Влюбиться в него — исход фатальный

Будильник взрывается в голове, как выстрел. Резкий, мерзкий, слишком громкий звук разрывает сон, будто кто-то специально выкручивает нервы на максимум. Я стону, зарываюсь лицом в подушку, пытаясь притвориться мёртвой — вдруг отстанет. Не отстаёт. Он звенит, дребезжит, вибрирует, как назойливая муха, которую невозможно прихлопнуть. — Да заткнись ты… — хриплю я в ткань. Телефон лежит на подоконнике — конечно. Вчерашняя Вики решила, что так будет «удобнее». Я на ощупь хватаю подушку и с силой швыряю её в сторону окна. Глухой удар. Будильник на секунду сбивается… и продолжает орать. — Сволочь… Приходится вставать. Тело протестует каждой клеткой. Голова тяжёлая, будто набитая мокрой ватой. Глаза жжёт. В горле сухо, как после пожара. Я сажусь на кровати и на секунду зависаю, уставившись в стену. Вчерашняя ночь возвращается обрывками — дым, слёзы, холод стекла под спиной, чувство, будто внутри меня что-то треснуло и так и не срослось. Я даже не приняла душ. Заснула прямо так — в одежде, с запахом табака, чужих эмоций и собственной слабости. Телефон наконец умолкает. Я беру его в руки, щурясь на экран. Утро. Новый день. Как будто вчера ничего не было. — Конечно, — усмехаюсь я криво. — Давай, мир. Удиви меня, что произойдет сегодня. Я плетусь в уборную, шаркая босыми ногами по холодному полу. Свет режет глаза. Я поднимаю голову — и встречаюсь с собой в зеркале. Чёрт. Лицо опухшее, словно меня били всю ночь. Глаза красные, веки тяжёлые. Под ними тени — не макияж, а настоящие, въевшиеся, как синяки. Тушь размазалась, оставив грязные следы, будто я плакала не один час, а ведь так и было. Волосы спутанные, безжизненные. Я выгляжу… сломанной. — Великолепно выглядишь, Уокер, — бурчу я своему отражению. — Просто мечта. Злость вспыхивает внезапно — резкая, спасительная. Я отворачиваюсь, включаю воду. Холодная. Намеренно. Чтобы чувствовать. Вода бьёт в лицо, смывая соль слёз, остатки макияжа, ночную грязь. Я тру кожу до покраснения, будто могу стереть не только внешнее, но и то, что внутри. Пальцы дрожат, но я продолжаю — сильнее, жёстче. «Соберись», — приказываю себе. «Ты не развалишься. Не сегодня». Душ шумит, заглушая мысли. Горячая вода обжигает плечи, стекает по спине. Я стою, уперевшись ладонями в кафель, и позволяю себе минуту пустоты. В голове всплывают образы — фонари, голос Маля, его взгляд, когда я уходила. Его обещание. «Никто тебя больше не обидит» Я хмыкаю сама себе. С каких пор он стал таким наивным ?  Если этот мир чему-то меня и научил, так это тому, что спасать себя приходится самой. И если надо — быть хуже. Жёстче. Опаснее.  Я выхожу из душа, обматываясь полотенцем. Кожа розовая, разгорячённая, будто я только что вылезла из боя. В зеркале — всё та же я, но уже собраннее. Чище. Почти живая. И тут — стук. Тихий, осторожный, но отчётливый. Три удара по двери. Я замираю. Сердце делает лишний скачок, будто предупреждая: будь начеку. В комнате всё ещё пахнет вчерашним — «сигаретами», бессонницей, мной. Я стою посреди этого беспорядка, с мокрыми волосами, с усталостью, въевшейся под кожу. Кто бы там ни был — мир снова стучится. Я глубоко вдыхаю, сжимаю полотенце крепче и выпрямляю спину. Пусть лицо ещё выдаёт усталость, пусть внутри всё ноет — я не дам этому миру увидеть, насколько мне больно.Потому что если он почувствует слабину — он разорвёт.А я не собираюсь быть жертвой. Я подхожу к двери, касаясь холодной ручки, и на секунду закрываю глаза. Ты справишься, Вики. Как всегда. И открываю. открываю дверь — и на пороге стоит Ости. Высокая, пухлая, с мягкими, слишком заметными формами, которые форма академии никогда не умела скрывать, да и не особенно старалась. Длинные чёрные волосы спускаются почти до талии ровной, тяжёлой волной. На ней синее платье ниже колен и белый фартук — обязательная форма академии. Форма ей откровенно не идёт: тянет там, где не надо, подчёркивает лишнее, сидит неуклюже. Но макияж… Макияж всё исправляет. Аккуратные стрелки, ровный тон, губы мягкого ягодного оттенка. Это единственное, что у неё всегда получается безупречно. «Из нее бы вышел хороший визажист» - не успела подумать, как девушка разгоняет повысившую тишину.  — Доброе утро, Вики! — улыбается она так, будто ночь была обычной, а утро не несёт в себе ничего угрожающего. Я смотрю на неё секунду дольше, чем нужно, потом молча отступаю в сторону, пропуская в комнату. — Проходи, — коротко бросаю я. Ости тут же заполняет пространство собой — шорох ткани, тихий запах сладкого парфюма, суетливые движения. Она садится на мою кровать без приглашения, пружины жалобно скрипят. — Как ты себя чувствуешь? Знаешь…  — начинает она с порога, закидывая ногу на ногу. — Сегодня почти нет уроков. Последние два урока убрали, ссылаясь на какую то загруженность преподавателей.  Я хмыкаю, роясь в шкафу. — Повезло, — отзываюсь рассеянно. — Да! — оживляется она. — Можно будет нормально выдохнуть. У меня как раз вечером встреча… нормально соберусь, - вдруг запинается. — Ты вообще сегодня идёшь на занятия? — А я что по твоему делаю ? — отвечаю уклончиво.  Я натягиваю чёрные капроновые колготки, аккуратно расправляя их на бёдрах, словно этот ритуал способен привести мысли в порядок. Потом — мини-юбку тёмного, почти чёрного винного цвета. Ткань плотная, уверенная, как броня. Белая оверсайз-рубашка ложится поверх — свободно, скрывая всё лишнее. — Как спалось ? — продолжает Ости, болтая ногой. — Представляешь, я вчера где то в клубе обронила сережку, жаль конечно, мне их подарил Люци… но думаю он даже не заметит.  «Не заметит» — повторяю про себя, криво усмехаясь. Я подхожу к зеркалу, собираю волосы в небрежный пучок. Пара прядей выбивается — оставляю как есть. — Знаешь… — Ости вдруг замолкает и смотрит на меня внимательно. — Ты очень красивая.  Я напрягаюсь, но делаю вид, что поправляю рубашку. — И всё равно завидую, — добавляет она уже тише. — у тебя восхитительная, худощавая фигура и ты можешь ходить не в форме. Хоть сегодня. Хоть всегда. Ты единственная здесь, кому это позволено, как тебе это удалось ?  Я ловлю её взгляд в отражении зеркала. Лицо спокойное. Закрытое. — Привилегии, — бросаю я. Внутри — глухой смешок. Привилегии, купленные деньгами. Деньгами матери, которая решила, что так будет лучше. Для неё. Я беру сумку, закидываю на плечо. Ости продолжает болтать — про то, как бы одевалась она, сколько у нее образов в голове, если бы не эта форма, какие тренды будут модны под конец этого года,  про слухи в школе, про то, как странно пусто сегодня в расписании. А я киваю, поддакиваю, надеваю маску.Сильная. Собранная.Та, у которой, кажется, всё под контролем.Даже если внутри — всё ещё шторм. Коридоры академии гудят, как улей. Шаги, голоса, смех, хлопки дверей — всё сливается в единый фон, от которого хочется либо ускориться, либо исчезнуть. Я выбираю первое. Иду ровно, не оглядываясь, будто точно знаю, куда и зачем. Ости семенит рядом, подстраиваясь под мой шаг, что у неё получается не всегда. Кабинет литературы мы узнаём издалека — приоткрытая дверь, запах старых книг и мела, приглушённый гул голосов. Мисселина всегда приходит раньше. Как будто боится, что без неё Шекспир сбежит с полки. — О, мы почти вовремя, — шепчет Ости с облегчением. Я ничего не отвечаю. Вовремя — это когда тебе не всё равно. Мы заходим. Кабинет вытянутый, светлый, с высокими окнами. Парты расставлены ровными рядами, доска уже исписана аккуратным почерком: «Трагедия как форма внутреннего конфликта». Прекрасно. Именно то, что мне сейчас нужно. Я автоматически ищу взглядом Люцифера. Левый, крайний ряд, последняя парта… у окна. Пусто. Его место зияет, как выбитый зуб. Я замираю на секунду, сама этого не ожидая, потом отвожу взгляд. Конечно. Чего ещё стоило ждать.Ости садится ближе к середине, я — как обычно, с краю. Сумка падает на пол, я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки. Мисселина поднимает голову, кивает нам — вежливо, отстранённо. Она всегда смотрит так, будто знает о тебе больше, чем ты сам, и ей от этого немного скучно. — Доброе утро, класс, — начинает она своим мягким, почти убаюкивающим голосом. — Сегодня мы продолжим разговор о внутреннем разломе героя… Я перестаю слушать на третьем слове. Взгляд снова сам собой скользит к пустому месту. Не придёт. Я чувствую это почти сразу — странное, глухое знание. И почему-то раздражение. Не обида. Нет. Скорее… пустота, которую забыли закрыть. Я наклоняюсь вперёд, ловлю взгляд Ости через ряд и едва заметно киваю на место рядом со мной. Потом шепчу, почти не размыкая губ: — Сядь ко мне. Она моргает, удивлённо, но почти сразу улыбается и, подхватив тетрадь, перебирается ко мне. Стул тихо скрипит. — Что-то случилось? — так же шёпотом. — Нет, — отвечаю коротко. — Просто… скучно. Это почти правда. Мисселина продолжает говорить о трагедиях, о выборе, о боли как двигателе сюжета. Иронично. Я смотрю вперёд, потом, будто между делом, бросаю: — Я ведь сейчас сижу на твоем месте ? — тон ровный, пытаюсь заткнуть мысли в своей голове пустыми, не интересующими вопросами.  Ости пожимает плечами, накручивая прядь волос на палец. — Когда то да… — Мм. Пауза. — Да уже какая разница, — делает паузу, — подумаешь, я сидела за этой партой все три года, — добавляет в тишине, — а тут пришла ты.  — Ты на меня злишься ? — боковым зрением смотрю на трущиеся друг об друга руки ученицы.  — Тогда да, — легкая усмешка, — ты меня взбесила не на шутку, а щас как то все равно. — минутное молчание, мы не шевелимся уставившись каждую в свою точку, как вдруг Ости открывает учебник литературы, начиная листать оглавление,— Думаю, Люцифера сегодня вообще не будет, отвисает после вчерашнего, — добавляет она тише. — Вечеринка была… насыщенная. Я хмыкаю, не глядя на неё. — В его стиле. Ости вздыхает. Не тяжело — устало. Это другое. — Да. Раньше меня это даже заводило, — признаётся она, глядя в строки, стараясь вчитаться. — А сейчас… как будто батарейка села. Я его обожаю, правда. Но иногда кажется, что я просто фоном иду к его жизни. Я бросаю на неё быстрый взгляд. Ости улыбается, как всегда, но улыбка чуть запаздывает. Не до конца настоящая, потом ее пальцы вновь начинают теребить старые листы учебника, как вдруг, она с психом хлопает его об стол, закрывая.  — Ты можешь не идти, — говорю я спокойно. — Фоном. Она усмехается. — Знаю. Просто… привыкла. — Привычка — плохой аргумент, — отзываюсь я. — Особенно если от неё пусто. Ости смотрит на меня уже внимательнее. Без болтовни. По-настоящему. Разворачиваясь ко мне полу боком, опрокидывает голову на руку, упираясь щекой об ладонь.  — Любишь читать ? - выдает она. — Много прочла вообще книг ?  Мои брови вскакивают вверх, я поворачиваюсь к ней в той же позе и пытаюсь разглядеть ее лицо, а точнее считать, к чему этот вопрос.  — Достаточно, раньше у меня было много репетиторов… Перебивает вдруг.  — Нет ты меня не так поняла, — закатывает глаза, как тут же уголки ее губ опускаются вниз. — Я имею ввиду литературу не относящуюся к учебе, романы там ?  — А такое… — хмурую брови, пробираясь глазами по классу, все не охотно ищут дела, чтобы занять свое время. — Нет, не любитель переживать чужие сценарии.  — Жаль, — с ее лица со всем спала улыбка.  — А что ?  — Да так, девушка колебрится, водя ногтем по парте, — хотела поинтересоваться, знаешь ты писательницу Анну Гавальд, но видимо нет. — Мы обе замолкаем, смотря друг другу в глаза, как вдруг ее губы вновь продолжают рассказывать, — я люблю читать различные романы, и как то мне попался ее роман под названием «Невеста для холостяка».  — Как будто уже звучит не очень, — вставляю фразу. Ости фыркает.  — Книга слишком очевидна и предсказуема, читая ее, мне кажется любой человек осудит главную героиню за ее поступки, то как она унижается, старается прогнуться под мужчину… — последние слова даются девушки с каким то мерзким подтекстом, я не понимаю к чему она, но продолжаю слушать ее отводя глаз.  — И что?  — И то, что при почтение я увидела в главной героине себя… — Ости берет телефон со стола, что то в нем копошится, а потом и во все показывает мне обложку книги, — В романе рассказывается о девушке, которая испытывает сильные чувства к статному парню. Он воспринимает её как нечто само собой разумеющееся, не осознавая глубину её любви. Девушка, понимая, что её чувства не взаимны, решает уйти к другому. Это приводит к тому, что парень начинает осознавать, что потерял действительно ценного человека лишь после её ухода, понимаешь о чем я ?  Я отрицательно качаю головой.  — Если ты намекаешь на себя, и что ты устала от того, что Люцифер публично вытирает об тебя ноги…  — Да! — Ости подрывается на стуле, восклицая, да так, что одноклассники и сама мисселина не оставляют сцену не замеченной.  — Дорогие девушки, я прошу вас вести по тише, — почти не слышно доносится мягкий голос, — Да, да, вы, Ости, дурной тон.  Ости простительно кивает и опускает глаза в пол, как тут же шепотом продолжает.  — Я не знаю что мне делать… Я боюсь ошибиться, хочу дать ему шанс, но как будто бы уже дала тысячу… Я… я устала  Я смотрю на неё долго. Не так, как смотрят, когда жалеют. А как смотрят, когда уже всё поняли и решают — резать или ещё тянуть. — Ости, — тихо начинаю, почти без эмоций, — я скажу неприятное. Но ты сама попросила, даже если думаешь, что нет. —  Она поднимает на меня глаза. Красные. Уставшие. Настоящие. — Ты не «боишься ошибиться». Ты боишься остаться без него. Это разные вещи. Она дёргается, будто я попала пальцем в синяк. — Ты говоришь «дать шанс», — продолжаю, не смягчая голос. — Но шанс дают один раз. Всё остальное — это отсрочка собственного унижения. Ты не даёшь шанс ему. Ты каждый раз отменяешь свой уход.— Я перевожу взгляд на доску, чтобы не видеть, как ей больно. Мне так легче говорить честно. — Он не не понимает, Ости. Хуже. Он всё понимает и ему удобно. Удобно, что ты рядом. Что терпишь. Что проглатываешь. Что любишь больше, чем он заслуживает. Она судорожно вдыхает. — Знаешь, в чём самая мерзкая часть? — я снова смотрю на неё. — Ты ждёшь, что он однажды «осознает». Как в книге. Но в жизни люди редко прозревают. Они просто ищут следующего человека, который будет терпеть так же. — Я наклоняюсь чуть ближе, понижаю голос. — Если мужчина начинает ценить только после потери — значит, он ценит не тебя. Он ценит контроль. И своё чувство собственности. Ости молчит. Я вижу, как у неё дрожат пальцы. — Ты сейчас не на распутье, — говорю уже тише, но холод остаётся. — Ты уже всё знаешь. Просто тебе страшно подтвердить это вслух. — Пауза. — Ты не обязана быть «удобной», чтобы тебя любили. И ты не должна доказывать, что достойна нормального отношения. Если тебе приходится бороться за базовое уважение — ты уже проигрываешь. — Я откидываюсь на спинку стула. — Так что выбор простой, хоть и больной. Либо ты уходишь сейчас — и тебе будет плохо, но недолго. Либо остаёшься — и тебе будет плохо всегда, просто ты к этому привыкнешь. — Я смотрю на неё в последний раз. — И не надо делать из него «последний шанс». Последний шанс — это ты сама. Не отпускай его.  Я успеваю увидеть, как её лицо ломается. Не красиво, не театрально — по-настоящему. Как стекло, которое держалось на честном слове. Ости резко закрывает рот ладонью, будто пытается удержать звук внутри, но слёзы уже катятся — тяжёлые, злые, беззвучные. Плечи дёргаются. — Ости… — начинаю я, уже мягче, но поздно. Она вскакивает так резко, что стул с противным скрежетом отъезжает назад. — Мне… — выдыхает она, но это даже не фраза. Просто воздух. Мисселина поднимает голову от тетрадей. — Ости, если вы хотите выйти, нужно спросить … Но Ости уже не слушает. Она разворачивается и почти бежит к двери. Не хлопает — распахивает её так, что та ударяется о стену. И исчезает в коридоре. В классе — гробовая тишина.Кто-то тихо ахает.Кто-то неловко усмехается, не зная, куда деть глаза. Мисселина морщит лоб. — Что за… — бормочет она. — Абсолютно недопустимое поведение… Я уже поднимаюсь. — Простите, — говорю я ровно, не глядя на неё. — Я за ней. — Вики, — пытается остановить она, — урок.  — Она сейчас не в состоянии слушать ваши урки.  Это не просьба. Это факт. Я выхожу в коридор и дверь за мной закрывается куда тише, чем должна была. Коридор пустой, но я слышу её сразу. В конце — возле туалета. Глухие, надломленные всхлипы, которые невозможно спутать ни с чем. Я подхожу медленно. Не врываюсь. Не тороплюсь. Ости стоит, опершись лбом о холодную плитку стены. Плечи трясутся, слёзы капают на пол. Она даже не пытается их вытирать. — Я не хотела… — срывается у неё. — Я правда не хотела, чтобы ты была права… Я останавливаюсь рядом. Не касаюсь сразу. Даю ей секунду. — Я знаю, — отвечаю тихо. — Никто не хочет. Она оборачивается, глаза опухшие, красные, злые. — Ты всё сказала так… будто я дура, — выдыхает она. — Нет, — жёстко. — Дуры не страдают так, как ты. Дуры не любят так, как ты. Дуры не плачут, потому что им плевать. — Я делаю шаг ближе. — Ты не слабая, Ости. Ты просто слишком долго была сильной не для того человека. Она снова закрывает лицо руками и рыдает — уже не сдерживаясь. Я наконец кладу ладонь ей на спину. Уверенно. Без сюсюканья. — Плачь, — говорю я. — Это не откат. Это выход. Мы сидим у окна уже, кажется, вечность. На самом деле — минут десять, не больше, но время здесь тянется иначе. Окно распахнуто настежь, и тёплый уличный ветер лениво заходит в уборную, цепляется за шторы, путается в волосах у меня на затылке. Пахнет пылью, летом и чем-то живым — как будто мир снаружи продолжается, несмотря ни на что. Ости сначала просто молчит. Потом её дыхание выравнивается, но тело всё ещё подрагивает, будто слёзы ушли, а эхо осталось. Она сидит, обхватив себя руками, и иногда тихо шмыгает носом — не жалобно, а устало. Так шмыгают, когда плакать уже сил нет. Через пару минут она медленно сползает с подоконника. Ноги плохо слушаются, движения неуверенные, словно после долгой болезни. Она идёт к раковине, и я сразу понимаю зачем — столько плакать без воды невозможно. Ости наклоняется, складывает ладони лодочкой и жадно пьёт прямо из-под крана, захлёбываясь, как будто вода может смыть всё сразу. Я тоже слезаю, рву пару салфеток с держателя и подхожу ближе. Осторожно, почти механически, промакиваю потёкшую тушь, стерев чёрные следы с её щёк. Не тороплюсь. Мы обе смотрим на себя в зеркало — две девочки с покрасневшими глазами и слишком взрослыми взглядами. Ости криво улыбается. Эта улыбка режет сильнее слёз. — Вот она… — выдыхает она с трудом. — Настоящая Ости. — Прекрати, — бормочу я, мягко, но с нажимом, снова проводя салфеткой по её щеке. — Настоящая ты — это не момент, когда тебя раздавили. Настоящая ты — это та, которая сейчас стоит и не развалилась окончательно. Я ловлю её взгляд в зеркале. — Посмотри на себя ещё раз, — говорю тише. — И скажи честно: если бы это была не ты, а кто-то другой… какой совет ты бы хотела услышать? Она сглатывает. Плечи снова вздрагивают. — Я хочу спокойствия, — шепчет она Слёзы снова срываются и капают в раковину, смешиваясь с водой, исчезая в белой керамике.Я вздыхаю и опираюсь бедром о тумбу.  — Ости, — начинаю я уже иначе. Не холодно. Не жёстко. По-настоящему. — Ты хочешь спокойствия, но ищешь его не там. Ты ищешь его в человеке, который живёт на твоих нервах. Она молчит, но слушает. — Спокойствие не приходит, когда тебя выбирают. Оно приходит, когда ты перестаёшь доказывать, что достойна выбора. Ты слишком долго жила в режиме «потерпи ещё чуть-чуть». А знаешь, что самое подлое? Это «чуть-чуть» никогда не заканчивается. Я поворачиваю её к себе, заставляя оторваться от зеркала. — Я не буду тебя жалеть, — говорю мягко, но прямо. — Ты не сломанная. Ты истощённая. Это лечится не любовью от кого-то, а уважением к себе. Она тихо всхлипывает. — Ты не обязана быть сильной каждый день, — продолжаю я. — Но ты обязана быть честной с собой. Если рядом с человеком ты плачешь чаще, чем улыбаешься — это не любовь, это выживание. Я убираю салфетку, смотрю ей в глаза. — Спокойствие начинается не с того, что он изменится. А с того, что ты перестанешь ждать. Отпустишь. Не сразу — шаг за шагом. И да, будет пусто. Но пусто — это лучше, чем больно. Я слегка улыбаюсь. — Я… я… я сильная, да, — Ости смотрит на себя в зеркало так, будто пытается загипнотизировать отражение. Уголки губ дрожат, но она всё-таки заставляет себя улыбнуться. — Я самодостаточная, харизматичная и горячая девушка, заслуживающая уважения… Слова звучат как мантра. Как заклинание, которое вот-вот сработает — если повторить ещё раз.Она поворачивается ко мне, скользит взглядом сверху вниз, будто проверяет, верю ли я. И в этот момент улыбка гаснет. Просто исчезает. Будто её никогда и не было. — Только я не могу… — голос срывается, не дойдя до конца фразы. И дальше — взрыв. Не плач, не слёзы — именно взрыв. Судорожный, рваный, такой, что звук отражается от кафеля и возвращается обратно, усиливая боль. Она сгибается пополам, будто её ударили под дых. — Ости, — я дёргаю её за плечо резче, чем хотела. Во мне смешивается всё сразу: сожаление, усталость, злость. — Вот что ты не можешь, а? Прекрати уже… Это звучит жёстко. Я знаю. Но если сейчас не встряхнуть — её просто смоет этим потоком. — Я не… я не… — она выхватывает салфетки у меня из рук, торопливо промакивает опухшие веки. — Я не могу смотреть на вас. На тебя. На девочек академии, с которыми он спал… Каждое слово даётся ей с усилием, как будто она выдавливает их из груди. — Даже соцсети… Инстаграм… — она горько усмехается сквозь слёзы. — Видеть его лайки. Подписки. Комментарии другим девушкам. Красивым девушкам. Смотреть, как его отмечают на фотках, выкладывают с ним сторис с тусовок, подарки… — Голос ломается, превращаясь почти в шёпот.— Какая же я дура… — она резко вскидывает голову. — ДУРА! Смятые, мокрые бумажные полотенца летят в мою сторону — не зло, не специально, скорее от бессилия. Она отворачивается и отходит к окну, упираясь ладонями в подоконник. Смотрит куда-то вдаль, на территорию академии, будто там есть ответ. — А знаешь, что самое противное? — продолжает она глухо. — Когда какая-нибудь красотка тусовалась с ним, чем они там только не занимались… опрокидывала его, использовала. А он потом приползал ко мне. Унижался. С букетами цветов, которые даже не для меня. А для этих пластмассовых моделей с размером XS. Которые даже не брали эти цветы. Я подхожу ближе и кладу руку ей на плечо. Осторожно. Как к ране. — Ости… — сухость во рту мешает говорить. Я делаю глубокий вдох. — Я могу быть рядом с тобой, пока ты учишься выбирать себя. Это правда тяжело. Но рано или поздно тебе придётся это сделать. Она усмехается. Коротко. Горько. — Должна… — повторяет она. — Только, Вики… мне и на тебя больно смотреть. Я убираю руку. — Что ты имеешь в виду? Она поворачивается. Глаза снова полны слёз, но теперь в них другое — тревога. — Ты должна знать правду. Может, ты о чём-то догадываешься. Ты ведь расчётливая. Но многого ты не знаешь. — О чём ты? — я чувствую, как в груди начинает подниматься тяжесть, будто кто-то медленно затягивает узел. — О том, что Люциферу ты интересна, — произносит она тихо. — С самого начала. Он сразу тебя приценил. Очередная галочка. Я медленно выдыхаю и закатываю глаза, стараясь сохранить ровное лицо. Это не новость. В его взглядах, словах, паузах между ними всегда был подтекст. Ости замечает это и криво ухмыляется. — Но это ещё не всё, — она запинается. — У них же скоро игра. В её голосе появляется раздражение, усталость от бесконечного соперничества десятого и одиннадцатого классов. — И как ты думаешь, какую цель, кроме победы, они преследуют? — Меня? — брови сами взлетают вверх. Она смотрит внимательно, будто пытается прочитать меня. — Иногда я тобой восхищаюсь, — говорит она неожиданно. — Ты не даёшь эмоциям выйти наружу. Даже сейчас. Хотя я тебя задела. — Ости… — Те слухи, что пускал Мальбонте, были не просто так, — она подходит ближе и мягко, почти отчаянно сжимает мои плечи. — Я не знаю всех деталей, но между ним и Люцифером был разговор о тебе. Что-то вроде «ты в нашей команде». Она выдыхает. — Братья Чейз сначала не были рады твоему появлению. Слишком сильная личность — и не им досталась. А потом ты начала вести себя иначе. Я не знаю, что было в самом начале… но будто с твоим приходом ты уже стояла на их стороне. Тебя видели рядом с ними. Иногда ты играла им на руку. — Она смотрит прямо мне в глаза. — Я думаю, это был их план. Но общаясь с тобой, я вижу другое. Ты не за десятый и не за одиннадцатый. А у нас так не бывает. Здесь нет одиночек. Есть сторона. — Ости усмехается сквозь слёзы. — Люциферу выгодно, чтобы ты была на нашей стороне. Он не уважает крыс. Он их топчет. А ты сейчас на нашей территории. После того, что было в клубе, он уверен: Мальбонте с тобой не просто играет. Ты имеешь на него рычаги. — Она делает паузу. Воздух между нами становится плотным. — И теперь Люцифер может сыграть с тобой не в простую игру, где он тебя трахнет и поставит галочку… — голос её дрожит. — А в игру посерьёзнее. Где ты — инструмент. И удар по тем, кого он ненавидит. Я молчу. Держу лицо. И только внутри что-то медленно, очень тихо начинает трескаться. Мы ушли с уроков почти молча. Я вернулась в класс одна — быстро, отстранённо, будто меня там и не было. Собрала сумки, не глядя по сторонам. Несколько взглядов скользнули по мне — любопытных, цепких, чужих. Я не ответила ни одному. В голове было слишком шумно, чтобы реагировать на внешний мир. Ости ждала у выхода. Заплаканная, с потухшим лицом, будто из неё выжали всё до последней капли. Она держалась странно — плечи сведены, руки прижаты к телу, словно она боялась рассыпаться, если позволит себе расслабиться хоть на секунду. Мы вышли за территорию академии и сели на дальнюю лавочку — ту, что обычно пустует. Там всегда немного тише. Чуть больше воздуха. Я достаю сигарету. Пальцы двигаются автоматически. Щелчок зажигалки режет тишину. Первый вдох — резкий, обжигающий. Дым ложится в грудь тяжело, но ровно. Мне это сейчас нужно. Хоть что-то, что держит в реальности. Ости сидит рядом, поджав ноги. Глаза красные, опухшие. Она смотрит в асфальт, будто там можно найти ответы. Иногда её трясёт — не сильно, но заметно. Это не истерика. Это истощение. Я смотрю вдаль. Не на академию — дальше. Туда, где заканчиваются стены, классы, стороны, игры. Туда, где, возможно, есть выбор, который не требует предательства себя.В голове снова и снова прокручиваются её слова. Рычаги. Стороны. Игры. Я чувствую, как внутри поднимается глухое раздражение — не на них, не на неё, а на себя. На то, что позволила себе хоть на секунду поверить, что можно быть «вне». Что можно идти рядом и не быть использованной. Я не хочу выбирать сторону.Меня от этого тошнит. Десятый, одиннадцатый — одинаковые. Просто разные способы давления. Разные улыбки, за которыми прячутся одни и те же расчёты. Я всегда это знала. Всегда. Тогда почему позволила себе усомниться. Мальбонте… Я медленно выдыхаю дым. Я вспоминаю его слова. Спокойные. Уверенные. Слишком правильные. И его поступки — резкие, противоречивые, иногда откровенно грязные. Несостыковки, которые я предпочитала не замечать. Потому что так было… проще. Потому что где-то внутри хотелось верить, что не всё — игра.А теперь я думаю: а вдруг и правда появились чувства? И тут же сама себе усмехаюсь. Горько. Чувства — удобное оправдание. Самый лучший рычаг. Особенно если ты умеешь ими пользоваться. Я не верю. Или боюсь поверить. Не знаю, что из этого хуже. Я снова затягиваюсь. Сигарета тлеет быстрее, чем обычно. Как будто тоже торопится закончиться. Ости рядом молчит. Иногда я чувствую на себе её взгляд — осторожный, проверяющий. Ей важно знать, не отвернусь ли я. Не исчезну ли после всего, что она сказала. И от этого внутри что-то неприятно сжимается. Я не злюсь на неё. Ни на секунду. Она не хотела мне навредить. Она просто была честной. Возможно, впервые за долгое время — не только со мной, но и с собой. Ости смотрит на часы. Долго. Потом глубоко вздыхает, будто собираясь с силами. Докуривает сигарету, тушит её о край урны. — Мне пора, — говорит тихо. — У меня встреча. Я поворачиваю голову. Она выглядит так, будто каждое движение даётся ей через силу, но она всё равно встаёт. Потому что привыкла идти, даже когда внутри пусто. — Я… — она запинается, — я надеюсь, ты не перестанешь со мной общаться. После всего этого. Я правда… я не желаю тебе ничего плохого, Вики. Я смотрю на неё снизу вверх. В её глазах — страх. Не за себя. За то, что останется одна. — Я знаю, — отвечаю спокойно.  Но как будто бы сейчас мой лимит доверия исчерпан ко всему миру  Ости кивает, ещё раз бросает на меня взгляд — благодарный, растерянный — и уходит. Медленно. Не оборачиваясь. Я остаюсь на лавочке одна. Сигарета догорела. Дым рассеялся. А внутри — ни одной готовой эмоции. Только сомнения. Только понимание, что следующий ход придётся делать мне. И что после всего услышанного — легче точно не стало.Я снова смотрю вдаль. И впервые ловлю себя на мысли, что больше всего боюсь не их игр.А того, что в какой-то момент снова позволю кому-то подойти слишком близко.   *** Натягиваю на себя короткий белый спортивный топ — ткань плотно ложится на кожу, холодит после душа и будто собирает меня в одно целое. Поправляю на бёдрах теннисную мини-юбку-шорты того же цвета: лаконичную, лёгкую, без лишних деталей. Стильно. Чисто. Ровно так, как я люблю. В теннисе нет показной вычурности — только линия, движение и концентрация. Перед зеркалом задерживаюсь дольше, чем планировала. Собираю волосы в высокий хвост, тугой, аккуратный, фиксирую двумя резинками. Он нравится мне сразу — практичный, резкий, как и должно быть. Но уже перед выходом рука сама тянется к лаку. Несколько пшиков — и я передумываю. Разбираю хвост и заплетаю косу. Сейчас так носят. А ещё она не бьёт по шее во время резких разворотов. Белые найки мягко садятся на стопу. Зашнуровываю их быстро, на автомате. Не запираю дверь — мне не хочется ничего закрывать, будто я оставляю себе возможность вернуться другой. Теннис… Папа любил эту игру. Говорил, что это спорт для тех, кто умеет думать на несколько шагов вперёд. Здесь нельзя просто быть сильной — нужно быть точной. Премиальный вид спорта, да. Идеальные корты с ровной сеткой, дорогие ракетки с ограниченными сериями, кислотно-зелёные мячи, которые невозможно спутать ни с чем. Всё здесь выверено до миллиметра. Мне всегда было легко на корте. Тело запоминало движения быстрее головы. Теннис отзывался где-то под рёбрами — тихо, уверенно. Это то место, куда я могу прийти и не притворяться. Не выбирать сторону. Не играть роль. Просто быть собой. День медленно перетекает в вечер. Небо темнеет, но не гаснет — тёплый свет ложится на поле, вытягивает тени. Это не из тех дней, которые заканчиваются спокойно. Слишком много сказано. Слишком много понято. Слишком много осталось внутри. Я беру ракетку. Привычный вес. Знакомая рукоять. Натягиваю струны пальцами — глухой, упругий звук. Мне нужно выбить всё лишнее. Всю дурь. Всю путаницу. Первый удар — пробный. Мяч взлетает, описывает идеальную дугу и падает точно туда, куда я хотела. Ещё один. И ещё. Я двигаюсь по линии, чувствую, как работают ноги, как включается корпус, как плечо ведёт удар. Здесь нельзя думать о лишнем — если зазеваешься, мяч улетит. Я люблю, что в теннисе ты всегда одна. Даже если напротив соперник. Всё решаешь ты. Каждый промах — твой. Каждое попадание — тоже. Это честно. Я ускоряюсь. Удары становятся резче, глубже. Пот выступает на висках, дыхание сбивается, но в голове наконец-то становится тише. Мяч отбивается от покрытия с характерным сухим звуком — он почти медитативный. Раз за разом. Интересно, что в теннисе паузы важнее силы. Иногда выигрыш приносит не мощный удар, а выжидание. Терпение. Ошибка соперника. Я всегда это понимала. Может, поэтому мне так хорошо здесь. Я бью сильнее, до отказа, до жжения в мышцах. Пусть всё лишнее останется на корте. Пусть вместе с каждым ударом из меня выходит напряжение, сомнения, чужие игры. Когда я останавливаюсь, вечер уже окончательно вступил в свои права. Я опираюсь на ракетку, смотрю на сетку и чувствую только одно — редкое, забытое чувство ясности. Здесь я на своём месте. Я слышу голос не сразу — сначала он пробивается сквозь дыхание, сквозь глухой стук мяча о корт, сквозь собственный пульс в ушах. Отдавленный, хрипловатый, до боли знакомый. — Вики… Я опускаю ракетку, мяч катится к сетке и замирает, будто тоже прислушивается. Поворачиваюсь. Геральд идёт по краю корта неторопливо, уверенно, как человек, которому не нужно доказывать, что это место — его. Расставляет руки в стороны, словно оценивая пространство, меня, вечер, всё сразу. — Я рад, что хоть не на уроках, — продолжает он с той самой полуулыбкой, в которой всегда было больше иронии, чем тепла, — но всё же вижу твоё участие в жизни академии. Я стряхиваю пот со лба тыльной стороной ладони и делаю глубокий, жадный вдох. Грудь поднимается резко, будто я только что вынырнула из воды. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Геральд почти не изменился. Всё тот же прямой взгляд, цепкий, внимательный — он будто видит людей насквозь и никогда не делает вид, что это не так. Только костюм другой: чёрный, идеально сидящий, без единой складки. На груди — свисток, холодно поблёскивающий в свете фонарей. Деталь, которая сразу напоминает — передо мной не просто учитель. Судья. Контролёр. Игрок постарше. — Я не мешаю? — спрашивает он, кивая на ракетку у меня в руке. — Нет, — отвечаю ровно. — Я уже почти закончила. Он хмыкает и переводит взгляд на корт, на сетку, на мяч у линии. — Хорошая техника, — бросает как бы между делом. — Редко вижу, чтобы кто-то играл не на показ, а… — он делает паузу, подбирая слово, — на честность.  Я слегка напрягаюсь. Здесь редко говорят просто так. — Иногда это единственный способ привести мысли в порядок, — отвечаю, пожимая плечами. Геральд смотрит на меня внимательнее. Дольше, чем нужно. Так, что становится ясно — он слышит не только слова. — Мысли, — повторяет он тихо. — Да. В академии сейчас у многих с этим проблемы. Он делает шаг ближе к сетке, опирается на неё ладонью. — Ты исчезла с занятий сегодня, Вики. Я не отвожу взгляда. — Я в курсе. — И всё же ты здесь, — его глаза скользят по мне, без оценки, без лишнего интереса. — Не сбежала. Не спряталась. Это… показатель. Я усмехаюсь краем губ. — Или просто плохое чувство времени. — Или хороший инстинкт, — спокойно возражает он. — Некоторые уходят с уроков, чтобы забыться. Ты — чтобы не сломаться.  Слова задевают. Не больно. Точно. Я опускаю взгляд на ракетку, провожу большим пальцем по обмотке. — В академии сейчас много разговоров, — продолжает Геральд, как будто размышляя вслух. — Много сторон. Много желающих втянуть тех, кто умеет думать. Он поднимает на меня глаза. — И ты должна понимать, Вики, — медленно, отчётливо, — что рано или поздно тебе всё равно придётся сделать ход. Даже если ты не хочешь играть. Я чувствую, как внутри снова что-то сжимается, но лицо остаётся спокойным. — В теннисе, — отвечаю я, — иногда выигрывает тот, кто дольше держит мяч в игре. Геральд улыбается. Впервые — по-настоящему. — Вот поэтому ты мне и интересна, — говорит он тихо. — Отдохни сегодня. Но будь внимательна. И на корте, и за его пределами. Он разворачивается и уходит так же спокойно, как пришёл, оставляя после себя ощущение недосказанности. Я остаюсь одна. Снова Поднимаю мяч, делаю пару шагов назад, встаю на линию подачи. Сжимаю ракетку крепче. Если это игра — я буду играть до конца. Я уже собираю мячи, когда чувствую это кожей — присутствие. Не звук, не шаги, а именно давление в воздухе, как перед грозой. Поднимаю взгляд — и вижу в дальней части поля знакомые силуэты. Чужие. Нежеланные. Те, кого сегодня я точно не звала.Сердце делает неприятный кульбит. Чёрт. Я наклоняюсь быстрее, чем нужно, сгребаю мячи в охапку, один выскальзывает, катится по покрытию. В голове только одна мысль: уйти. Сейчас. Пока не заметили. Пока можно сделать вид, что я здесь вообще ни при чём. Не успеваю. Их шаги уверенные, шумные, будто поле уже принадлежит им. Смех, перекличка, звук кроссовок по резине корта. Они приходят не просто так — они приходят занимать пространство.  — Привет, новенькая. Ты же еще новенькая ?  — Голос Люцифера режет вечер, как лезвие. Низкий, ленивый, слишком уверенный.  Я выпрямляюсь медленно, не потому что хочу, а потому что не позволю себе выглядеть загнанной.Он идёт впереди — капитан, центр притяжения. Форма небрежно наброшена, мяч под рукой, плечи расправлены так, будто весь мир — его площадка. Ухмылка на лице знакомая до отвращения. — Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? — продолжает он, скользя по мне взглядом без стеснения, будто мы одни. — Выглядишь… отдохнувшей. Я чувствую, как внутри поднимается раздражение — горячее, злое. Но лицо остаётся спокойным. Холодным. — Привет, Люцифер, — произношу я ровно, без интонаций. Ни капли того, чего он ждёт. Он усмехается шире. Его парни расходятся по площадке, разминаются, смеются. Это их территория. Их вечер. Их спектакль. — Мы тут перед матчем, — бросает кто-то сбоку. — Решили прогнать комбинации. Я делаю шаг в сторону, освобождая корт. Не потому что уступаю — потому что не собираюсь играть по их правилам. Баскетбольное кольцо глухо отзывается первым броском. Мяч ударяется о щит, падает точно в сетку. Свист. Одобрительные выкрики. Люцифер ловит мяч и тут же бросает следующий — показательно, красиво, на публику. Он капитан. Он знает, как выглядеть. — Смотри, — бросает он через плечо, не глядя на меня. — Учись, пока есть возможность. Я фыркаю. — Ты бы лучше учился молчать, — отвечаю резко. — Иногда это делает мужчину умнее. Смех вокруг становится громче.  Напряжение сгущается. Мы смотрим друг на друга, как на дуэли — шаг влево, шаг вправо, и кто-то сорвётся. — О, — он поворачивается ко мне полностью, — а ты сегодня дерзкая. — А ты сегодня особенно предсказуемый, — парирую я. — Всё ещё играешь на публику? Он делает шаг ближе, но между нами всё ещё безопасная дистанция. Мы оба знаем — дальше нельзя. И именно поэтому это так остро. — Публика любит зрелища, — говорит он тихо. — А ты умеешь их создавать. — Не льсти себе, — отвечаю я. — Я здесь не ради тебя. Он смеётся, отступает, делает пас. И в этот момент между нами встаёт Дино. Светловолосый, спокойный, будто из другого мира. Его движения мягче, голос тише, взгляд внимательный, но осторожный. — Эй, — говорит он примирительно, — может, без этого? Мы правда просто тренируемся. Я смотрю на него дольше, чем нужно. В нём нет агрессии Люцифера. И именно это настораживает. — Я в курсе, — отвечаю холодно. — И именно поэтому держусь подальше. Дино слегка хмурится, но не спорит. Делает шаг назад. Умный. Люцифер снова берёт мяч. Бросок. Попадание. Аплодисменты своей команды.Он смотрит на меня поверх сетки, как на вызов. А я понимаю одно:мы действительно ходим по лезвию. И эта игра — куда опаснее любого матча. Люцифер меняется не сразу — это происходит почти незаметно, как смена освещения на сцене. Ещё минуту назад он был шумным, резким, капитаном с ухмылкой хищника, а теперь вдруг сбавляет обороты. Голос становится ниже, спокойнее. Взгляд — внимательнее. Опаснее. — Слушай, — говорит он, подходя ближе, но уже без напора, — как вы вчера доехали? Нормально? Вопрос звучит почти… по-человечески. Я напрягаюсь сильнее, чем от его пошлых подколов. Это хуже. Это требует реакции. — Доехали, — отвечаю коротко. — Живы. Спасибо за беспокойство. Он кивает, будто отмечает что-то для себя. — И… — делает паузу, — прости за ситуацию с другом. Он перепил. Перешёл черту. Уже наказан. Больше к тебе не приблизится. Я смотрю на него внимательно. Не верю ни одному слову — но отмечаю, как ловко он всё расставляет. Контроль. Демонстрация власти.  Ты в безопасности, потому что я решил. — Приятно знать, что у тебя есть список тех, кто может ко мне приближаться, — холодно отвечаю я. — Очень… заботливо. Уголок его губ дёргается. — Я просто хочу, чтобы ты чувствовала себя спокойно, — говорит он мягче. — Всё-таки мы в одном классе. Было бы глупо держаться на расстоянии. Вот оно. — Глупо — это путать близость с выгодой, — бросаю я. — Но ты, конечно, лучше меня знаешь, где проходит граница. Он усмехается, не обижается. Ему нравится сопротивление. Это читается слишком легко. В этот момент рядом появляется Дино. Тихо, без демонстрации. Он расстилает на траве свою толстовку — плотную, тёплую — и, глядя на меня, слегка кивает. — Можешь присесть, если хочешь. Тут удобнее смотреть. Я колеблюсь секунду. Потом решаю: почему бы и нет. Иногда лучший способ понять игру — остаться на поле. — Спасибо, — говорю и сажусь, подтягивая колени. Трава холодит кожу, но толстовка спасает. Над нами — тёмное небо, прожектора заливают площадку жёстким светом. Парни снова начинают тренировку. Мяч глухо ударяется о паркет, кроссовки скрипят, голоса перекрывают друг друга. Баскетбол — шумный, агрессивный, контактный. Полная противоположность теннису. Здесь нельзя быть одной. Люцифер, пробегая мимо, бросает взгляд в мою сторону. — Кстати, — как бы между делом, — как там Мальбонте? Давненько его не видно. Вопрос задан слишком легко. Слишком нарочито. Я улыбаюсь. Медленно. Ядовито. — Ты следишь за всеми, кто не в твоей команде? — спрашиваю. — Или я удостоилась особого внимания? Несколько ребят переглядываются. Я ловлю на себе взгляды — оценивающие, осуждающие. Они помнят слухи. Помнят клуб. Помнят братьев Чейз. Для них я — удобный образ. — Просто интересно, — пожимает плечами Люцифер, делая бросок. Попадание. — Вы же общаетесь, да? — А ты обычно интересуешься тем, с кем я общаюсь? — парирую. — Или это часть твоих капитанских обязанностей? Смех. Нервный. Кто-то цокает языком. — Осторожнее, — бросает один из парней.  — Она тебя сейчас разберёт. — Мне нравится, — отвечает Люцифер. — Она не скучная. Я откидываюсь назад, опираясь на руки. — Не переживай, — говорю громче, — если тебе так хочется знать — у него всё хорошо. Но, к сожалению, без твоего участия. Он смеётся, но в глазах мелькает тень. Мы оба это замечаем. Дино садится рядом со мной. Не слишком близко. Достаточно, чтобы было понятно — он рядом, но не лезет.Мы молча смотрим, как они играют. Как Люцифер раздаёт команды, как команда слушает. Он в своей стихии. Здесь он честнее, чем в словах. — Слушай… — осторожно начинает Дино, не глядя на меня. — А что вчера было в клубе? Я поворачиваю голову медленно. Очень медленно. — Это не твоя история, — говорю жёстко. Без злости. С фактами. — И не твой разговор. Он кивает сразу. Без обиды. — Понял. Извини. Я снова смотрю на площадку. На вечер. На игру. Внутри — странная смесь: напряжение, азарт, настороженность. Я здесь не случайно. И они это чувствуют. Люцифер снова смотрит в мою сторону.  Мы встречаемся взглядами. Это не флирт. Это партия. И я пока не решила, кто из нас делает ход первым. «Но запомни, придет время и ты пожалеешь об этом» - Люцифер.