Я - твой фильтр

***

Тишина растянулась между ними — хрупкая, как паутина, и такая же легко рвущаяся. Ни один не решался говорить первым. Казалось, любое слово сейчас могло стать последним. — Мне надо идти… — наконец вымолвил Чонгук. Его голос дрогнул, но он старался звучать спокойно. Слишком спокойно. — Да, — выдохнул Чимин, сжав пальцы на телефоне до побелевших костяшек. — Я понимаю. Они оба понимали. Оба хотели сказать больше — но не могли. Не сейчас. Не так. — Удачи тебе, хён, — Чонгук сказал это так тихо, будто боялся, что голос сорвётся. — И тебе, — Чимин закрыл глаза. — Спокойной ночи. Щелчок. Линия оборвалась. Звук, от которого стало ещё холоднее, чем было.

***

Чонгук опустил телефон на тумбочку и провёл руками по лицу. Он не плакал. Нет. Просто лежал в темноте, глядя в потолок, будто в нём были ответы. «Я не знаю, как быть…» — его собственные слова эхом отражались в голове. Он ненавидел эту неопределённость. Эту слабость. Он хотел прижаться к Чимину, уткнуться носом в его шею и просто молчать. Хотел, чтобы всё снова стало тёплым, простым… Но в то же время — он боялся. Боялся, что всё это было лишь временным. Что снова увлечётся, а потом потеряет. Он прижал подушку к груди, как будто это могло заменить то, что он действительно хотел обнять. Слёзы не текли — но внутри всё кричало.

***

Чимин сидел в кабинете. Всё было выключено, только тусклый свет неоновых вывесок из окна освещал его лицо. Телефон он так и не выпустил из рук. Его экран давно потух, но Чимин смотрел на него, будто оттуда мог прийти ответ, которого не было. Он чувствовал, как внутри всё ломается. Он ведь знал, что больно будет — но не думал, что настолько. Он провёл пальцем по краю чашки, которую давно не пил — кофе остыл. Как и они. Нет… не так. Они не остыли. Просто погрузились в паузу. В страх. В неуверенность. Чимин закрыл глаза и позволил себе короткий вздох, почти всхлип. «Он всё ещё помнит. Он просто не может…» Он хотел позвонить снова. Сказать: «Я жду. Я никуда не ушёл». Но… Просто положил голову на стол и остался так, в тишине, где единственным звуком было собственное дыхание.

***

Тэгу. Поздний вечер. Маленькое кафе на окраине. Мимо проезжают редкие машины, их фары на миг отражаются в витринах, оставляя блики на потёртых столах. За окном — серый асфальт, влажный от недавнего дождя, и неоновые вывески, которые то гаснут, то вспыхивают вновь, будто город дышит, уставший, но неспящий. Чимин входит в кафе, чуть замешкавшись у двери. Его движения осторожны, словно каждый шаг даётся с усилием. На нём тёмный оверсайз-худи, капюшон всё ещё на голове. Из-под него выбиваются пряди светлых волос. Он оглядывается, и, увидев Джина, на мгновение замирает. Только потом, нехотя, идёт к столику у окна. Джин сидит с прямой спиной, аккуратно размешивает чай длинной ложкой. Его лицо спокойно, взгляд — внимательный, как у человека, который давно всё понял, но ждёт, когда другой будет готов говорить. — Ты стал хуже есть, — произносит он вместо приветствия. Голос мягкий, чуть глуховатый от пара, поднимающегося из чашки. — Я вижу по лицу. Чимин тихо садится напротив, руки сразу прячет в рукава. — Рад, что ты всё ещё следишь за моими щеками, — пытается он пошутить, но голос не держится. Слишком натянуто. Джин не улыбается. Только смотрит. Его молчание — не осуждение. Это как тёплое одеяло, в которое можно завернуться, если станет слишком холодно. В кафе пахнет корицей, сдобой и чем-то молочным. Спокойная инструментальная музыка едва слышна. Где-то в углу тикают часы. Чимин тянется к своей чашке — кофе, уже наполовину остывший, с тонкой пенкой у края. — Мы не ссорились, — говорит он, наконец. — Но как будто… потерялись. Он не смотрит на Джина. Смотрит в чашку. На своё отражение в ней. — Я не понимаю, что с нами. — «Мы» — это ты и тот милый альфа? Чимин кивает. Осторожно, будто боится, что кивок может сломать что-то внутри. Он обхватывает чашку двумя руками, как будто она может согреть сильнее, чем просто кофе. — Он… рядом. Но будто не со мной, — тихо говорит он. — Не уходит. Но и не остаётся. Пауза. Он глотает ком в горле. — Иногда я думаю, что всё придумал. Что чувства — только у меня. Что я один держусь за это. И в то же время я совершенно не осознаю природу этих чувств… Я думал, что это немного не моё… Он прижимает чашку ближе к груди. На мгновение замирает. Сокджин внимательно его слушал, не решаясь перебивать. — Я просто устал, Джин-хён. Я жду. Я терплю. Я надеюсь. Но каждый день… будто хожу по краю. Всё время думаю: «А вдруг завтра он уйдёт совсем?» Джин отставляет чашку, скрещивает руки на столе. Его глаза серьёзны — но тёплые. — А он… говорит, что боится? — Нет. Но я это слышу, — глухо выдохнул омега. — Он говорил со мной так, как будто в нём что-то ломается. Но молчит. И я молчу. Потому что боюсь, что если задам вопрос — он не сможет остаться. Или я не смогу простить ответ. Джин проводит рукой по столу, как будто разглаживает невидимую складку. Потом, медленно: — Любовь — это не когда один тянет на себе всё. Даже если ты сильный. Даже если готов ждать вечно. Он встречает взгляд Чимина. — Ты имеешь право быть любимым, Чимин. Тот опускает глаза. Слова ложатся прямо на сердце. Мягко, но с тяжестью. — Я скучаю по нему… даже когда он рядом, — говорит он чуть слышно. — Я так сильно хочу просто быть с ним. Без игр. Без недомолвок. Просто — быть. А он… не может. Или не хочет. Джин тянется и осторожно накрывает ладонь Чимина своей. Ладонь тёплая, широкая, крепкая. Как якорь. — Покажи ему, что ты рядом, — говорит он. — Но не теряй себя. Не растворяйся в чужой тени. Иначе однажды проснёшься — и не вспомнишь, кем был до него. Чимин не отвечает. Только сжимает пальцы на своей чашке, будто держится за неё как за последнюю точку опоры. Потом — закрывает глаза. И выдыхает. Глубоко. Почти всхлип. А за окном всё тот же дождливый город. Всё те же редкие фары. Всё те же люди, спешащие в своих историях. Но в этом углу кафе — тишина. И понимание. И немного света — в чашке, в руках, в словах.

***

Ночь. Комната Мин Юнги. Юнги сидит на полу в пижаме с принтом корги, грызёт сушёный манго и, как всегда, делает вид, что не ждал никого. Но тапки Чонгука уже стоят у входа. Он заваливается в комнату, как человек, которого жизнь слегка помяла, но недостаточно, чтобы лечь лицом в подушку — скорее, чтобы пожаловаться другу и съесть весь его холодильник. — Опять ты, — фыркает Мин, не оборачиваясь. — Я что, бесплатный психотерапевт? — Слушай, ты ж сам говорил, что с меня как с клиента толку ноль, — Чонгук падает на кровать, скидывая капюшон. — Так что считай, я — твой вклад в карму. — Отлично. Карма оценит, — Юнги бросает ему упаковку с ещё одним манго. — Говори, что случилось. Только без драм. У меня желудок слабый. Чонгук жуёт в молчании минуту. Потом, без особого энтузиазма: — Я тупой. — Это не новость. — Серьёзно, — закатывает глаза Чонгук. — У меня было… что-то хорошее. И я не знаю, что с этим делать. Ну, точнее, знал. Но теперь не знаю. Потому что, видимо, сломал. — Ага. Значит, это опять про «того, кого нельзя называть», — Мин делает заговорщицкий вид. — Волдеморт, только с мягкими щёчками и глазами, как у щенка? Чонгук хмыкает. — Щёчки — это подло. И они не такие уж мягкие. — Ты проверял? — …Ну, может, пару раз. Юнги улыбается уголком рта. — Так. Значит, ты снова в режиме «люблю, но боюсь, но не могу, но хочу, но всё сложно»? — Не упрощай мою внутреннюю драму до мемов, пожалуйста. — Я вообще-то очень деликатный человек. Чонгук закатывает глаза и берёт подушку, чтобы кинуть в него. — Он… он как будто рядом. Но не совсем. И я… всё думаю, сказать что-то или нет. Вдруг снова слишком? — А ты пробовал… ну, не думать, а сказать? Омега делает паузу. — Ты же не дебютируешь с любовным признанием в прайм-тайм. Просто скажи: «Я скучаю». Это не преступление. — А если я скажу, а он ничего? Или хуже — скажет, что лучше не надо? — Тогда ты хотя бы будешь знать… — ответил Мин, медленно жуя. — А не будешь, как сейчас, сидеть у меня на кровати, есть весь мой сушёный манго и страдать молча. — Эй! Я страдаю вслух! Юнги смеётся. Тот самый, низкий, тёплый смех, от которого даже дождь за окном звучит уютнее. — Ладно, герой, — говорит он и протягивает Чонгуку кружку. — Выпей чаю. Позвони ему. Или напиши. Или хотя бы сними, наконец, этот статус с грустной песни в сторис, ты же не в средней школе. — Не могу. Мне нравится драматизм. — Тебе нравится быть идиотом. — Одно другому не мешает. Они оба улыбаются. И в этой улыбке — признание: всё на самом деле глубже. Всё всё ещё болит. Но в этом тепле — появляется пространство, чтобы может быть попробовать снова?..