Всепрощение

— Болвар не выжил, — слова горчили на языке. Тирион ненавидел лгать, но это была не просто тайна. Это была необходимость. Король-лич погиб, и Болвар Фордрагон погиб вместе с ним. Последние слова Болвара заставили Тириона стать немым, как могила. Это был секрет двух братьев, и его Тирион схоронил глубоко в сердце. — Полуправда хороша для того, чтобы люди жили в мире и безопасности, — Дарион знал истину. Было ли это его странное предчувствие, связанное с нежизнью, или умение видеть то, что Тирион хотел скрыть, паладин сказать не мог. — Забудь об этом и надейся, что остальной мир забудет. — Как долго ты знаешь? — С тех пор, как он надел ту проклятую корону. У меня, может, и есть собственная воля, но моя судьба связана с его жизнью навечно — и это не даёт забыть, кто я такой. Тирион попытался пробормотать извинение. Слова застряли в горле. После того, что они совершили, Дарион всё ещё был связан с Королём-личом. То, что он сделал, продолжало его преследовать. Всё ещё раб. Чёрное есть чёрное, белое есть белое, и они не поменяются местами. Ты знал это. Он знал, но надеялся на лучшее. Дарион определённо заслуживал лучшего. — Не тревожься из-за мелочей. Это была великая победа для Азерота, и без тебя мы бы не достигли успеха. Чего ещё можно пожелать? — Немного счастья для тебя! Я мечтал о том, чтобы этот день стал твоим освобождением! Я молился об этом как ни о чём другом! Из-за моего стремления и твоих подвигов, я думал, что лучший конец… Дарион вздохнул. Если он и скорбел, то не по своей судьбе. Он не был эгоистичным, не пытался утешить себя после того, что совершил. — Надежды на моё спасение не было. Была только месть. Я знал это с самого начала. А ты был достоин. Я не могу просить о большем. — Стоять с тобой плечом к плечу во время штурма Цитадели было большой удачей. Быть на одной стороне с тобой… — Тирион тщетно искал верных слов. Всё, что он хотел сказать, не могло выразить переполнявшие его чувства. Быть с Дарионом на одной стороне значило многое. Многое из того, что он не мог чувствовать к бывшему слуге Плети. Он ощушал то, что было неправедным для паладина Света. Он верил в абсолютную силу и власть Света, именно Свет спас его у Ледяного Трона. Но Свет не препятствовал этим чувствам. Осознание ударило в самое сердце. — Я бы умер тысячу раз и убил тысячу падших принцев, чтобы почтить память отца. Я переживаю за него так, как не боюсь за себя. В другом мире Тирион мог бы уверенно положить ладонь на плечо рыцаря смерти, но он беспокоился, не понимая, знал ли Дарион, что такое привязанность. — Александрос был человеком чести. Он любил тебя безумно, любил сильнее жизни. Все видели: он в тебе души не чаял. Он бы гордился твоей жертвой. — Слишком легко ты забываешь о зле, восхваляя добро. Не паладинское ли это дело отделять добродетель от греха? Не должен ли ты презирать зло, когда оно здесь, перед тобой? — Было бы проще, если бы я презирал тебя…но не лучше, — он побоялся сказать больше. Дариону было бы сложно осознать правду, даже сложнее, чем Тириону. Слишком многое стояло на кону, и он не мог открыть душу. — Полуправда тебе не к лицу. — Правда будет отвратительной. — У тебя не хватит воображения, чтобы стать отвратительным в моих глазах, — Дарион словно бросал ему вызов. — Я встал на путь праведности, когда был ещё молодым, и прожил жизнь паладина. Я был одним из первых; мне пришлось стать самым сильным, самым верным ради людей, которых я обязан был защитить. Это всё, что есть у меня и что может быть. Я хочу того, чего паладин хотеть не может. Мои чувства — ошибка. Они противоречат всему, чему меня учили. Свет не отверг меня, но я отделяю добро от зла. Я знаю, что значит мораль. Но с какой стороны не посмотреть, то, чего я хочу, аморально. — И что это за грешное желание, о котором ты говоришь? — Ты, Дарион, сейчас и навсегда. Воцарившегося молчания было почти достаточно, чтобы сломить его. Смертного человека выдало бы выражение глаз, дыхание, смена позы, и он бы знал, чего ожидать. С рыцарями смерти так и не выходило. Если в Дарионе и произошло изменение, заметить этого Тирион не мог. Он был спокоен, он молчал. — Дарион… — То, чего ты хочешь, опасно. Знаешь об этом? — Думаю иногда. — Но это тебя не сдерживает, — Дарион смотрел на него оценивающе. Будь на его месте кто-то другой, взгляд показался бы хищным. — Я не знаю твоих границ, — признался он, неожиданно застыдившись. — То есть, не знаю, что ты можешь чувствовать. Любовь к отцу отличается от… — Да, я знаю отличие. Не нужно объяснять, — губы искривились в слабой улыбке. — Насчёт того, что я могу и не могу чувствовать, ничего обещать не могу. Стыд, преданность, восхищение знакомы мне. А внимание, о котором ты просишь… — Можешь сказать «любовь», Дарион. Свет не сожжёт тебя за это. — Чего ты хочешь от меня? Могу ли я дать тебе то, о чём ты просишь? В молодости был день, когда Тирион оценил свои силы. Он научился понимать последствия своих слов и действий. В старости он не потерял эту способность. Он знал, что значит быть отвергнутым. И, что более важно, он знал, что его поступок не пристал хорошему паладину. Он должен был отделить добро от зла, правду от лжи. Он должен был выбрать долг, а не счастье. Он был в аду и вернулся. Время думать ушло. До того, как он мог остановиться и пожалеть, Тирион приблизился к Дариону и прижался губами к его губам. Губы Дариона были смертельно холодными, особенно по сравнению с тирионовыми, но это не вызывало отвращения. Дарион не должен был его привлекать — этот человек был оружием, созданным для разрушения. Он сжал руки Тириона так крепко, что мог остаться синяк. Из-за неестественного холода его тела Тириона начало лихорадить. Было что-то от отчаяния в том, как Дарион вцепился в него — будто боялся быть настолько близко к живому человеку. Тирион чувствовал себя живым как никогда. И к чёрту эту мораль. — Я знаю, ты мог, — вздохнул он. — У часовни, когда тебе было видение, я понял: у тебя есть шанс на всепрощение. — Только в твоих глазах, Фордринг, — он звучал почти как влюблённый. Если кто-то мог знать его и любить его, это был Дарион Могрейн. Он зарылся лицом в рубаху Дариона, и в ту минуту в нём жила надежда. Часть его мечтала об этом со времён битвы у часовни. Быть понятым Дарионом, всматриваться в оттенки серого, чтобы увидеть за ними чистоту. Он чувствовал это сейчас — Дарион остался прежним, несмотря на смерть. Он видел юношу, которым восхищался даже как опытный командир; он видел черты сына Александроса Могрейна в сияющих синих глазах и саронитовом доспехе. Дарион был чёрным и белым одновременно. Он надеялся, что если смерть настигнет его, ему достанутся покой и всепрощение. Он жил только надеждой. И сейчас этого было достаточно.