Всепрощение

Его мир был миром нравственных идеалов, в которых не приходилось сомневаться. Была добродетель, был грех, а отделять их друг от друга помогал Свет, который он хранил в своём сердце. Он понимал правила; он подчинялся им без лишних вопросов. Праведное и грешное, чёрное и белое — простая жизнь, которой человек, верящий в будущее без страданий — такой, как он, — мог быть доволен. Когда он услышал этот голос, его мир пошатнулся. Он знал: они были его врагами, способными убить по приказу своего повелителя. Он знал: они были бездушными чудовищами и казались благородными людьми лишь внешне. Они были опасны для него. И защита святой земли часовни Последней Надежды от них, мерзких, заслуживающих смерти, была моральной обязанностью. Грех есть грех. Когда он узнал этот голос, то не смог собраться с силами и убить рыцаря смерти. Не потому, что боялся — Тирион был слишком стар, чтобы бояться чего-либо, не говоря уже об армии нежити — но потому, что его сердце верило в возможность искупления. В голосе рыцаря слышалось металлическое эхо, однако он вспомнил его звучание до смерти. Дарион Могрейн, человек, отдавший жизнь за спасение отца. Дарион, не желавший ничего, кроме как стать героем, подобно отцу Добродетель есть добродетель. Добродетель и грех были абсолютами, но Дарион — в прошлом праведный, в настоящем нечестивый — находился где-то между ними. Каким могло стать будущее Дариона, должен ли он был продолжать жить? Что сделал бы Дарион, осознав свои преступления, вспомнив, кем он был? Дарион — оттенок серого, воплощение неопределённости. Тирион не знал, что это значило, но он колебался. Отделять добро от зла было для него так же естественно, как дышать. Годы закалили его жажду правосудия: он судил Лордерон, Таэлана, тех, кто мог сжечь его дом. Убийство Дариона стало бы расплатой за тех, кого он погубил — а он погубил сотни. Какого приговора заслуживал Дарион? Как поступить: позволить ему жить, или проявить милосердие, наградив быстрой, лёгкой смертью? Свет избавил его от мук выбора. Дариону было видение о том единственном, что могло искупить его, о том, что он ценил больше собственной жизни и судьбы. Дариону было видение об отце. Александрос разбил его рабские оковы. Он понял, что произошло, понял, к чему привело предательство повелителя. Прежде всего, он осознал, какие поступки совершил. Дарион не был Артасом и не гордился своими злодеяниями. В Могрейне жила совесть. Когда он бросил Испепелитель Тириону, паладин понял всё. Смерть не была предназначением Дариона Могрейна, пока нет. Для него была предначертана великая, но неопредёленная, как его жизнь, цель. — Позволь мне помочь, — сказал он, и Дарион не возражал. Он знал Дариона при жизни. Он был тем, кто посоветовал Дариону способ освободить отца. Применить этот способ — то же самое, что свернуть себе шею, но после смерти отца ничто не могло утешить Дариона. Сейчас Тирион думал об эмоциях, которые тому выпало испытать. Что чувствовали немёртвые? Способна ли была его душа радоваться воспоминаниям, или же скорбь — единственное, что ей осталось? — Кто ты сейчас, Могрейн? Дарион вздрогнул — вопрос был неудачным. Тирион и не ожидал ответа — Дарион умел лишь отдавать приказы своим рыцарям, но не интересоваться жизнью и размышлять о ней. — Если ты не знаешь, Фордринг, почему ты освободил нас? Вопрос, на который он не смог бы ответить никогда. Почему он освободил Дариона Могрейна? Почему призвал Альянс к милосердию? Что заставило его довериться немёртвым, ненавидевшим жизнь? Глупо и грешно. — Я верую, а не объясняю. Дарион хмыкнул — такой ответ был ему неприятен. — И что же твоя вера говорит о моих братьях по смерти? Как ты оправдываешь наше обращение к тёмным силам? — В тебе есть многое, Могрейн, но тьмы точно нет. В твоей душе нет тьмы. — Если ты веришь в это после всего, что видел, ты совсем выжил из ума. Ты превзошёл самого себя, хотя сложно превзойти спасение того орка в Лордероне. Вот он — первый намёк на удар. Что-то иное, чем привычное молчание между ними, молчание, которое отдавалось болью. Тирион был в восторге. Любое доказательство того, что Дарион чувствовал что-то, выдавало в мёртвом живого. Любое проявление человечности было возможностью искупления. — Александрос не был настолько угрюмым, но в тебе есть что-то от него. Ты можешь вдохновлять своих воинов и вести их в бой против Плети. Быть с тобой на одной стороне — поистине благословение, несмотря на твоё…непростое прошлое, — он выдавил улыбку. Это было не так сложно, как казалось. В тяжёлые времена нельзя забывать улыбаться. — Ты бесчестишь его имя, сравнивая нас. — Только если ты не веришь в искупление. А я не думаю, что не веришь. Если бы не верил, не отдал бы Испепелитель и не согласился бы помочь Серебряному Авангарду. Дарион мазнул по нему взглядом. Синие глаза, но не такие, как при жизни. Неестественно пылающие синие глаза — знак того, что магия Плети вдохнула жизнь в его тело. Глаза, которые не были зеркалом души; глаза, по которым было невозможно прочитать его мысли и намерения. — Ты заслуживаешь лучшей судьбы, чем эта. Я надеюсь. Даже сейчас. Он знал, о чём думал Дарион, хотя рыцарь смерти молчал. «Ты идиот». Он любил обвинять Тириона в слабости так же, как любил убивать слуг Плети. Он словно дышал и жил этим. Тирион же жил надеждой на лучшее будущее и не мог сказать, что питало Дариона. И знал, что ему не сказать этого никогда.