со злорадством оторвал всё остальное. — Будешь тут, пока — извини меня за несмешную иронию — не встанешь на ноги. Брови Нагито изгибаются, а глаза щурятся. Ладно, это забавно. Безумно. — Хорошая шутка, Хаджиме, — натянуто хвалит он, ожидая, когда ему разрешат войти. Хаджиме машинально кивает, распахивает дверь пошире и ждёт. Пусть и с той же идиотской отстранëнностью в лице, но руки всё равно трясутся. Тогда он прячет их в карманы халата и, не зная, что сделать, рассматривает окно. Какая прелесть. Нагито размещается на постели, ненавязчивым взглядом скользит по палате, отмечая её удобство, и только потом, когда накал в атмосфере забивается ватой в горло, решается разрушить неловкость, от которой чешется каждый участок тела. — Извини за глупый вопрос… — Нагито вежливо улыбается, отчего Хаджиме вскидывается, будто ошпаренный кипятком. — По твоим предположениям, через сколько я смогу выйти? Хаджиме наконец встречается с ним взглядами. Тяжёлым, мрачным — в нём тлеет нечто нехорошее, готовясь взорваться в любое мгновение. То ли из-за тупого вопроса, повисшего в воздухе многотонной плитой, то ли в силу каких-то личных причин. Личные причины — это уже не раздражение или неприязнь. Да, Хаджиме сохраняет ледяное спокойствие, ведёт себя так, будто они лишь пару раз в год сбегаются на общей тусовке из тридцати человек и теряются в ней же через пару минут. Да, Хаджиме не позволяет себе импульсивности, как было ранее. Да и в целом, держится безразличной фигурой где-то в стороне, не участвуя в безостановочной эмоциональной воронке в голове Нагито. Однако, какой бы ни была выдержка Хаджиме, Нагито давно видит его слабость. В мечущемся взгляде, который не тормозит ни на секунду, не задерживается ни на едином предмете, выдавая грандиозную панику. Так ошарашенно смотрят люди, испуганные, растерянные чем-то прямо сейчас. Хаджиме глядел на него так же в течение всего диалога. Поэтому всячески отворачивался, чтобы никто не разгадал его тяжкое положение. Нагито почему-то думает, что Хаджиме теряется из-за Изуру, который где-то за наглухо запечатанными барьерами назойливо скребëтся (и будет продолжать, пока не достигнет желаемого). Поэтому и ходит с таким безразличным видом и бешеными глазами, пока где-то в голове черти танцуют чечëтку на костях. Несовместимое состояние. Но кто сказал, что Хаджиме в принципе адекватен и полностью осознаёт себя автономной личностью? — Выполняй рекомендации. И выйдешь отсюда быстрее. — Сухо уведомляет Хаджиме, тянется к ручке, чтобы захлопнуть дверь в удушающий мир серости. — Это не моё дело, — быстро выпаливает Нагито, наклоняясь вперёд, чтобы его расслышали. — Но мне непривычно разговаривать с другим Хаджиме. …Ручка с хрустом дëргается. И та агрессия, которая никогда не была свойственна даже Фуюхико, окатывает Нагито, на время оглушает. В ушах звенит от хлопка. Как спасти человека, который осознаёт своё положение? И как спасти человека, который сам не желает ничего менять? Теперь он взирает на белую поверхность двери обречëнно.***
— Вода капает, — шепчет Нагито, вперившись уставшими глазами в приоткрытую дверь ванной. Звук капель похож на длительную пытку — не прекращается, въедается в грязный от мыслей череп и выбивает там собственную фальшивую мелодию. Нагито тошно. До зудящей руки, от которой наконец-то исходит тошнотворный запах. Он зажимает нос ледяной ладонью, дышит урывками, жмурясь с кисло-приторного смрада. В горле шуршит фольгой подступающая рвота. Пару раз Нагито выворачивает рвотный рефлекс; горькие слюни ползут по пищеводу слизистым комом. Нужно что-то делать. Поначалу в мутном сознании пылает идея самостоятельно отодрать мясо и выкинуть его с окна лающим собакам. Правда, на нём стоит плотная решётка, через которую не пролезет даже детская рука. Однако, если Нагито постарается и надавит на гниющую плоть сильнее, она проскоблит удивительно чистые прутья и оставит на них куски… — Хватит, — шипит он с горячей ненавистью, хватаясь ладонью за гниющее лицо. Из-за капсул, которые перестраивали человеческое тело, у Нагито развилась аллергия на многие медицинские препараты. Те вызывали кожную сыпь, которая через непродолжительное время обхватывала тело и визуально разъедала расчëсанные раны. Со стороны и вправду жутко. Одиночество сводит с ума. Нагито хочет хохотать в голос, драть волосы, которые водопадом стекают по плечам и осыпаются по кровати из-за недостатка витаминов, надавливать обломками ногтей на дрожащие от напряжения веки и, возможно, рыдать, пока истерика не покинет измученное тело. Нагито не улыбается. Не смеётся. Волосы не дерëт. Смотрит затравленно, исподлобья, так равнодушно и потерянно, что Хаджиме, посещающему его, хочется психануть, кинуть поднос и прибить к чёрту. Потому что так нельзя. Атмосфера безысходности наседает жёлтым дымом, устремляется в слабые лёгкие и доводит до агрессивного кашля. Апатия, одолевающая Нагито, не похожа на симптомы остальных выживших после пробуждения. Хаджиме в перерывах копается в кодах и скриптах, а потом со злостью отрубает компьютер, сжимая зубы. Бесполезно. Все аватары в той или иной степени повреждены. А Нагито… вообще. Суицидальные мысли, о которых он нередко упоминает, имеют место быть вполне по разумным обстоятельствам: тело старается вернуться в прежнее состояние, но изменëнный мозг бросает все силы на функционирование в новом амплуа. Разрыв, происходящий между периодами, не закрывает состояние Нагито похожими эмоциями. Поэтому сейчас он где-то между психозами и бесконечной тоской с убийственным равнодушием. Хаджиме, наверно, вырывает волосы за двоих, когда натянуто улыбается, появляясь в палате. Сдерживает отчаянные вопли, когда аккуратно ставит капельницу, попадая в вену с первого раза. Закрывает дрожащие веки, когда встречается с благодарно-насмешливым взглядом, заползающим под череп. Тот исходит знакомыми звонкими трещинами и устремляется прямо в мозг. Хаджиме больно до самых глубин человеческой сущности. Больно от положения, в котором они вдвоём варятся, оставшись посреди огромного разрушенного мира. Больно от чëрного неба над головой, что периодически полыхает алыми росчерками мнимой победы над заразой. Заразой, носящей имя Джунко. Заразой, от которой хочется выть и рыдать. Лишь бы проснуться в прежнее время, когда не было ни едкого дыма, ни злых красных глаз в зеркале, ни печальных лиц людей, с которыми он не был знаком. Чтобы не думать, почему им досталась такая участь — участь очутиться в центре кошмара. Когда-то Хаджиме думал, что такое может случиться только с каким-нибудь главным героем новеллы, игры, книги, фильма — он крутится в безвыходном безумии и создаёт этот мир вокруг себя. Хаджиме не хотел быть этим главным героем. Никогда не хотел. А вселенная, наверно, насмешливо крутя пальцем у виска, пожелала иначе. Теперь он тот, кем боялся стать. Боялся стать главным героем трагического произведения. Боялся стать чудовищем, занимая роль того самого персонажа, при упоминании которого люди в страхе крестились и кривились. Хаджиме от горькой несправедливости хватается за чëрные веки, давит их до белоснежных вспышек в глазах и мечтает вырезать демона из себя. Но из раза в раз он механически улыбается, разговаривая со своими одноклассниками. Только с Нагито улыбаться не получается. Да и он, судя по такому же грустному взгляду, понимает его лучше, чем кто-либо. От этого и страшно осознавать, как глубоко человек способен изучить кого-то настолько непостоянного и непонятного. С Нагито, впрочем, этот факт сильнее зарывается в гудящую голову и морозит каждый участок тела. Рëбра подозрительно трещат, когда ловят аритмичное сердце. — Хватит, — вдруг шепчет Хаджиме. — Тебе это мало чем поможет. Нужно удалять это. Нагито резко опускает лохматую голову и задумчиво разглядывает гниющее мясо. От омерзительного запаха забиваются лëгкие, и воздух кажется самой недосягаемой мечтой. С каждым часом подобие конечности разлагается, словно кто-то ускоряет время и процесс гниения. Нагито с надеждой глядит на напряжëнного до сжатых зубов Хаджиме, чьё лицо кажется враждебным. — Я не хотел бы тебя обременять. — Рот закрой! — рявкает Хаджиме и неожиданно отшвыривает стойку с капельницей. Нагито сильно вздрагивает, удивлëнно воззрившись на взбешенного собеседника. — Боже, да включи же ты свои мозги! — А чьи мозги мне ещё включать? Нагито нарывается. И даже сам это осознаёт, поблëскивая маниакальным восторгом. Разозлил, всколыхнул нечеловеческую ярость, от которой в крови разрывается морозный адреналин. Хаджиме вперивает в него дикий взгляд почерневших глаз. От ощущения огня, который сжигает его в непонятной тëмной эмоции, Нагито уязвлëнно ëжится, замечая пристальное внимание к этому движению. — Свои, — низким голосом шепчет Хаджиме, посылая вдоль замëрзших рук горячую дрожь. — Я хочу тебе помочь — это, наверно, единственное признание, которое ты услышишь за всю жизнь. Так что прекрати, — Хаджиме опасно наклоняется к чужому уху, игнорируя бешеный взгляд испуганных глаз, — играть в благородную жертву. Нагито натурально трясёт, пока он пустыми глазами смотрит в мутное пространство и не видит ничего, за исключением бесконечной темноты. Ему почему-то страшно оставаться здесь, вблизи с трясущимся — от гнева? холода? ужаса? — Хаджиме, чьи зрачки ненормально расширены и блестят опасными огнями. Огнями разочарования и дикой ненависти к состоянию, в котором они плавают, словно в вязком формалине. Хаджиме чувствует от спутанных волос терпкий запах цветов. Девочки, откликнувшиеся на его просьбу, похоже, беспощадно вымыли бесцветные волосы шампунем с розами. Он видит бледную кожу, тонкие вены у глаз, соединяющиеся в сетку голубых созвездий, видит чëрные ресницы, подрагивающие от нарушенного личного пространства. Видит и сам же, ударяя себя по голове тяжёлой лопатой, роняет собственное тело в глубокую могилу. Остаётся надеть чëрный фрак и заколотить синюю крышку тесного гроба. Искрящийся воздух взрывается, стоит Нагито хрипло выдохнуть: — Уходи. Истощение, знакомое до мелочей (от ломоты в деревянных мышцах до колючего песка в веках), многотонной плитой обрушивается на дрожащее тело. Хаджиме обречëнно улыбается, отодвигается, чтобы видеть широко распахнутые глаза, и добивает: — Мне не составляет труда связать тебя и насильно отрезать это, — он без отвращения, также вглядываясь в серое лицо, хватает гниющую руку и, словно сцеживая, давит до выделений зелëно-бурой жидкости. Мертвечина служит сигналом к рвоте. Нагито выворачивает на пол. И пока его плечи схватывает судорога, Хаджиме с деланным безразличием отряхивает ладонь, испачканную в чём-то отвратительно вязком и мерзком. — Так что сделай правильный выбор. Нагито хмуро глядит исподлобья, утирает рот, и с победой, словно не его тошнило минуту назад, говорит: — А ты сделал неправильный, когда позволил Изуру взять контроль. Теперь тошнит Хаджиме. Запахи, чувства, даже сердцебиение, от которого растекается липкий страх по рëбрам, оживают и обрушиваются волной белого шума. Когда Хаджиме распахивает глаза, он медленно осознаёт, что его трясёт. А сам он, забившись в угол ванны, греется о кипяток. Вода мощным потоком льёт на одежду, зарывается в волосы, плескает в красное лицо. Хаджиме, наверное, от отчаяния выцарапывает глаза с мокрыми ресницами. Мокрыми от слëз.***
Фуюхико, бледный и немного замëрзший, входит в тëплую палату с огромным внутренним облегчением. Сонливость накатывает приятным одеялом. Фуюхико вдруг резко вспоминает о Фонде, когда слышит голос Хаджимэ издалека. Какая тошнота не накатывала бы после упоминания этой идиотской организации, Фуюхико всё же был чуть-чуть благодарен ей: она с горем пополам научилась лояльному отношению к Осколкам (не без Макото, чьё слово имело огромный вес в их мире, — особенно после очередной убийственной игры). Осколки и вправду завершили переход из сломанных подчинëнных отчаяния в сторонников надежды (пусть эта идеология и раздражала до закатывания глаз и подзатыльников). Сотрудники Фонда неоднократно показывали прекрасные результаты в вылазках, когда зачищали улицы от роботов, спасали выживших, отправляли детей не в пресловутые детские дома (те были переполнены по понятным причинам; в основном девушки добивались устройства несовершеннолетних в порядочные семьи, пытающиеся научиться жить заново), занимались рутинной работой в офисах, помогая ускорять процесс восстановления мира, и повторно давали шанс людям жить как прежде. С тяжёлыми воспоминаниями, кошмарами и посттравматическим синдромом, но, наверно, впервые счастливыми со дня начала ужаса. Небо больше не кажется мутной болотной водой. Хаджиме один батрачит вдали ото всех, закрывшись в больнице: сначала вытаскивает ребят с того света, занимаясь с каждым по отдельности и по частицам собирая их личности воедино. Потом возится с Нагито, ежедневно (Фуюхико видел!) выбегая в приступе небывалого гнева: красный, задыхающийся от ярости, готовый посшибать головы. Ради одного он тут и остаëтся. Вначале Фуюхико находит это почти забавным. Зная о настоящих ураганах в голове непостоянного Хаджиме, догадываясь о его непростой паутине чувств к полуживому Нагито, Фуюхико с ироничной улыбкой наблюдает за их шаткими попытками взаимодействия. Однако позже становится вообще несмешно. Хаджиме медленно и, очевидно, верно едет крышей в одно направление — зависимость, злость и страх. Зависимость от Комаэды, который, будучи настоящей пробкой в понимании кривых намëков от Хаджиме («Ешь свой суп, Нагито, иначе я запихаю его в твою глотку!»), провоцирует на агрессию — Хаджиме старается показать неумелую заботу, а потом плюëтся ядом на него и окружающих, испугавшись своих чувств. Оба ходят по кругу, и Фуюхико морально устаёт после подобного мельтешения. Он думает, что Хаджиме быстро перенаправят в более полезное дело после восстановления Нагито. Например, в очаги с последователями отчаяния. Кому, как не Изуру, разбираться с этой проблемой? Так вот. Фуюхико, уже позабыв и о злости Хаджиме, и о тупости Нагито, мечтая о тёплой постели и любимой девушке, получает приличный такой удар в бок. Это Хаджиме, психуя и пылая острым гневом, выбегает из палаты. Бешеный взгляд, направленный на Фуюхико, кажется каким-то ирреальным. Он морщится, сочувственно сжимает губы и тихо говорит: — Не переживай. Я Микан позову. …Микан трясётся, извиняется за каждый свой вдох, пока елозит тряпкой по полу под два тяжёлых взгляда. Нагито глядит задумчиво и разбито, почти не моргает, углубившись на дно собственной рефлексии. Фуюхико же размышляет о том, как грамотно придушить Хаджиме, разбить моментами надменное лицо и протащить кровавым месивом прямо по плитке. Чтобы не бросался на людей и не воспламенялся с каждой фразы Нагито. — Час от часу не легче, — неловко вздыхает Фуюхико и открывает окно для проветривания. Неокрепший Нагито тут же ëрзает и накидывает плед, крупно вздрагивая с холодных порывов ветра. Осень весьма странная: моментами холодная и жаркая. Сейчас настал период дикого стука зубов и дрожи коленей от ледяного ветра. — Соглашусь, — так же неуютно тянет Нагито, бегая уставшим взглядом по ночным занавескам, которые Фуюхико отдëрнул в сторону. — Ты не злись на него, — он ободряюще улыбается, подходит ближе и садится на стул. Капельница, что Микан подняла и отодвинула от греха подальше, выглядит жутко помятой и почти сломанной. С какой же силой Хаджиме ударил по ней, чтобы получилось… вот так? — Ему сложно перестроиться на подобный график. — Какой именно? Нагито расслабленно облокачивается на стену, кутается плотнее и с виду блаженно потягивается. Однако Фуюхико замечает скованность и молниеносные взгляды в сторону двери. То ли смотрит с надеждой, что Хаджиме объявится с минуты на минуту, то ли, наоборот, затравленно с ожиданием повторной психоделии. — Ну, — Фуюхико разводит руками. — Сейчас он долечивает тебя, а потом его перебросят на окраины города. Думаю, ты понимаешь, для чего. Нагито озадаченно моргает, уставившись на неуверенную ухмылку Фуюхико. Что-то не даёт ему покоя в чужом неравнодушии. — А ты для чего его защищаешь? — Предположим, Хаджиме не последний человек для меня. Нагито молчит мгновение, открывает рот и сразу же захлопывает его с неловкой улыбкой. — Он вытащил Пеко, да? Фуюхико спокойно кивает, а горло у него сводит ужасная клетка из грязных воспоминаний безумного отчаяния и бессилия. — И ты, наверняка, многое передаëшь ему после наших разговоров. Фуюхико молчит пару мгновений, вперившись в Нагито тяжёлым взглядом — таким, от которого под рëбрами скребëтся тревога и необъяснимое чëрное отчаяние. Однако позже его губы изгибаются в неловкую улыбку, и вот от неё Нагито отпускает. — Предположим. — И как много ты ему рассказал? — Не так уж и много, поверь, — лжёт Фуюхико, отводя пустой взгляд в розетку рядом с кроватью. Та будто иронично взирает на него в ответ — ею уже давно никто не пользовался. А ложь всё равно оседает на корне языка. Но не знакомой приторной горечью, а иррациональной сладостью. Это во благо — наверно, так будет лучше. Лучше для тех, кто в упор не замечают происходящего. Лучше для Хаджиме, чей взгляд остывает и прекращает искриться алыми искрами, когда он, закрывая уши дрожащими руками, дарит напуганный, обречëнный, отчаянный взгляд смеющейся пустоте. Та заботливо оглаживает искажëнное лицо, касается ледяными пальцами горла и, хохоча во всю свою немоту, испаряется. Даже она покидает измученный разум. — У тебя тут мило, — вдруг громко оповещает Фуюхико, игнорируя недоумëнно-недовольный взгляд, направленный прямо в его бегающие глаза. — Не сочти меня чересчур грубым, но, если это всё, что ты хотел сказать мне, то прошу оставить меня одного. «Не сочти меня грубым», — мысленно передразнивает Фуюхико, а сам радушно ухмыляется. И, удерживая на губах добрую улыбку, с превосходством в горящих глазах шепчет: — Нам такую палату Хаджиме не выделял. Никому из наших. Нагито застывает, весь деревенеет, — только плечи как-то механически дëргаются, выдавая волнение. У него в голове щëлкает давно забытое: словно мимолëтный блик, оно разрастается и вцепляется шипастым комком в искалеченную память, гложет быстрые мысли, бегующие настолько стремительно, что он давно отчаивается ухватиться за логику. Воспоминания о его неловком признании и непонимании Хаджиме обрушиваются плотной завесой золотого осознания: буквально отовсюду хлещет свет и, пронизывая каждую клетку тела, возносит в странное нетерпение. Фуюхико незаметно исчезает. А вместе с ним чëрное отчаяние.***
Хаджиме тошнит уже второй день, когда он, пересиливая собственные страхи, заходит к Нагито, чтобы… чтобы выйти оттуда в истеричной ярости. Изуру внутри черепа ворочается больными иглами, вгоняя их глубже в уставшую голову. Недоволен — если подобное чувство хоть как-то волнует его равнодушную натуру. А что делать Хаджиме, которого не может сдержать от горячих эмоций даже совершенный человек? Этот день не становился исключением: он опять заходит в тëплую палату, опять щурится, когда разглядывает удивительно бодрого Нагито, чьё настроение в следующую минуту качнëтся в беспросветный ад холодного равнодушия — такого, от которого кровь обращается в уродливые льды, а дрожь судорогой сжимает напряжëнные плечи. Однако в этот раз дело обстоит как-то… иначе. Нагито выглядит ужасно разбитым, уставшим и измученным: не болью в гниющей руке, не рутинным существованием в бледных стенах с бесполезной розеткой, не цикличным кошмаром в сновидениях. От них хочется верещать в голос, хвататься за глазницы, под которыми чëрными вспышками мелькают жуткие красочные воспоминания. Нагито… просто иной. Хаджиме анализирует его пустые глаза, смотрящие в одинокий рисунок на тумбочке. Кажется, его рисовала Ибуки с желанием поддержать. Нагито пытаются любить как человека. Возможно, как одноклассника, с которым их всех связывает ужасная трагедия. В мрачные времена, наверно, следует идти рука об руку, отворачиваясь от грязного прошлого. Наверно. — Как ты себя чувствуешь? — механически, заученно и шаблонно. Хаджиме более не улыбается косой улыбкой. Более не изображает жалостливое радушие, смахивающее, будто слайды, обречëнную пустоту с лица. — Надеюсь, ты не будешь сопротивляться завтра. — Не надо завтра. — Почему? — терпеливый вопрос кажется героическим поступком. Фуюхико велит терпеть. Слушать, всматриваться в человека, вовнутрь его сущности, которая бьётся в серой клетке абсурда и боли. Хаджиме во благо — может быть, и нет — влезает в Нагито, подмечая малейшие детали его горечи, от которой несёт яростью и отчаянием. От этого корень языка предательски оседает в глотку, зарождая тревожное ожидание неизбежного. — Зачем тебе возиться со мной? Серые глаза, блестящие мёртвой ртутью, кажутся совсем пустыми. Больше не уставшими. — В данный момент я врач. — И? — И, — с нажимом добавляет Хаджиме, — мне следует тебе помочь. Нагито улыбается неживой улыбкой. От неё в глаза вцепляется болезненная алая завеса. — Ты не хочешь, да? — Хочу. Иначе не помогал бы. Не думаешь, что я мог бы безупречно солгать о невозможности тебе помочь? — Не думаю. — Нагито опускает уголки губ, возвращая себе унылый вид. Вид человека, потерявшего веру в существование. Собственное и людское. — Но не стоит тратить на меня время. — Да заткнись! — рычит Хаджиме и, не выдерживая, оказывается вплотную к нему. — Просто закрой свой рот! Заткнись! Заткнись! Я не позволю, слышишь? не позволю тебе заниматься твоей бессмысленной философией! — Его глаза страшно блестят навязчивой идеей. Страхом и, возможно, оседающей правдой. — Я не позволю тебе умереть! Я не позволю себе потерять ещё одного близкого мне человека! Мир потухает, схлопывается в маленькую тонкую иглу. Через неё не бьёт свет — лезет чернильное нечто с широкой пастью, поглощает звуки, свет и их тела. Оставляет лишь бледные напуганные лица. Нагито смотрит по-прежнему сквозь тусклое пространство — куда-то в никуда. — Что ж… — Нагито дëргает бровями, показывая некое презрение, смешанное с безразличной усталостью. — Влюблён в меня, да? И как давно? Хаджиме шипит и впивается ему в плечи, агрессивно, потерянно и расстроенно шепча прямо в самодовольное лицо: — Ещё с лихорадки отчаяния. Когда ты наговорил мне столько конченой херни, что я не смог по ночам спать. — О, какая жалость… наверно, — Нагито дëргает руками и дружелюбно, снисходительно усмехается. — Но мне, знаешь… я устал. Что ты от меня хочешь? Если тело, то пожалуйста. Я не буду сопротивляться. — Ты… ты что несёшь? — Хаджиме срывается на безнадëжную истерику, отталкивая худые плечи, которые он до этого сжимал с неконтролируемой яростью. Нагито улыбается. Как-то ужасно больно и обречëнно. Так, что и вправду саднят надломанные рёбра. И сердце бьётся аритмично не потому, что разрывается от светлых чувств — только потому, что находится в чëрном страхе, цветущим из глубин мрачного прошлого. Хаджиме просыпается, запутавшись в коротком одеяле. И сразу же беспомощно сталкивает его на пол, сжимая зубы от горячего озноба. Ему остаётся только безмолвно драть седеющие волосы и задаваться одним вопросом. Почему он не может спасти даже себя?***
Пар. Горячая вода. Кипяток, текущий по лавовым сосудам. Хаджиме, чьи руки ощутимо подрагивают той самой тревожной дрожью. Нагито с искусственной улыбкой, с горящими пустотой глазами, чей вид внушает не гнилое сочувствие, а мёртвое отчаяние. Может быть, там отростками тянется и глупое желание спасти человека, который в этом совершенно не нуждается. Кто бы спас Хаджиме… Нагито странно улыбается — от этого неприятно покалывает горло, и корни волос твердеют от непонятного ужаса. Ощущение ирреальности происходящего проползает через пульсирующий затылок наждачной лентой. Внушает тревогу. Внушает острый страх. Наверно, шипастый комок застревает в глотке не потому, что он в ужасе, а потому, что его жизнь с каждым разом тонет в беспросветном мраке. Или в иле, в чëрных реках — от их густой смолы веет смертью. Нагито смотрит исподлобья. Смотрит с тошнотворным превосходством, исследуя пустыми глазами убитого Хаджиме. Между ними течёт невидимая, но осязаемая нить — она тоньше лески, она меньше атома, она… Она? Хаджиме вздрагивает, когда по носу проходит что-то мокрое. Он боится, что это слёзы. Слабость, которую он не может себе позволить. Слабость, которая разлагает его человеческое — а человек ли ты, мой дорогой Хаджиме? человек? человек… Хаджиме утирает влагу и опустошëнно разглядывает ладонь. Тишина горячей комнаты прерывается истерическим криком. Хаджиме сжимает свой рот обеими руками, широкими глазами вперивается в алую ванну — в ней бултыхается рука Джунко, которая медленно оседает на дно крови. Ей окроплено всё: плитка, по которой издевательски бежит рубиновая река, некогда белоснежная ванна — теперь её пожирает чëрная дрянь. Позади раздаётся лающий кашель. Нагито прижимается к спине Хаджиме, касается его ледяной руки, на которой от дикого озноба вылезли суставы, и горько-насмешливо шепчет: — Корона. — Корона? — растерянно повторяет Хаджиме мокрыми от крови губами. Его больше не трясёт. И сердце перестаёт биться. Пульс пропадает. — На твоей голове корона, — шепчет Нагито и поворачивает его голову в сторону запотевшего зеркала. Хаджиме и вправду видит очертания нимба. Гнилого, чëрного. Венец смерти. — Сними её. Нагито ещё раз кашляет и бросает в кровавую ванну ржавую пилу. Та пожирается кислотой и быстро идёт ко дну. — Отпилил руку. Хаджиме неверяще раскрывает рот и, понаблюдав за ошмëтками плоти в алой грязной реке, отшатывается от проклятого зеркала с искажëнными силуэтами, от нечеловеческого Нагито. Тот искусственно улыбается и приветливо машет целой рукой. Своей. — Корона. — У меня её нет. — Повышенным голосом отвечает Хаджиме и натыкается спиной на горячую трубу. Та опаляет жарким пламенем и сдирает кожу с руки. — Сними. Сними. — Сними, — доносится со дна ванны. Пузырьки лопающейся крови бурлят и выплëвывают клок чëрных волос. Длинных и отвратительных. — Сними! — Снимай! — истерично кричит Микан по другую сторону от Хаджиме и, покрываясь красными пятнами, подлетает к Хаджиме, грубо отталкивает его и наклоняется к Нагито. Живому. Его лицо спокойно и похоже на воск. Но грудь ровно вздымается. Хаджиме видит биение голубой вены на белой шее. Волосы чистые, завязаны в лёгкий хвост. Хаджиме отстранëнно смотрит на него, видит, как Микан возится с куском трупа. Видит, как её руки трясутся. Видит, как кровь толчками вытекает из обрубка. Видит, как лицо Нагито наливается мёртвой серостью. Видит в отражении стакана нимб. Чёрную иглистую корону над своей головой. Видит, как быстро его схватывает истерика. Ощущает, как чувства страха, отчаяния, безнадëжности и тревоги вгрызаются в перекрытое горло. Видит, чувствует, слышит и хочет истерически смеяться до того, пока его рот не начнёт рваться. Хаджиме не знает, что это такое. И, наверно, не хочет знать. Чёрный нимб обрастает белыми руками. Те ледяными пальцами оглаживают лицо Хаджиме, мокрое, ненастоящее. Хаджиме разбивается о пустоту. И остаётся в ней.
