Всепрощение

— Меня раздражает твоя вера, — сказал Дарион. Голос не выражал ничего, но Тирион знал: что-то в нём было. В Дарионе всегда было что-то, глубоко захороненное, скрытое за жаждой мести, любви причинять боль и прочими ужасными чертами. Тириона раздражала правда. Он думал, что сердце вот-вот взорвётся от разочарования. Дарион не умел доверять, его повелитель был воплощением предательства. Он не любил радостных эмоций, не мог понять их, как не мог понять привязанности Тириона к жизни. Ничего из его слов, уверений или проповедей о Свете или искуплении, не могло пробить броню Дариона. И это убивало. Тирион потёр рану на лице куском льняной ткани. Тело ныло. Он не любил признавать этого, но молодость ушла. Битвы с Плетью забирали всю энергию. Без помощи Дариона все они могли погибнуть. Тирион упал бы в снег мёртвым, его тело бы обглодала нежить. Он вздрогнул при этой мысли. — Ты спас мне жизнь, — произнёс Тирион. Он знал, что Дарион был способен совершать подвиги, но видеть — не то же самое, что верить. Это более определённо и менее пугающе. — Уже во второй раз. — А что, я должен был оставить тебя умирать? Невозможно. Ты думаешь, я ужасный рыцарь смерти… Намёк на юмор. Тирион поблагодарил Свет за это. Пальцы Дариона, ткнувшиеся в его обнажённое плечо, были холодными — холодными, как смерть, но Тирион — странно! — расслабился. Живой Дарион был сильным, но смерть сделала эти руки лишь сильнее. Он почувствовал это, когда рыцарь смерти вправил его плечо движением руки. Дарион сдерживался, стараясь не покалечить Тириона. — Спасибо, Дарион, — сказал он. — Для этого не нужно быть хорошим лекарем. У своих рыцарей я видал раны похуже. Кости, раздробленные настолько, что живой бы умер. Удивительно, что у нас не закончились нитки, когда мы зашивали раны. — Я никогда не слышал ничего настолько… — Тирион прервался, не давая себе высказать проклятую мысль. Он знал, кто такие рыцари смерти. Он знал, что они могут вынести то, от чего обычные люди гибнут. От мысли об их безжизненных телах, вновь сшитых после смерти, его затошнило. Грех есть грех. — Я ждал этого дня. — Какого дня? — Дня, когда я пойму, что твоё сострадание не безгранично. Ты можешь писать письмо за письмом, прося владык принять нас в солдаты. Ты можешь смотреть, как Чёрный Клинок идёт по Нордсколу, оставляя на пути жертв из Плети. Ты можешь сидеть здесь и поучать меня насчёт искупления, не моргнув и глазом, но правда в другом. Тебя пугает то, кто мы такие. — Дарион, прошу. Я на твоей стороне, но ты не можешь сказать что-то подобное и ожидать, что я никак не среагирую. Дарион разглядывал его, но что выражали его глаза, было неясно. — Если ты мечешься между Чёрным Клинком и живыми, тебе нужно решить, кого ты поддерживаешь. Ничего, Фордринг, нельзя приукрашивать, ни на что нельзя закрывать глаза. Мои братья не заслуживают старика, не понимающего, как мы видим мир. Они заслуживают настоящего защитника. — Не знал, что это настолько важно для тебя, — признал Тирион. Старый дурак. Конечно, это важно. Они были людьми Дариона. Он был плоть от их плоти и принимал это. Если Дарион мог чувствовать что-то, похожее на любовь, он любил бы их — своих братьев по смерти. Он был жив, хотя ему следовало сгнить в грязи, и он оставался Дарионом Могрейном — тем самым, кто отдал жизнь за спасение отца. Теперь его семьёй стали рыцари смерти…семьёй, защищая которую, он умрёт. Добродетель есть добродетель. — Всегда думал, можешь ли ты почувствовать что-то, кроме ненависти, или он забрал у тебя и это. Он ждал осуждения Дариона — привычного осуждения за выражение чувств. В этот раз Могрейн не возмущагся его характером. — Ты знаешь ответ. Спасает ли он тебя от страха, верховный лорд? Укрепляет ли твою веру? Тирион сделал всё возможное, чтобы остаться спокойным, пока игла двигалась по ране на груди. Холодные руки старались помочь ему, а не раздражить, хотя ощущения пугали. Руки Дариона прежде были сильными — теперь они ловко управлялись с иглой, прочно зашивая его рану, пока в неё не попала инфекция. Если бы это был другой человек, Тирион назвал бы прикосновение нежным. Оно могло быть нежным и сейчас, но Дарион не одобрял, когда о нём говорили не иначе как о вызывающем страх. Если и был в мире кто-то, в кого он верил, это был Дарион Могрейн. — Как новый, — сказал он наконец. Когда Дарион убрал руки, Тирион остро ощутил их отсутствие — словно какое-то клеймо исчезло с груди.