Я - твой фильтр

***

Комната казалась тесной, воздух — густым, будто насыщенным чем-то едва уловимым. Гон навалился на Чонгука внезапно, как жаркая волна, медленно поднимающаяся по телу, не дающая дышать. Он метался по постели, будто в клетке, не в силах усидеть, не в силах остановиться. Тело пульсировало, требовало чего-то — кого-то — и имя этого кого-то всё громче и громче звучало у него в голове. Он не осознавал, как часто хватался за края кровати, как вцеплялся пальцами в подушки, в простынь, в собственные бёдра. Горячие ладони блуждали по телу, будто стараясь унять это безумие, но с каждым прикосновением становилось только хуже — плоть отзывалась болезненно, будто взывая к чему-то недостающему. Он вынырнул ото сна, всё ещё пребывая в полудрёме, и, тяжело дыша, дрожащими пальцами пытаясь расстёгнуть пуговицу на джинсах. Его движения не были осознанными — это было что-то глубже, животное. С каждым касанием он будто терял части себя, забывая, где реальность, а где наваждение. Он знал, что это не принесёт облегчения, не заменит того, кого он ждал, но в этом бешенстве тела не было места логике. Гон стирал границы между разумом и инстинктом. Его стоны были приглушёнными, почти жалобными, отчаянными. И даже в этом состоянии он шептал сквозь дыхание одно-единственное имя, будто молитву, будто заклинание, надеясь, что тот, о ком он грезит, услышит — и придёт. Он не осознавал, где он находится, но никак не мог избавиться от наваждения, от этого резкого запаха розовых роз, который уже будто вьелся под кожу. Комната, в которой он находился, казалась тесной, тёмной, чужой — не из-за отсутствия света, а из-за отсутствия того, на запах которого его тело так реагирует. Воздух был вязким, тяжёлым, наполненным его запахом, оставшимся на простынях, в складках одежды, на коже. Чонгук был один, но в его голове раздавались отголоски голоса, смеха, дыхания того, кого он звал — того, кто должен был быть рядом. Гон накрыл его, как волна, тёплая и мучительная. Он чувствовал, как тело словно просыпается само по себе, без разрешения. Сердце стучало в груди, как в ловушке, дыхание сбивалось, каждый вдох был слишком коротким, каждый выдох — почти стоном. Он пытался сдержаться. Сначала. Метался по постели, хватаясь за собственные плечи, будто пытаясь удержать себя внутри кожи. Но прикосновения лишь усиливали это — всё тело было как один большой нерв, открытый и обнажённый, и от каждого малейшего движения внутри него вспыхивал огонь. Он не помнил, как оказался на коленях, лоб уткнув в матрас. Шорох ткани, запах постели — всё было таким... Всё это сводило с ума. Руки сами нашли путь под пояс. Он не думал, не решал — просто поддался, потому что не мог иначе. Это было как жажда, не воды, нет — жажда кожи, тепла, дыхания омеги на шее. Испарина покрыла лоб альфы, он рвано выдыхал через рот, периодически облизывая губы. Пальцы скользили по напряжённой плоти, и он задыхался, тихо всхлипывая, не потому что стыдно, а потому что больно — нехваткой. Он знал, это не заменит всего того, что с ним делал омега. Растирая головку члена между пальцами и крепко сжимая его в руке он никак не мог достичь хотя бы какой-то капли удовольствия, не говоря уже о разрядке. Смазка капала в трусы, которые и так были мокрыми уже донельзя, одежда неприятно тёрлась, но всё, что волновало его в этот момент - это наконец-то, хоть как-то, достичь такого желаемого облегчения. Но... Его касания — не те. Его ладони — не такие. Его ритм — чужой. Но тело, покрытое испариной, тряслось от нужды, и он не мог остановиться. "Чимин…" — сорвалось с губ, в жалобе, в крике, в молитве. Имя, которое было якорем и проклятием. Имя, которое рвало изнутри. Рука на члене ускорилась просто максимально, а смазка хлюпала так пошло, что наверное было слышно аж в коридоре. Локти уже начинали дрожать, силы покидали альфу и в конце-концов он просто рухнул на матрац, всё ещё держа руку на члене. В такой позе себя ласкать уже было не очень удобно, но он всё равно отчаянно пытался это сделать, уже начиная беспомощно хныкать в подушку. В отчаянии Чонгук уже стал потираться членом о брюки, словно пытаясь отыметь их вместе с матрацом. - Мама, мама, - шептал Чонгук и почти плакал. - Мамочка... Его движения становились резкими, судорожными, почти беспомощными. Он не искал удовольствия — он искал облегчения, освобождения от этой ломки, от пустоты. Но с каждой вспышкой внутри становилось только тяжелее — потому что его не было рядом. Чимин, который умел коснуться — не рукой, а взглядом, словом, полушёпотом. Чимин, который одним поцелуем мог унять бурю. И когда, измотанный, обессиленный, он замер на матрасе, с заплаканными глазами и пульсацией в висках, он чувствовал себя ещё более одиноким. Потому что самое страшное — это не гон. Самое страшное — это переживать его без него. Даже этот способ движения членом по матрацу не помогал совершенно. Альфа судорожно высвободил багровый член из трусов, и тот сразу неприятно шлёпнулся о живот. - Чёрт, - выдохнул сквозь зубы альфа, снова пытаясь сжать член, но тот был настолько мокрым, что просто выскальзывал из рук, не давая даже нормально подрочить. Матерясь сквозь зубы, Чонгук не придумал ничего лучше, чем скомкать подушку у уткнуться в неё пахом, пытаясь скользить членом по ней, чтобы хоть как-то сбросить напряжения. - Чимин-а, - застонал Чонгук, перехватывая яйца левой рукой, крепко их сжимая, а головой утыкаясь в сгиб локтя правой руки. - Я не могу, мамочка! - уже заплакал Чон, резко и рвано двигая рукой по стволу, бёдрами трахая подушку, уже срываясь на скулёж. Он не думал, как он выглядит со стороны, всё, на чём он мог сейчас сосредоточиться - это его член, который скользил уже по мокрой насквозь наволочке. Альфа переместил руку с яиц на головку, терзая уздечку, начиная кричать. - Да, мамочка, да! - громко стонал альфа, прикусывая руку, наконец-то начиная чувствовать приближающуюся развязку. Чон настолько крепко сжал член, что на руке выступили вены от напряжения. Он беспомощно заскулил, когда с головки начала вытекать сперма, так долго и мучительно, словно он пытался выдоить из себя всё, что только можно.

***

Чимин не хотел уходить. Он сопротивлялся до последнего. Искал хоть какую-то лазейку, хоть малейшую возможность остаться и хоть как-то забрать Чонгука обратно, но понимал, что врядли сможет хоть что-нибудь сделать. Омега уже триста раз проклял себя, что позволил себе отпустить альфу за вещами. И за то, что упорно игнорировал тот факт, что с Чонгуком определённо было что-то не так всё то время, которое они сегодня провели вместе. Усилившийся запах вермута был только тому подтверджением. И этот разговор, который он подслушал стал последней каплей. Чимин понимал, что сейчас ему никак не добраться до Чонгука, и никак не выказать себя и их отношения. Тем более, что его попечителем сейчас был не кто иной, как Тэхён, альфа, работащий в баре Чимина, у которого как на зло были выходные. Чимин подошёл к машине почти без чувств. Ветер пробежал по щекам, но он даже не вздрогнул. Воздух был прохладным, вечер — серым, таким же, как внутри него. Всё гасло. Пальцы дрожали, когда он доставал телефон. Он долго не мог найти нужный контакт, потому что экран расплывался — от слёз или от злости, он уже не понимал. Наконец — Сокджин. Он нажал вызов, прижал телефон к уху, стиснув зубы так, что хрустнула челюсть. — Алло? — Джин ответил почти сразу, голос его был спокойный, даже немного уставший. — Чимин? Всё в порядке? Чимин не ответил сразу. Он молчал, пытаясь справиться с комом в горле. — Скажи Тэхёну, чтобы он срочно вышел на смену. Сейчас. Мне плевать, выходной у него или нет, он должен быть там. Пауза. Слишком долгая. — Эм, ты серьёзно?.. Я не в городе, Чим. Я у родителей. И вообще, ты же знаешь, я не могу просто выдернуть его по щелчку пальцев. У него, может, планы. Жизнь. — А у меня, по-твоему, что?! — сорвался Чимин, в голосе дрогнула настоящая паника. — У меня там Чонгук! Один! И я даже не могу попасть к нему, потому что этот идиот сидит дома и отдыхает! Ещё собрался поухаживать за ним, словно я это сделать не могу. — Чимин… — Джин вздохнул. — Это правда не моё дело. Если хочешь — напиши ему сам. Уговори. Я не могу сейчас разруливать это, прости. — Ты обязан! — почти выкрикнул он. — Это всё-таки твои обязанности, как старшего бармена! Если ты не можешь заставить его выйти, то я найду себе нового! — А вот и нет, — спокойно ответил Джин. — Потому что ты и сам знаешь, что не сделаешь этого. Мы с тобой друзья, помнишь? А я не должен бросать родителей и нести ответственность за твою личную жизнь, как бы тебе сейчас не было хреново. Эти слова ударили сильнее, чем ожидал. Чимин замер. — …Ты правда так говоришь? — тихо. — Я говорю, как есть. Я понимаю, тебе тяжело. Но я сейчас не могу тебе помочь. Прости, правда. Он не ответил. Просто сбросил вызов, резко, в глухую тишину весеннего вечера. Машины ехали. Люди шли мимо. А он стоял, будто пустой. Всё внутри гудело. Он стоял на тротуаре ещё какое-то время, держа в руке бессмысленно тёплый телефон. Тот уже не звонил. Не вибрировал. Молчал — как и всё вокруг. Воздух казался слишком свежим, слишком живым для такой серости внутри. Люди проходили мимо, торопясь по своим делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону — и всё это происходило рядом, но не с ним. Чимин чувствовал себя прозрачным. Не настоящим. Он подвёл. Он ничего не смог. Ни уговорить. Ни помочь. Ни остаться. Он... Он просто.... испугался?.. Он не помнил, как сел в машину и завёл её, не помнил дороги, как доехал домой. Просто в какой-то момент осознал, что стоит у своей двери, ключ дрожит в пальцах, а в груди — только тихий комок боли. Он зашёл в квартиру. Там было тихо. Пусто. Глухо. Снял обувь, повесил пальто, машинально вытер руки. А потом пошёл на кухню, открыл шкаф и достал первую попавшуюся бутылку. Он не собирался напиваться. Он просто… не хотел чувствовать. Каждый глоток обжигал горло, но давал ту самую короткую передышку — пару секунд без связи, без боли, без образов Чонгука, одинокого в постели, зовущего его без слов. Он сел на пол, спиной к стене, и просто пил. Медленно, молча. В голове пульсировало: Ты должен был быть рядом. Он тебя ждал. Ты ушёл. И слёзы катились по щекам беззвучно, незаметно. Он не рыдал. Просто сидел — тихий, сломанный, с бутылкой в руке и сердцем, которое всё ещё рвалось к Чонгуку, даже если разум сопротивлялся. — Прости, — сказал он в пустоту. — Я бы всё отдал, чтобы быть сейчас рядом. Он сидел на полу, спиной к прохладной стене, обхватив колени руками. В полупустом бокале дрожала тень от лампы, а внутри всё казалось каким-то смятым — как после плохого сна, из которого не получилось вовремя проснуться. — Чонгук… — выдохнул он, больше себе, чем кому-то. — Это всё вышло как-то… глупо, правда? Он покачал головой, слабо усмехнулся, но без веселья. — Я не должен был так делать. Просто взять и уйти, как будто ты поймёшь, и не дождаться тебя. Как будто ничего страшного. Он замолчал на секунду, перебирая пальцами край рукава. — Ты, наверное, подумал, что я рядом. Что я вернусь через минуту. А я вот здесь… — он поднял взгляд, будто кому-то показывая, где именно. — И даже не могу нормально тебе написать. Не могу объяснить. Он сделал ещё один глоток, не торопясь. — Прости, что оставил тебя не вовремя. Я чувствую, что тебе тяжело. И я должен был быть рядом. Обнять. Просто быть — даже молча. Плечи чуть опустились. — Но я всё исправлю. Обещаю. Это просто… день, который пошёл наперекосяк. Мы же с тобой справлялись и с большим бредом, правда? Он тихо засмеялся — устало, но искренне. Было больно, но без отчаяния. Он знал, что это не конец. Просто сложный момент. — Потерпи чуть-чуть, малыш. Я всё разрулю. Я приеду. Мы посмеёмся с этого, честное слово. И он верил. Просто сейчас было тяжело. И одиноко. Но это всё временно.

***

Чонгук больше не знал, сколько времени прошло. День? Два? Может, неделя. Всё слилось в одно длинное, мучительное состояние, где всё — от прикосновения одежды до взгляда в зеркало — раздражало кожу. Гон не отпускал. Он подступал волнами: то медленно подкрадывался, затуманивая сознание, то налетал с силой, как буря, оставляя после себя только жар, дрожь и всё большее желание. Он вынырнул с забытия, находя себя в смятой постели, с залитой потом и спермой, и зубами, впившимися в руку, чтобы не закричать. Он вспоминал Чимина — не целиком, а кусочками. Губы, чуть прикусывающие нижнюю. Пальцы, тянущиеся к воротнику его рубашки. Голос, такой мягкий и низкий. И каждый этот образ, будто игла под кожу. В следующий раз он нашёл себя у кровати, прислоняясь к ней спиной, с распахнутой рубашкой и трясущимися руками, смотрел в пустоту и пытался не прикасаться к себе. Но тело не подчинялось. Оно будто шептало: ты не выдержишь. Он начинал с лёгких касаний — живот, бёдра, ключицы. Всё было слишком чувствительно. Каждое прикосновение отзывалось низко в животе, и он задыхался, будто впуская в лёгкие дым, а не воздух. Пальцы всё чаще находили путь вниз. Это было не про удовольствие. Это было про выживание. Тело кричало, требовало, и он, стиснув зубы, поддавался — с горечью, с тоской, с почти физической болью. Он хотел ласки, но не своей. Хотел дыхания на шее, ногтей на спине, тихих слов — «я рядом», «я здесь». Хотел Чимина. Иногда он говорил с ним вслух. Тихо, шепча в полумраке: — Ты бы знал, как мне хреново… Мамочка… где ты?.. И его голос дрожал, срывался на тишине, как будто кто-то мог услышать. Как будто Чимин был за стеной, стоял у двери, готовый вернуться, обнять, унять всё это. Но дверь молчала. И он снова опускался на колени, грудь ходила ходуном, пальцы сжимались в простынях. Он вызывал его в памяти, так отчаянно, как будто от этого зависела жизнь. И на мгновение казалось — вот, рядом… тепло, дыхание, рука, ладонь… но это была всего лишь фантазия. А тело, сотрясающееся в судорогах, всё равно шептало имя: — Чи… Чимин… только ты… Комната, в которой находился Чонгук, была будто закрыта вакуумом. Ни звука, ни движения. Только он, зажатый между простыней и дыханием, которое прерывалось всё чаще, будто и оно не хотело быть без него. Гон выжигал изнутри. Было жарко. Было пусто. Он пытался не мастурбировать — потому что не мог больше выносить это чувство: как будто предаёт. Каждый раз, когда он касался себя, у него перед глазами возникало лицо Чимина — и не в страсти, а в боли. Он представлял, как тот узнал бы, что Чонгук один, что он задыхается, что он кричит в подушку, зовя его по имени. Без ответа. Он лежал на боку, закусив губу, изводясь от жара внизу живота. Пальцы дрожали. Сердце билось в шее. Он сжался в комок, уткнувшись лбом в матрас, будто это могло спасти. Но не спасало. И тогда — в какой-то момент — он его почувствовал. Легкий запах. Еле уловимый, но знакомый до боли. Чимин. Он резко открыл глаза, как будто кто-то действительно подошёл к нему сзади. Он повернулся. Никого. Но запах остался. Нежный. Тёплый. Домашний. Его. Он приподнялся, сел, прислушался — и словно услышал дыхание. Как будто сзади кто-то стоял. Его руки затряслись, он сжал бёдра, пытаясь удержать нарастающий страх и надежду. — Это ты?.. — голос сорвался, совсем тихий, почти как у ребёнка, зовуще. И тогда он почувствовал руку — будто тень прикоснулась к его спине. Настолько реально, что он вздрогнул. Он прижал ладонь к груди, захрипел от переизбытка эмоций. Слёзы снова потекли, потому что он понял — это не он пришёл. Это не настоящее. И всё равно — он упал на подушку, рыдая, как будто был обманут. Как будто мир дал ему глоток воздуха — и тут же забрал. — Почему ты не рядом? — прошептал он. — Почему ты оставил меня… я не могу… не могу один… Гон толкнул очередной волной, и тело снова изогнулось в мучительной реакции. Он не хотел, он ненавидел эту потребность, потому что она была связана не с удовольствием — а с отсутствием. Он хотел Чимина — не как тело. А как присутствие. Как душу. Как тишину в голове. Как утешение. И всё, что Чонгук успел услышать перед тем, как снова отключиться, это такой знакомый тихий шёпот: — Я с тобой, малыш… я рядом.