Номер пятьсот семнадцать

      Никогда не стучалась, входя в медотсек. Но теперь отчего-то почувствовала в этом острую необходимость.       Глупость какая.       Занесла руку над панелью у двери, но те уже распахнулись сами.       — Госпожа Тьямра, — скривилась она, едва не столкнувшись с ней грудь в грудь.       Та стремительно изменилась в лице, стерев с него пораженное, будто она только что получила приглашение на собственную казнь, выражение и сменив его на извечное брезгливое.       — Капитан, — поджала Тьямра губы. — Не поверили моим словам и пришли за медицинским подтверждением?       — Не ваше дело, — грубо отрезала она.       Та окинула ее надменным взглядом.       — Знаете, мне даже жаль вас.       — Неужели.       — Правда, — она приподняла уголки губ в ледяной и жестокой насмешке. — Но при всей скудности ваших исходных данных, вы зашли удивительно далеко.       Не знала, как не накинулась на нее с кулаками.       Не болела бы голова — точно бы ударила.       — Капитан? — выглянула из-за плеча Тьямры Юрса, опережая ее резкий ответ. — Я ждала вас. Проходите, не стойте в дверях.       Юрса повернулась в сторону Тьямры и с нажимом добавила:       — Все равно доктор Тьямра уже уходит.       — Верно, — она слегка склонила голову. — Не забывайте про наш разговор.       — Не забуду, — проворчала Юрса. — А теперь, будьте так добры, проваливайте. Сквозит.       И втащила ее за руку в лазарет, ненавязчиво вытолкнув Тьямру в коридор.       В приемной отчетливо чувствовался запах сирахи. Вентиляция гудела, работая на полную мощность, всасывая едва заметный белый дым. В пепельнице на столе тлела оставленная самокрутка, смятая, словно ее крутили во время напряженной беседы. Юрса, пройдя до другого конца помещения, прислонилась поясницей к столу и закурила.       Но ее вниманием полностью завладел другой гость медотсека.       — Здравствуйте, Лярша, — мягко поздоровался Царт.       Подавила почему-то возникшее желание встать в защитную стойку.       — И вам не хворать, господин посвященный, — осторожно ответила она.       Встретить его здесь, как и Тьямру, она ожидала в последнюю очередь.       Юрса выдохнула кольцо дыма и погасила то, что осталось от самокрутки.       — Простите Тьямру, — она сунула руку в карман халата, чтобы вытащить оттуда новую сигарету. — Она никогда особой воспитанностью не отличалась. Как не спотыкается из-за своего высоко задранного носа, до сих пор понять не могу.       Она нахмурилась.       — Вы давно знакомы?       — К несчастью, — Юрса фыркнула. — Она ж ради меня сюда притащилась. Мы занимались одним исследованием. Видели бы вы ее лицо, когда она поняла, что не такого результата она ожидала.       — Я бы описал это как разочарование крайней степени, — легко улыбнулся Царт.       — Я использовала чуть более емкое слово, — заухмылялась Юрса. — Но цензуру господина посвященного оно не прошло.       Она скосила глаза на пепельницу. Количество окурков в ней объясняло настроение начальницы медицинской службы.       — Вы сказали, что ждете меня.       — Чтобы Тьямра ушла побыстрее. Ваш визит для меня сюрприз, капитан.       — Ясно, — слегка обескураженно произнесла она. — Я бы хотела поговорить с вами, доктор. Желательно наедине.       Царт примирительно поднял ладони.       — Я не в обиде, капитан.       Кивнула сухо:       — Прекрасно.       — Вот только, — Царт сложил ладони на животе, — боюсь, я знаю, о чем вы хотите расспросить доктора Юрсу. Госпожа Тьямра была весьма... не сдержана в выражениях, когда речь зашла о вас.       — Вот как? — холодно подняла она бровь, чувствуя, как горький гнев вновь начал затапливать сознание. Как многим было еще известно то, что от нее укрывали двадцать семь зим? Вся Империя знала и молчала?       Юрса шумно выдохнула в потолок пряный дым.       — Успокойтесь, капитан.       — О, я успокоюсь, — оскалилась она, обнажая острые клыки. Гнев требовал выхода. Требовал воли, свободы, крови и жертв на своем алтаре. — Только дайте мне сначала мои таблетки и ответьте на вопрос: это все правда?       Юрса с зажатой в зубах самокруткой подошла к ней и, хлопнув по ладони, оставила в руке перетянутые резинкой блистеры. Она машинально сжала ладонь в кулак. Фольга холодила и колола кожу.       Юрса вновь затянулась и выпустила дым прямо ей в лицо.       — Правда, — пристально глядя ей в глаза, сказала Юрса. — Да только не вся.       Раздраженно процедила:       — А в чем же заключается вся правда?       Та загадочно ухмыльнулась, покачиваясь с пятки на носок.       Она поморщилась.       Юрса, обогнув ее, запечатала вход личным кодом. На ее недоуменный возглас она не обратила внимания.       Слово взял Царт:       — Как погибла Йистейе, капитан?       — Причем здесь Йистейе? — повела она плечами, оглядываясь на запертые двери. — Погибла звезда, вокруг которой она вращалась, вот и все. То ли потухла, то ли, наоборот, начала превращаться в красного гиганта. Какая разница?       Его некрасивое лицо приняло выражение, которое она не могла прочитать.       Заинтересованность.       Сожаление.       Страх.       — И вы верите в это?       Вскинула голову:       — Что?       — Вы сами в это верите, или вам внушили, что это так?       — Я вас не понимаю.       — Это все из-за Йистейе, — Юрса вернулась к пепельнице и вдавила в нее самокрутку. Вентиляция зашумела сильнее. — Необратимые изменения в нас начались с нее, Земля лишь завершила дело, все усугубив.       Загадки. Она ненавидела загадки.       — Объясните.       Царт вздохнул.       — Капитан, — она нахмурилась еще сильнее, — что, если мы скажем вам, что с Отцом-Огнем ничего не случилось?       Она громко фыркнула.       — Я вам не поверю.       — А Империи, которая лгала вам долгие годы, поверите?       Вспыхнул и погас в сознании сигнал синей тревоги.       — Что вы хотите этим сказать?       — Лярша, Империя уже обманула вас однажды. Неужели вы думаете, что лишь единожды?       Она сделала шаг назад. Взгляд Царта стал вдруг слишком тяжелым и осязаемым.       — Опасные вещи вы говорите, господин Царт. Очень опасные.       — Не здесь, — он улыбнулся. — Запись приостановлена, компьютер не фиксирует наш разговор, а пристально наблюдать за нами все равно никто не станет.       Адмиралтейству нет дела до пятьсот семнадцатых кораблей.       — Это звучит почти как измена.       — Измена — это предательство. Разве не так?       — Так, но...       — Утаивание правды от сограждан не считается предательством?       Она судорожно вздохнула.       — Я не...       — Да или нет, Лярша?       — Я...       — Хватит, Царт, — устало махнула рукой Юрса. — Оставь ее.       Ладони вспотели.       Юрса вытащила из кармана еще одну самокрутку. За гулом всасываемого воздуха не было слышно, как щелкнула зажигалка.       Тлеющий кончик сигареты отразился в ее черных глазах, без белков, как у каждого дитя Йистейе.       — Мы покинули Йистейе, потому что она умирала, — тихо сказала Юрса, прячась за белым дымом. — Так, как умирает всякая планета после долгих лет войны, которую ведет технологически развитая цивилизация. После объединения Йистейе она так и не смогла оправиться. Как и мы. Дети начали рождаться больными вовсе не на Земле. Просто на ней все стало еще хуже.       Возразила:       — Но ведь наш народ жил на Йистейе еще почти сто лет после объединения. Я не верю, что ее нельзя было возродить.       — Дело не в Йистейе, — негромко произнес Царт. — Дело в Империи.       — Я не понимаю.       — Империя не может существовать без войны, Лярша. Она зависима от нее, как от тяжелого наркотика. Убери внешнего врага — и все рухнет. Когда завершилось объединение Йистейе, и Империя отказалась от своего имени, внешнего врага не осталось. Были лишь внутренние — несогласные оппозиционеры, но и тех вскоре либо перебили, либо запугали жестокостью казней. И превозношение милитаризма, вся накопленная мощь вдруг стали бесполезны. До тех пор, пока Империя не вышла на связь с Землей.       Она отступила еще на шаг.       Во рту пересохло.       Память — это подворотня, где воспоминания подкрадываются к неосторожному путнику со спины и приставляют к горлу нож.       Она облизала губы.       Дедушка рассказывает отстраненным голосом, что форму пришлось сжечь, потому что ее нельзя было отстирать от крови.       Мама плачет ночью на кухне, разговаривая с ней по видеосвязи. Крайша срочно мобилизовали прямо на пути домой.       Они сидят в бомбоубежище академии, сбившись в одну кучу. Рьех с подрагивающей улыбкой предлагает сыграть в карты. У кого-то начинается истерика.       Плечо болит, а среди покрытой засохшей черной кровью шерсти голубеет уродливая клякса шрама. Кожный регенератор, который они нашли в разгромленном медотсеке «Аматерасу», оказался неисправен.       Она наклоняется над унитазом, и ее тошнит синим мясом после очередных похорон.       Голова заболела еще сильнее.       Вспышки взрывов.       Обрыв связи и шипение помех в ушах, осознание внезапное, как любая смерть.       Лица и имена, которые она не может вспомнить.       Это все...       — Адмиралтейству выгодна война? Поэтому она не заканчивается уже столько зим? И поэтому так мало сил уходит на то, чтобы найти нам новый дом?       Это все... из-за Империи?       Слова Царта — приговор:       — Война не закончится, пока Империя будет Империей.       Внутри все похолодело.       Еще один шаг. Лопатки уперлись в двери.       — Следите за языком, господин посвященный, — ледяным тоном приказала она. — Вы говорите недопустимое.       Царт застыл.       Юрса напряженно переводила взгляд с Царта на нее, забыв о не донесенной до губ сигареты.       — Мы всего лишь хотим сказать, что все сложнее, чем кажется, — осторожно попыталась разъяснить Юрса. — Не более.       — Да, — ответила она, не глядя набирая на панели капитанский код. — Конечно.       И входные двери открылись и закрылись, отрезая ее от приемной лазарета.       Хотелось кричать.       Лярша, капитан имперского пятьсот семнадцатого корабля «Горгона», личный номер девять-четыре-пять-три-семь-ноль-ноль-восемь-восемь-девять.       Она чувствовала себя запертой.       Лярша, капитан имперского пятьсот семнадцатого корабля «Горгона», личный номер девять-четыре-пять-три-семь-ноль-ноль-восемь-восемь-девять.       Пустые стены каюты впервые ощущались по-настоящему пустыми.       Лярша, капитан имперского пятьсот семнадцатого корабля «Горгона», личный номер девять-четыре-пять-три-семь-ноль-ноль-восемь-восемь-девять.       Одна и та же фраза, выжженная в подкорке. Как при допросе. Как при пытках.       Лярша, капитан…       Отчетливо начала понимать, о чем именно говорил Рьех, впервые попав в ее каюту. Начала — и хотела перестать. Ее жизнь, ее следы — где они? Когда она избавилась от моделек истребителей, которые они клеили вместе с Крайшем? Кому она отдала свои книги, те самые, что дарила ей мама?       Только две цифры на стене, черные, будто она вскрыла себе вены и вывела их собственной кровью.       Подушка заглушила вырвавшийся из глотки звериный вой.       Ей двадцать семь зим, но кто она, кроме черных цифр?       Ей двадцать семь зим, но что у нее есть, кроме них?       Она просыпалась по будильнику, умывалась и заступала на службу. Она дожидалась перерыва и обедала, одновременно читая отчеты. Она заканчивала смену и шла либо в машинное отделение, либо тренироваться, либо работать с документацией, либо — иногда — играть во что-то с командой. Она не знала, как любит проводить свободное время. Она забыла, что с ним делать.       Она смотрела на цифры на стене и отчаянно желала расстрелять их в упор.       Империя сожрала все.       Ничего не оставила.       Только шрам на плече, кошмары да прокуренные легкие.       Разбитый кувшин, раздавленная банка из-под пива, взятый на абордаж корабль, выпотрошенный, будто туша на скотобойне, — в них и то смысла больше, чем в ней самой. Даже на стенах, к которым подводили осужденных на смерть, оставались следы. Выщербленные от пуль, в кровавых потеках, они могли рассказать хоть что-то. Что-то, кроме пустоты.       А она могла рассказать, на что похожа тишина в эфире посреди боя.       Как звучит вакуум.       Как бьется сердце того, кто уже мертв.       Каков на вкус желудочный сок после похорон.       Каково это — стоять посреди руин того, что час назад было целым зданием.       Каково это — пытаться докричаться до однокурсника, не видя, что у того нет половины головы.       Каково это — одиннадцать зим во имя Империи.       Зубы сомкнулись на подушке, и новый вой умер, так и не родившись. Глаза жгло.       «Генетические уроды».       Одиннадцать зим, еще немного, и, если она не погибнет, это станет третью ее жизни.       «Земля лишь завершила дело, все усугубив».       Треть жизни, залитая кровью.       Зачем?       Такой ценой — для чего?       «Империя не может существовать без войны».       Она не просила об этом. Никто не просил. Никто не хотел. Они всего лишь были детьми, которые мечтали отправиться к звездам. Они всего лишь хотели найти себе новый дом.       Но и в этом им было отказано.       «Утаивание правды от сограждан не считается предательством?»       Пальцы, зарывшись в волосы, сжали их до боли. Боль не отрезвила.       «Генетические уроды».       Они знали. Они все знали.       «Утаивание правды от сограждан не считается предательством?»       Адмиралы никогда и не стремились помочь им.       «Генетические уроды».       Хватит…       Мысли были безжалостны, как стая падальщиков.       «Утаивание правды…»       Хватит, прошу.       «…считается предательством?»       Хватит.       «Война не закончится, пока Империя будет Империей».       — Хватит!       Крик оцарапал горло.       Вцепившись в подушку, она пыталась отдышаться. Грудная клетка тяжело ходила вверх и вниз. В ушах звенело.       Лярша, капитан имперского пятьсот семнадцатого корабля…       И так хотелось просто упасть на бок. Свернуться в клубок. Ноги подтянуть к груди, прижав к себе подушку. Носом уткнуться в колени. Глаза закрыть. Разрыдаться — безудержно, как в детстве, когда Вселенная со всеми своими несправедливыми законами впервые по-настоящему заглядывает прямо в душу.       Так хотелось.       Но она — лишь выпотрошенная туша на разделочном столе Империи, и весь ливер ей давным-давно заменили на долг и Устав, не забыв зашить обратно брюхо. Она на такое право не имеет. Потеряла его одиннадцать зим назад, да еще и по собственной воле, грех теперь жаловаться. Империя сожрала, выжгла все, но черные цифры на стене все еще были с ней. И без кораблей жить она не сможет. Тьма космоса слишком тесно сплелась с ее нутром. Захочешь — не вырвешь. А если и вырвешь, то и не сможешь быть без всего этого дальше.       И сколько угодно можно корчить уродливые гримасы, силясь подавить рыдания, но рано или поздно все равно придется взять за шкирку кожаный мешок с костями, мышцами и сухожилиями, именуемый почему-то ее собственным телом, и выкинуть его в коридор.       Она не выбирала войну. Не выбирала Империю. Но от этого корабля она никогда не откажется.       Сперва они должны выжить, а обо всем остальном она подумает позже.       В спину ей глядели черные цифры на пустой стене.       Четыре таблетки обезболивающего стали ошибкой. Поняла это сразу же, когда покинула каюту. Ноги были будто из ваты, а голова — чужой, словно снятой с чьих-то плеч. Нервные окончания работали с неохотой, регистрируя лишь часть ощущений. Лучше, чем обычно, хуже, чем опьянение.       Офицеры-сменщики на мостике на местах Рьеха и Хето непривычно кололи глаз случайно попавшей в него песчинкой. «Горгона» удирала в подпространствах от своего преследователя так далеко, как только будет способна, и все было тихо. Основная битва шла сейчас в умах ее лейтенантов, в машинном отделении и на периферийных палубах, где под руководством Фонура возводилось подобие второй обшивки корабля.       Она покинула мостик меньше, чем через час.       Не могла сосредоточиться. Не могла сидеть на одном месте.       Йоргун молча занял ее кресло. Не спросил у нее ничего, только смотрел обеспокоенно и выжидающе, будто счел за благо ей самой начать любой разговор.       Правильно делал.       Лифт за секунды домчал ее до верней палубы.       Так ведь проще. Видеть, как что-то меняется под твоими руками. Видеть, что твои действия не бесполезны, не тщетны, а способны изменять мир. По-настоящему.       Разгрузить голову. Перестать думать.       Потому что, в конечном счете, это то, что она всегда делала — сбегала.       — Капитан! — окликнул ее Фонур. — Пришли проведать нас?       Она натянула на лицо улыбку.       — Старшина, — поздоровалась она, оглядывая окружающий хаос. — Я вижу, вы даром времени не теряете.       Двери были распахнуты и зафиксированы в одном положении. Все, что было в каютах, уже унесли на вторую палубу, а декоративные панели сняли со стен и пола. Штурмовики занимались демонтажем напольных плит, обнажая проложенную под ними проводку. Сам Рану, одетый в одну безрукавку, что-то паял на другом конце коридора, сверяясь с терминалом.       Фонур взмахнул паяльником.       — Мы перепаиваем энергетические цепи щитов, — пояснил он. — Чтобы они не пропускали еще и ионизирующее излучение. Придется существенно увеличить расход энергии и перепрошить контроллер щитов, но, если не выдержит основная обшивка корабля, у нас появится больше шансов выжить и восстановить ее.       — Ваш оптимизм успокаивает, — хмыкнула она.       — Всех, кроме меня самого.       — Знакомо.       Он неловко рассмеялся.       — Вам лишние рабочие руки не нужны?       Фонур неопределенно пожал плечами.       — Да вроде справляемся, капитан, — он почесал нос. — А вот нашему господину посвященному ваши руки бы пригодились. Они с летчиками лейтенанта Цириха сейчас на нижней палубе. Работы там даже больше.       Она изо всех сил постаралась не скривиться.       И дальше последовали лишь необязательные, формальные слова:       — Что ж, старшина, благодарю.       — Рад помочь, капитан.       — Жду ваш отчет.       Клетка.       Никогда не думала о корабле так.       Западня и невозможность сбежать.       Клетка, в ней дикие звери, но дело не в стенах, не в полой металлической коробке, болтающейся в вакууме, верно? Клетка, в ней вышедшие на охоту дикие звери, голодные, злобные, но все это только в ее голове, не так ли? Прутья всегда были в ее голове. Звери всегда были ее мыслями.       Но она перестала бы себя уважать, если бы избегала битвы.       Глубокий вдох.       И выдох.       Страх — самый страшный зверь, живущий в клетке. Его нужно убивать голыми руками, самым первым.       После смерти этого зверя все остальные ослабеют.       Резко рассмеялась, приложив ладонь ко лбу. Вместе с обезболивающим следовало выпросить успокоительное. Глупая идея, да, седативные слишком притупляют реакцию, но как же хотелось унять эту нервную дрожь внутри. Ослабить замок на двери клетки. Заставить зверей замолчать.       — Капитан, — окликнул ее Йоргун, когда она пересекала коридор над нижней палубой.       Нет.       Она закрыла глаза, не оборачиваясь.       Только не сейчас. Не сейчас.       — Почему вы покинули мостик?       — Искал вас.       — Зачем?       Звери выли и бились о прутья.       Они не хотели слышать то, что сказал Йоргун:       — Я беспокоюсь за вас.       Она открыла глаза. Светло-серый захламленный — на предпоследнюю палубу перенесли все, что было на нижней — коридор перед ней никуда не исчез.       Больно.       Звери выли, охраняя боль.       — Это сублимация, вы понимаете? — выли звери ее голосом, предупреждая: это граница, пересекать ее нельзя, запрещено, дальше нет жизни, дальше есть только мы.       — Капитан?       Она знала, что внутри ее старшего помощника жили такие же звери. Старые, раненые, они нуждались в ласковой руке, в которую можно было бы уткнуться мокрым носом.       Ее зверей это заставляло жаться в самый угол.       — Я не ваша дочь. И не дочь вашей дочери.       Не вой — скулеж.       — Лярша.       Не оглядывалась, чтобы не видеть его лица.       Наверняка он хмурился, и морщины стали похожи на трещины в камне.       — Вы не мой дед. Мой дед командовал расстрельной бригадой. Вернитесь на мостик, господин старший помощник.       И тишину коридора разорвал стук каблуков ботинок. Только ее.       Отчего-то ей казалось, что она только что проиграла.       Под руками хрустела гортань зверя-страха, но оттого он ярился лишь сильнее.       На нижней палубе кипела работа. Летчики Цириха, скинув кители в одну общую кучу, громко смеялись, обсуждая какую-то историю. Кто-то пел, увлеченно разбирая пол, чтобы добраться до энергетических цепей. На другом конце палубы уже начали укладывать дополнительный защитный слой. Искрила сварка. Тяжело пахло пылью, металлом и припоем.       — Снежный-пять! — услышала она свой позывной вместо звания.       И улыбка сама собой расползлась по губам.       — Приветствую бравых пилотов! — крикнула она, привлекая еще больше внимания.       Зверь-страх хрипел, обдавая своим зловонным дыханием.       Взъерошенный Цирих вынырнул перед ней будто из ниоткуда.       — Снежный-пять, какая честь! Чем обязаны?       — В подпространствах нет смысла продавливать кресло на мостике, — она ухмыльнулась. — Можно и делом заняться.       Цирих захохотал, довольный ответом, и хлопнул ее по плечу.       — Я верил, что мы с вами говорим на одном языке! Эй, господин посвященный! У нас тут новый доброволец!       Она почти услышала щелчок.       Так хрустнула, ломаясь, шея самого опасного в ее жизни хищника. Через некоторое время он воскреснет вновь, но сегодня победа осталась именно за ней.       Улыбнулась беспечно, как никогда легко считав тень, промелькнувшую по лицу подошедшего к ним Царта. Он выглядел безмятежно спокойным, как и всегда. Его выдавал только едва заметный залом меж бровей.       — Рад вас видеть, Лярша, — благодушно сказал он, вглядываясь в ее лицо с плохо скрытой тревогой. — Теперь я верю, что вместе с вами мы точно справимся.       Если в его словах и был какой-то подтекст, она слишком устала, чтобы обдумывать это.       Сняла китель и бросила его ко всем остальным, стараясь не смотреть на свои обнажившиеся руки. Шерсть примялась, и уродливая клякса шрама выделялась не так сильно, но все равно цепляла взгляд. Ийга говорила ей гордиться им. Она его ненавидела.       «Аматерасу» будто поставила на нее свое клеймо.       Царт без лишних разговоров выдал ей паяльник и защитные перчатки. Необходимо было включить в цепь дополнительные конденсаторы и транзисторы, чтобы та справилась с возросшим потоком энергии.       От резкого запаха плавящегося металла чесался нос.       Царт рядом с ней работал молча и аккуратно, в своей умиротворяющей манере. Он словно бы пытался сделать вид, что они ни о чем сегодня не говорили — и видит Создатель, у него бы получилось, если бы она не успела приноровиться замечать призраки чужих эмоций. Ей бы тоже хотелось, чтобы сегодняшнего дня не было. Сильнее, чем можно было подумать.       — Наверное, у вас множество вопросов, — попытался зайти издалека Царт, нарушая неуютное молчание.       За звонкими голосами летчиков его едва можно было расслышать.       — Говоря откровенно, я не хочу слышать на них ответы, — огрызнулась она.       Страх ушел, уступая место злости. Зверь, с которым бороться было еще сложнее.       Царт кивнул.       — Я понимаю вас. Должно быть…       Она резко отложила паяльник на подставку, прерывая работу. Царт на секунду показался растерянным.       — Вы же знаете, что вам грозит за ваши слова, — зашипела она, сжимая руки в кулаки. — Я могу хоть сейчас позвать охрану, велеть посадить вас в карцер и держать вас там до самой Земли, чтобы по возвращении туда вас казнили. Вы понимаете это? Я не просто могу, я обязана. Это мой долг как верной дочери Империи.       — Но вы этого не сделаете, — уверенно возразил он.       — С чего вы это взяли?       Он мягко улыбнулся.       — Вам, Лярша, свойственно то, чего не ведают многие имперцы.       — Да что вы.       — Милосердие.       Она рвано засмеялась. Неестественный смех утонул в гуле других разговоров.       — И даже если так, — продолжал Царт спокойно и уверенно, не переставая улыбаться, — моя смерть ничего не решит. Правду нельзя убить. Рано или поздно она достигнет ушей, которые будут готовы ее услышать.       Поморщилась.       — И почему это я должна верить, что вы мне говорите правду, а Империя лжет? Почему не наоборот?       — Вы ничего не должны, — Царт вернулся к энергетической цепи. — Я говорю то, что вижу. Юрса — то, что знает.       Закусила губу. Пальцы разбила непрошенная дрожь, и она с сожалением покосилась на паяльник. Нужно успокоиться. Иначе она все только испортит, и работа затянется еще на большее время.       — Йистейе жива? — вопрос вырвался против ее воли будто бы из самого сердца.       Но Царт вздохнул и опечаленно покачал головой.       — Мы покидали мертвую планету. Едва ли что-то могло выжить, если уже даже мы не справлялись, — он отложил пальник и повернулся к ней всем телом. — Мы были больны, и Земля добила наших детей. Мы сами убили Йистейе, Лярша. Мы сами лишили себя будущего.       Шрам на плече горел.       В горле словно что-то застряло. Она отвернула лицо, смаргивая слезы. Камень в груди стал еще тяжелее — с таким впору идти топиться.       Мрачно ухмыльнулась собственным мыслям.       Царт поторопился продолжить:       — Я этого не одобряю, но доктор Юрса просила передать это вам, — он протянул ей небольшой сверток. — Вот, держите. Она говорит, что вы можете заглядывать к ней в любое время, но боится, что вы не скоро захотите ее видеть.       Хмурясь, она развернула отрез белой ткани.       Самокрутки.       Ухмылка стала шире.       — Спасибо.       Царт улыбнулся в ответ. Как обычно и по-настоящему.       Они работали без перерыва, пока не закончили. В какой-то момент кто-то принес бутерброды, и только потому они поели. Никто не уходил. Все оставались до самого конца. И, валясь с ног от усталости и приказав всем отдыхать, она удовлетворенно кивнула сама себе: может получиться. У них есть шанс.       Дело теперь было за Рьехом и Хето.       У «Горгоны» осталось чуть больше суток.