Я - твой фильтр

***

Утро было не ласковым. Он проснулся на диване, в одежде, с затёкшей шеей и лёгким привкусом чего-то горького во рту. Солнце уже пробивалось сквозь шторы, щедрое, но в комнате всё равно было серо. Голова гудела несильно, но неприятно. А в груди — та же самая тяжесть, что и вчера. Просто уже без слёз, без резкости. Усталость. Плотная, скомканная, глубоко под кожей. Он сел, медленно, опёрся на колени и прикрыл лицо ладонями. Тишина. Слишком отчётливая. Телефон на столе мигал непрочитанным сообщением. Он потянулся — и сердце сжалось. «Тэхён сегодня выйдет на вечернюю. Я написал ему. Он не в восторге, но… — Джин.» Чимин провёл пальцами по экрану. Сердце будто дёрнулось — наконец-то хоть какой-то сдвиг. Он не стал отвечать. Просто встал. На кухне — полчашки остывшего кофе со вчерашнего утра, пустая бутылка, несобранные мысли. Он открыл окно. Подул прохладный ветер. И с ним — ощущение, будто что-то, наконец, сдвинулось с места. Чимин вылил кофе в раковину и начал мыть кружку, чтобы заварить новый. Омега никогда не мог оставить после себя беспорядок, грязную посуду, одежду не в корзине для белья, косметику не на своём месте. Иногда казалось, что омега живёт просто в стерильной квартире. Всё было таким же белым и чистеньким, как и сам омега каждый день на работе. Статусу нужно было соответствовать. Тем более, что он и так пропустил несколько дней, поэтому хотя не хотя, но нужно было сегодня появиться и в клубе тоже. Хотя бы разобрать бумаги. Полностью всю работу он не доверял никому, даже самому верному помощнику. Он долго стоял у раковины, просто давая холодной воде стекать сквозь пальцы. Пальцы были чуть покрасневшими — то ли от холода, то ли от сдавленного напряжения, которое никуда не делось за ночь. Оно как будто сжалось внутрь, стало плотнее, глубже, но не исчезло. Пак никогда себя не помнил таким. Точнее, помнил, только тогда он был гораздо младше и по ту сторону барикад, он был брошеным, а не тем, кто оставил и ничего не попытался сделать. Чимин ненавидел себя за это. И до сих пор не понимал, почему так поступил и что именно им двигало в тот момент. Ведь в зеркале — он сам. Взъерошенный, с потускневшими глазами. Но живой. И, как ни странно, сосредоточенный. Чимин не был слабым. Он переживал многое: нервные старты, смену городов, чужие ожидания, собственную неуверенность. Он всегда шёл через это молча, с прямой спиной. Он переживал многое — не один раз и не случайно. Нервные старты, когда внутри всё сжималось от страха, а снаружи требовалась уверенность. Смену городов, переезды с рюкзаком за спиной и улыбкой, которую он натягивал на лицо, чтобы никто не заметил, как ему тяжело. Он сталкивался с чужими ожиданиями — большими, громкими, порой невыносимыми — и собственными сомнениями, которые шептали в самые тихие ночи, что он недостаточно хороший. Но несмотря на всё это, Чимин всегда шёл вперёд. Не потому что не чувствовал — а потому что умел держать себя. Он не жаловался, не опускал головы. Он просто делал шаг. Потом ещё один. И всегда — с прямой спиной, даже когда внутри всё трещало. Сейчас же он не понимал сам себя, с одной стороны грубо говоря его рядом с Чоном ничего не держит, Пак много старше альфы, но что-то всё равно не отпускало его от себя. И в то же время не давало перешагнуть ту черту, которую Чимин обвёл вокруг себя, словно был прокажённым, не давая ни самому её покинуть, ни кому-то проникнуть внутрь замкнутого круга. Омега мучил сам себя. Глубоко вдохнув и всё же оставив недомытую чашку в раковине, Пак медленно, словно в тумане, проскользил в ванную, на ходу сбрасывая с себя одежду, что красиво расстилалась на полу за ним. На автомате включив воду на максимальную температуру и щедро добавив пену для ванной, омега блаженно опустился вниз, положив руки на бортики и откинувшись назад. Он постарался отключить голову от всех тех назойливых мыслей. — Ты сейчас ничего не изменишь, Чимин, — тихо, но настойчиво, обратился омега сам к себе, а потом запустил мокрые пальцы в волосы. «Надо привести себя в порядок,» — возникла мысль, с которой Пак был полностью согласен. Обречённо выдохнув, он потянулся ко всем своим баночками, которые использовал для волос и не только.

***

— Где… я… — прохрипел Чонгук, постепенно приходя в себя, хотя потряхивало до сих пор знатно. — Где-где… — с облегчённым вздохом послышалось откуда-то сзади. — В пиз… Я бы сказал тебе, где. — Тэ?! — удивлённо распахнул глаза Чон, наконец-то осознавая, что он находится в своей комнате в общаге, но почему-то на полу и что ещё более странно — в одних грязных трусах и что вообще не вписывалось ни в какие рамки — в объятиях старшего альфы, который выглядел так же помято. — Вижу тебя попустило, Чонгук, — хрипло пробормотал Тэхён, медленно отстраняясь, чтобы наконец-то выпрямить спину, которая, судя по всему, отлежалась к чертям.э Он выглядел не лучше Чона — волосы спутаны, майка перекручена, под глазами тени, а губы… губы покусаны. Вполне возможно, не своими зубами. Чонгук с трудом приподнялся на локтях, ощущая, как пот тянет засохшей плёнкой вдоль позвоночника, и как сквозняк из приоткрытого окна моментально вызывает озноб. Гон окончательно ещё не отпустил, но мысли уже начали возвращаться — правда, медленно и неохотно. — Что… произошло? — голос у него дрожал, но не от страха — от остаточного жара, от стыда, от самого себя. Тэхён посмотрел на него в упор, не мигая. — Не попустило? — Не попустило, — срывающимся голосом выдохнул Чонгук, тяжело опускаясь обратно на спину. Пот заливал лоб, виски стучали, как от удара, всё тело было будто в огне. — Да уж вижу, — проворчал Тэхён, бросая на него сверху скептический взгляд. — Ты как раскалённый гриль. Только не умри тут красиво, ладно? Я, конечно, многое могу, но второй раз тебя реанимировать — уволь. Чонгук попытался усмехнуться, но получилось натянуто. Губы пересохли, кожа горела, а между бёдер всё ещё пульсировало — болезненно, мучительно, пусто. — Я думал, что выдержу, — почти шёпотом сказал он, глядя в потолок. — Думал, что просто заберу вещи, подышу… и всё пройдёт. — Ага. Сам себе байки рассказываешь, — отозвался Тэхён, опускаясь рядом и протягивая бутылку воды. — Ты в себя видел, нет? У тебя зрачки, как у кота в темноте. Чонгук с жадностью припал к горлышку, обжигаясь об холод и закашливаясь после первых глотков. Грудная клетка сжалась. Он стиснул бутылку пальцами, как спасательный круг. — Я ушёл… и я не смог… ничего. Даже не помню толком… Тэхён помолчал, глядя на него с каким-то странным, непроявленным выражением. — Ты не обязан был быть сильным. Но ты должен был быть честным. — А теперь? — А теперь — либо встаёшь и делаешь что-то, либо валяйся тут дальше и жди, когда тебя приберёт следующий приступ. Чонгук резко сглотнул. Он знал, что Тэ прав. Он знал, что сам себя загнал. И сейчас, лёжа на холодном полу в разбросанных вещах, в трясущемся теле и с пустотой под рёбрами — он хотел только одного. Чимина. Не просто как омегу. Не просто как якорь. А как ту самую точку в мире, в которую возвращаются, даже если потерялись. Он выдохнул. Тихо. Пальцы скользнули к телефону. — Таблетки на тумбочке, — неправильно истолковал его жест Тэхён. Чонгук понятливо кивнул и чуть изменил траэкторию. Чонгук глотнул сразу две, запив остатками воды. Горечь прилипла к языку, будто тело отказывалось принимать помощь. Он сидел, сгорбившись, прислонясь к кровати, пытаясь унять дрожь — ту, что начиналась от пальцев и заканчивалась под кожей, там, где затаилось что-то живое и неспокойное. — Минут двадцать, — глухо сказал Тэхён, потирая шею. — Подожди немного. Станет легче. Чонгук кивнул. Слишком тихо, чтобы это можно было назвать согласием. Он чувствовал, как по затылку снова скатывается пот, как щёки горят, как живот подёргивает с неестественной периодичностью. Он пытался не думать, не вспоминать, не представлять — но всё наползало само: его голос, пальцы, запах… Он сглотнул и выдохнул резко, почти со стоном. — Всё нормально? — Тэхён подался вперёд. — Да… Просто… — Чонгук мотнул головой. Глупо было бы говорить, что становится хуже. Или — что становится неправильно. Это не был пик, не волна, как несколько часов назад. Это было хуже. Это было тишиной, которая разъедала изнутри, как ржавчина. С каждой секундой становилось всё яснее: таблетки глушили симптомы, но не залатывали пустоту. Он мог хоть литр антигормонов принять, но ничто не перекроет привязку. Ничто не отменит нужду именно в нём. Не в чужих руках, не в холодной ванне, не в стерильной тишине, а в нём — с этим тёплым голосом, с этим лёгким прикусом губ, когда он смеётся, с этой привычкой держать запястье, будто между прочим. И эта пустота внутри — она снова наполнялась жаром, но не прежним — не яростным, не безумным. А медленным, мучительным, как закипающий чайник, который никто не снимает с плиты. — Тэ… — прошептал Чонгук. — Ты можешь остаться… ненадолго? Тэхён посмотрел на него без лишних слов. Только кивнул. — Конечно. Я на кухне. Он ушёл, закрыв за собой дверь. А Чонгук остался — в этой тишине, в этой пустоте, с телом, которое снова сдавливало изнутри, и с головой, в которой звенело одно-единственное имя. Он закрыл глаза. И прошептал: — Чимин…

***

Чонгук остался один. Тэхён ушёл на кухню, оставив его в комнате, в тени, в этом странном полусознательном состоянии, где каждая его клетка требовала слишком много внимания, а каждый вдох был обременён тяжестью. Таблетки начали действовать, но тело было ещё слишком подвержено гормонам, а сам он — слишком уязвим. Он снова тянулся к бутылке воды, но не мог держать её в руках — пальцы нервно скользили по стеклу, отрываясь от одного движения к другому, и он видел только его. Почти ощущал его прикосновения. Почти слышал его смех, его голос, который говорил: «Ты справишься, просто помни, я рядом…» Но это не было правдой. Чонгук сглотнул и закрыл глаза. У него были такие моменты, когда ему казалось, что он почти вдыхается через него, как воздух, как будто он не мог быть живым, пока не почувствует его рядом. И в такие моменты, когда к нему было далеко, он всегда чувствовал, как внутри его сломанные части начинают снова распадаться. Он тянул руки, будто искал что-то, но всё, что он мог найти — это холодный, пустой воздух вокруг. Почему всё так получилось? У Чонгука было горячее желание подумать об этом, вот только не было совершенно никаких сил, чтобы этим заниматься. Вместо этого он произнёс вслух совсем другое: — Чимин… Почему… Почему мы не рядом сейчас? Таблетки не помогали от пустоты, от этого чувства. Этот порой пустой, а порой болезненно яркий образ был частью его теперь, как что-то болезненное и необходимое. Чонгук знал, что не сможет жить так, как раньше, даже если Тэхён находился рядом, даже если ему будет полегче. Он всё равно чувствовал: он была частью его… и его не было рядом. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как отложенные чувства начинают снова накатывать. Он мог бы сказать себе, что всё было в порядке, что всё будет хорошо, но это было бы ложью. Он не верил в это. Он не мог этого поверить. Он уже был в другом мире — где одна его мысль была связана с тем, как он снова дышит рядом с ним, как тянется к его руке, как его мягкое прикосновение успокаивает его. — Чимин… — его голос был тихим, едва слышным, почти шёпотом. Он почувствовал, как его тело начинает снова отвечать — и не на таблетки, а на то другой, знакомый жар, который всё равно пробивался сквозь его клетки. Он сжал кулаки, прикусив губу. Как только тело начинало разгораться, когда в голове опять всплывала её тень, он чувствовал, как его сопротивление таяло. Он хотел его. Он не был подготовлен к тому, чтобы быть в свой гон без него. И сейчас, с этим напряжением, с этим жаром, не помогали никакие таблетки. Захотелось подняться, выйти, просто уйти. Просто пойти искать его. Но он не мог. Не мог. Он снова закрыл глаза, борясь с этим внутри себя. Чонгук тяжело вздохнул, чувствуя, как боль и нужда внутри него срастаются в одно целое, не позволяя ему найти спокойствие. Снова пустота, снова без Чимина. И он знал, что снова будет мучиться, даже если ему дали временное облегчение. Он знал, что, несмотря на всё, всё это не уйдёт.

***

Чимин встал перед зеркалом, и, глядя на своё отражение, почувствовал, как тело начинает автоматически двигаться в ритме привычных действий. Он не мог позволить себе думать о прошлом дне, о том, что произошло, и тем более — о том, что не мог изменить. Он понимал, что сейчас его задача — просто переключиться. Работа. Рутина. Только так можно было немного успокоиться. Он открыл шкаф и, не раздумывая, вытащил чёрный атласный костюм — тот, что идеально сидел на его фигуре, обтягивая плечи и плавно переходя к стройным бедрам. Сигаретно-дымчатые складки ткани оставляли за собой лёгкий блеск, который играюще переливался при движении. Чимин слегка поднял костюм, не глядя на детали, и застегнул пуговицы. Он чувствовал, как ткань скользит по коже, давая ему то ощущение контроля, которое ему сейчас было так необходимо. Он подошёл к столу, где стояли все необходимые баночки — начав с помады, которая была почти в оттенке его кожи, лёгкая, как прикосновение. Осторожно, точно, без лишних движений, он вытер остатки увлажняющего крема с губ и нанёс новый слой. Макияж в этот раз был приглушённым, дымчатым, с акцентом на глаза. Тёмные тени ложились ровно, создавая лёгкую дымку на веках, а чёрные стрелки подчёркивали взгляд, который должен был быть уверенным, несмотря на всё, что бушевало внутри. Он осторожно выделил щеки, придавая лицу стройность с помощью скульптурирования. Он не любил, когда лицо было слишком ярким — это нарушало его спокойствие. Но этот минимализм был идеален. Лёгкий румянец, чуть-чуть блеска на губах — и всё, что нужно было для того, чтобы представить себе идеального Чимина. Чимина, который уже спокойно и уверенно встречает каждый день. Он дёрнул плечами, как будто скидывал тяжесть — стараясь избавиться от мыслей, что всё это дико нелепо. Что он пытается спрятаться от реальности. Но даже если и так, сейчас это было единственным вариантом. В его глазах промелькнуло лёгкое беспокойство, но он стиснул зубы. Всё, что ему нужно было — это перевести всё в действие. Просто выйти, дышать, сосредоточиться на своей работе. Вся эта драма и беспокойство о том, что он не мог быть рядом с Чонгуком, были теперь далеко позади. В голове Чимина всё было упорядочено — и его чувства, и его решение. Он захлопнул упаковку с тональным кремом, поправил волосы. Дымчатый взгляд встретился с отражением. Пак сам себе не верил, но сейчас это было важнее всего. «Надо привести себя в порядок.» Это не было забытием. Это было требование, с которым он был полностью согласен.